САЙТ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ДЛЯ ПРОСМОТРА ЛЮДЯМ МОЛОЖЕ 18 ЛЕТ

×
Последние обновления (07 Ноя 2019)

heart American Schokolade "Тушь"

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
12 Ноя 2012 23:27 #16 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 11


Найти выходящее на задний двор окно оказывается не так просто, как мы с Энди предполагали. Осложняет нашу задачу и то, что копы уже заполонили гостиную, являющуюся сердцем особняка, и мы вынуждены избегать ее как чумы, потому что всех отбившихся от общего стада они вилами загоняют обратно. Это фигурально выражаясь.
Наконец, мы находим ванную с дверями на разные стороны особняка, соединяющую капилляровидные коридоры одной части дома с маленькой комнатой для просмотра фильмов в другой. В этой комнатке, как мы и ожидаем, окно выходит на задний двор. Мы беспрепятственно проходим через уборную, игнорируя лежащую без сознания в ванне девушку, и, к счастью, без особого шума распахиваем окно.
Я чувствую давно забытую нервозность, когда мы насколько возможно тихо вылезаем из окна – наш побег напоминает мне о том времени, когда я в старших классах таким же манером укрывался от глаз школьных охранников, это было намного интереснее делать, чем ходить на сами занятия.
Мы обходим дом, направляясь к его передней части и бежим к высоким воротам, окружающим особняк, чтобы спрятаться в их тени. Снаружи стоит коп, показывая дубинкой для ночного патрулирования кому за кем выезжать. Полицейские не записывают ничьих имен, они просто всех отпускают, и я снова пытаюсь понять, почему мы крадется мимо них. Уверен, мимо этого нам все равно проскочить не удастся.
Я думаю так, пока Энди не решает, что пришло время «показать мне, как нужно веселиться».
Ни с того ни с сего он прижимает пальцы к губам и резко и громко свистит, успешно привлекая к нам внимание полицейского. Затем он делает шаг вперед, показывает ему фак обеими руками и орет:
- Иди к черту, говнюк!
Его громкий хриплый крик, как и ожидается, побуждает копа броситься за нами.
Иной раз, скажу я вам, он просто…
Энди вцепляется в мое запястье и с ошеломительной скоростью тащит меня за собой к Корвету. Я отваживаюсь оглянуться на копа и вижу, что тот не преследует нас, а направляется сразу к полицейской машине. Что, конечно же, не сулит нам ничего хорошего.
Мы перепрыгиваем через дверцы в салон автомобиля, и Энди, уже с ключами в руке, в секунду заводит машину, жмет на газ и, развернув ее на 180 градусов (что напоминает мне ярмарочный аттракцион Tilt-а-Whirl, от него меня так же тошнит), гонит прочь. Это Корвет, а Корвет сделан специально для таких безбашенных парней, как Энди, и он едет охрененно быстро. Я поспешно застегиваю ремень безопасности.
Энди делает вираж, почти отрываясь двумя колесами машины от земли, и мне вспоминается ярмарка, на которой мы с моим другом Джоном решили заставить Tilt-A-Whirl кружиться насколько возможно быстро. В одну сторону и в другую… Джон был очень сильным и смог заставить эту штуковину крутиться очень быстро. После аттракциона меня вырвало прямо на дорожке, и Джон весь день потом прикалывался надо мной.
- Это все равно что напиться, - говорил я ему, защищаясь. - Когда ты пьяный, внутри полный дисбаланс, и тебя тошнит. Тут то же самое.
- Ты никогда не можешь удержать в себе алкоголь, - отвечал Джон со смехом. - Как девчонка. Только выпьешь, как тут же блюешь.
Теперь меня не рвет, как только я выпью – удержать в себе алкоголь я кое как могу – но меня тошнит на виражах, выделываемых Корветом Энди точно так же, как на том аттракционе. Еще хуже мне становится от того, что я вижу огни мигалки следующей за нами полицейской машины. И рука уже болит – каждый раз как машина делает разворот, я долблюсь ею о дверцу.
- Плохо дело, - говорит Энди, резко поворачивая на другую улицу и снова шмякая меня об дверь. - Мы не сможем отделаться от этого парня. Скоро он вызовет подкрепление, и мы будем гонять на полной скорости. А это плохо. Я уже раз участвовал в такой гонке.
- О боже, - выдыхаю я. Жаль тут нет окна, чтобы я мог побиться об него головой.
- Заткнись! Я не был тогда за рулем! - рявкает Энди, но в его голосе слышно веселье. Потом он смеется. - Но мне по любому придется скоро остановиться.
- Знаешь, - начинаю я, но мысль вылетает у меня из головы, и я на секунду замолкаю, прежде чем продолжить. - Если бы мы участвовали сейчас в шоу с полицейскими, то ты был бы одним из тех плохих парней-засранцев, которым все зрители хотят, чтобы копы надрали задницу. Сомневаюсь, что поймав нас, они будут к нам очень добры. И это из-за тебя.
- Ага. И? Хочешь гнать до Мексики? Хотя они могут перекрыть нам дорогу, а это плохо. К тому же, у меня не хватит бензина.
- Давай не будем, - предлагаю я и, вздохнув, высовываю голову, так что ветер треплет мои волосы.
Энди снова сворачивает на другую улицу, и я хватаюсь за дверь.
- Остановите машину! - предупреждает полицейский по громкоговорителю.
- Есть идя! - с энтузиазмом заявляет Энди, практически подпрыгивая от возбуждения на своем сидении. - Я сброшу немного скорость, и ты выпрыгнешь!
- О! Зашибись какая идея! - восклицаю я саркастично, и мой голос срывается на писк – видимо, от ужаса.
- Здорово!
- Постой, Энди! Зачем мне прыгать? Это самоубийство! Я шею себе сверну! - голос у меня, должно быть, как у девчонки – натянутый и визгливый.
- Зачем? Затем, что ты труслив и всего боишься! Ты даже не можешь поговорить со своей бывшей подружкой, и если что-то идет не так, просто сбегаешь. Ты всегда делаешь ноги, так что теперь я помогаю тебе сделать то же самое – сбежать от копов. А теперь прыгай, блять, из машины!
- Ты чертов псих! - кричу я ему в ответ, но почему-то (жаль я не могу это свалить на то, что пьян), отстегиваю ремень безопасности и, дрожа, взгромождаюсь на сидение, ставя одну ногу на подлокотник. Пальцами я вцепляюсь в дверь.
Я смотрю на мелькающие мимо дома, здание за зданием за зданием. Энди едет медленней, но скорость все равно, вероятно, не меньше 40-50 км. в час, и окрестности меняются намного быстрее, чем вам бы того хотелось, прыгай вы из машины.
Энди перестает замедляться и едет довольно ровно, но хотя я и уверен, что скорость сейчас меньше 30 км. в час, мне кажется, что она не меньше 60, так быстро все мелькает вокруг. Я принимаю более удобную для прыжка позу, ставя одну ногу на дверцу и все еще вцепившись в нее пальцами с двух сторон от стопы, и готовлюсь прыгнуть вниз. Затем я начинаю сомневаться.
Чем больше я смотрю, тем больше тело деревенеет – руки не отцепляются, мускулы каменеют. Я и так-то не хотел прыгать, а тут вообще перехотел. Вших, вших, вших – все мелькает передо мной снова и снова, почти гипнотизируя, и страх парализует меня. Даже если бы я и хотел сейчас прыгнуть, сомневаюсь, что смог бы. Какой там.
Но только я решаю, что зря взгромоздился сюда, потому что ни за что на свете не прыгну, и идея спуститься на сидение и иметь дело с разгневанным Энди кажется мне уже более заманчивой, чем прыжок, как машина резко сворачивает, и я лечу навстречу своей погибели, которую, почему-то ни хрена не вижу. Думаю, меня ослепил ужас.
Вам знакомо то состояние невесомости, которое длится всего какую-то миллисекунду, но до смерти вас пугает? Угу. Чертов Энди. Убью его на хуй, если не помру первым.
За этим следует удар. По расчудесной прихоти какого-то милосердного божества мне удается извернуться в воздухе прямо как какому-то очумелому коту, так что я приземляюсь на бедро, а не на голову, и кроме того, в конце прыжка встречаю не сухую, каменистую грязь, покрывающую большую часть земли в этой местности, а падаю на мягкую охапку сена, наброшенную на брикеты соломы, и смягчающую мой удар до такой степени, что, думаю, я отделался всего лишь синяками.
Хвала лошадям!
Через секунду охапка сена начинает съезжать с брикетов, унося меня за собой, и я бросаю взгляд вниз как раз вовремя, чтобы увидеть приближающийся ко мне металлический шест. Однако в этот раз у меня не получается чудесным образом извернуться.

* * *
[/b]


Мой дядя со стороны мамы – Фредди – владеет фермой на севере Нью-Мексико, простирающейся на мили и мили вокруг, куда не посмотри. Он настоящий ковбой и хотя и разбогател благодаря моей тете, его жене – дочери умершего миллионера – не дал богатству встать на пути своей любви к ранчо. Он перестал разводить крупный рогатый скот, но оставил лошадей и дни напролет разъезжал по своим владениям.
Каждое лето между учебой в школе мои родители отсылали меня к нему. Думаю, из-за того, что не могли найти детский центр, в который бы брали подростков, или просто не хотели за это платить. Или, может быть, им нравилась сама идея, что не придется лицезреть меня вечерами. В общем, они обнаружили, что могут просто спихнуть меня на дядю.
Но знаете, мне очень нравилось гостить у Фредди. Он всегда удивлялся, почему родители называли меня сорванцом, когда в его присутствии я все время вел себя образцово воспитанным мальчиком. Ему, наверное, и в голову не приходило, что причиной этому была моя ненависть к родителям и любовь к нему. По правде говоря, Фредди знает меня намного лучше, чем мои родители – думаю по чистой случайности, а, может, он больше интересовался мной. Как бы то ни было, каждый раз, когда мне выпадала возможность загадать желание, я желал одного и того же – навсегда остаться жить у Фредди, или чтобы Фредди стал моим отцом вместо моего родного отца.
«Питер, мой мальчик!» - всегда приветствовал меня он. Иногда он звал меня «Пит» или «Пити», когда я был помладше, но всегда, даже в мои подростковые годы говорил: «Питер, мой мальчик!» И я всегда молча отвечал: «Как бы мне хотелось быть твоим мальчиком. Как бы мне хотелось быть твоим сыном».
У Фредди не было детей. У его жены через год или два после женитьбы удалили матку (думаю, из-за рака), и они не могли иметь детей. Я был благодарен богу за это – думаю, если бы у Фредди были свои дети, он не любил бы меня так сильно. Он не считал бы меня «сыном, которого у него никогда не будет». Я был бы для него лишь обычным племянником, но никогда его «мальчиком». И так же сильно как я хотел быть его настоящим сыном, я всегда был благодарен за то, что по крайней мере мог стать сыном, которого у него никогда не будет. Уж лучше так, чем никак.
Сейчас я думаю, что может быть, это даже хорошо, что я не был его настоящим сыном. Возможно, он бы так же разочаровался во мне, как и мои родители.
Одним летом, когда мне было пятнадцать, я приехал на ферму вместе со своим другом Джоном. Мы с ним дружили четыре года. У меня была подружка Кэтти, я встречался с ней восемь месяцев и с ней же лишился девственности. В то время я уже интересовался парнями и собирался расстаться с Кэтти, когда начнется новый школьный год. Я вроде как влюбился в Джона, но не потому что не мог контролировать своих чувств и то, к кому испытываю их, как обычно говорят в таких случаях, а потому что хотел разозлить своих родителей и подумал, что Джон как раз для этого подойдет, так как отец все равно постоянно обзывал нас геями. Летом я еще, естественно, не знал, что осенью мы перестанем быть с Джоном друзьями.
- Питер, мой мальчик! - воскликнул дядя Фредди, хлопнув меня по плечу, когда я выпрыгнул из грузовика отца со спортивной сумкой в руке. Он наблюдал за последовавшим за мной Джоном, спотыкающимся и краснеющим, потому что тот ощущал себя так, словно его оценивают. Но он всегда в таких ситуациях заливался краской. - Ты, должно быть, Джон! Очень рад познакомиться с тобой. Питер очень высоко тебя ценит!
Я думал, что смогу научить Джона кататься на лошадях – хотя я и сам ездил на них только летом, новичком я уже не был – и давно этого ждал, но все закончилось тем, что это Фредди учил меня конной езде. Вероятно, это даже принесло мне больше радости, чем если бы было наоборот, и, уверен, дядя тоже сделал такой же вывод, но я все равно был немного разочарован. Мы катались на лошадях каждый день, и Джон быстро делал успехи. Я занимался этим годами, но через месяц стало совершенно очевидно, что он преуспел в этом гораздо больше меня.
Самое незабываемое событие произошло вечером в конце лета. Мы только что вернулись с объезда ранчо, помню, я был в приподнятом настроении. Джон, наоборот, казался замкнутым и отчужденным, но я предположил, что он просто устал. Дядя с тетей легли спать, а мы с Джоном сидели в нашей совместной комнате и обсуждали поездку на лошадях. И дернуло меня сказать:
- Будет грустно возвращаться в школу.
Джон опять погрузился в думы, наверное, о школе. Разговор на этом заглох, но Джон начал новый:
- Питер, - сказал он, - ты все еще встречаешься с Кэтти?
- Да. - Чтобы побудить его к продолжению темы я вложил в интонацию подбадривающую нотку.
- Обещаешь никому не рассказывать, о чем я сейчас тебе скажу? - после нескольких секунд молчания спросил он.
- Конечно.
- Это трудно… Ладно. Я думаю, мне… эм… мне очень нравится Кэтти. То есть, мы с ней друзья с начальной школы, и, я думаю, что влюблен в нее. Я просто надеюсь, что ты нормально к этому отнесешься.
- Нормально отнесусь к тому, что она нравится тебе?
- Ну… да.
Мне нужно было некоторое время подумать. Не о моем отношении к этому, нормальном или нет, а о всей ситуации в целом. Я был влюблен в Джона. Джон был влюблен в Кэтти. Я не был влюблен в Кэтти, и Джон не был влюблен в меня. По любому Джон выигрывал, а я проигрывал. Меня охватило собственническое чувство – полагаю, я хотел заставить его страдать, чтобы не остаться в одиночестве.
Конечно, в то время я не осознавал, что на самом деле не был ни в кого влюблен вообще, и что вся эта школьная драма совсем не стоила нервов. Но я тогда был довольно глуп. И с тех пор не особенно сильно изменился.
- Да, думаю, все нормально, - ответил я. - По крайней мере, пока ты не пытаешься ее у меня отбить.
После нашего отъезда с фермы все только ухудшилось. Джон сказал, что я должен выбирать между ним и Кэтти, и чтобы ему отомстить я выбрал Кэтти. Два месяца спустя я с ней расстался.
Я бы в любом случае проиграл, но выбрал худший способ.
Когда мы уезжали с фермы, произошло еще кое-что, и я помню это очень отчетливо. Мой отец уже приехал за нами, и я укладывал сумки в грузовик. Джон подарил Фредди подарок в знак благодарности за то, что он позволил ему погостить на ферме, и я услышал ответ Фредди:
- Джон, мой мальчик! - сказал он.
Всю дорогу домой, все четыре часа в грузовике, зажатый с двух сторон отцом и Джоном, я сдерживал слезы. Когда я следующим летом вернулся на ферму один, Фредди не спросил, почему со мной не приехал Джон.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: lenutzab, Cherka, Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
12 Ноя 2012 23:29 #17 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 12


Это, наверное, запах лошадей вызвал воспоминания о прошлом. И, может быть, смешение ностальгических ароматов вместе с сотрясением головы спровоцировало странные сны.
Большинству людей не нравится запах конюшни, но эти люди, как правило, никогда не занимались лошадьми. Тем, кто провел с ними достаточно времени, этот запах кажется таким же приятным, как и аромат ранней весны, особенно если вы давно не катались на них. Когда я чувствую запах лошадей, мне становится почти грустно. Мне до слез хочется вернуться на ранчо Фредди.
Я звоню дяде чаще, чем собственной матери. Но все равно не так часто, как надо бы.
Думаю, я был без сознания. Или, может быть, приходил в себя и снова погружался в какую-то полудрему. Как бы то ни было, очухавшись, я ощущаю не только запах лошадей, но еще и слышу скрежетание зубов и с присвистом выдыхаемый в мое лицо воздух. У меня вырывается стон, и я довольно долгое время пытаюсь сфокусировать взгляд на морде маленькой гнедой лошади – арабчаке, судя по виду – жующей сено, которое я похоже притащил вместе с собой в стойло, болезненно скувырнувшись вниз. Кстати о сене, я все еще покрыт им, но видимо большую часть с меня уже съели.
- Спасибо, приятель, что раскопал мою могилу, - бормочу я и неуклюже поднимаюсь.
Все тело ломит. Я со стоном пытаюсь выпрямиться. Голова раскалывается от боли – такой сильной я еще не испытывал никогда в жизни. Арабчак наблюдает за мной, то тут то там украдкой цепляя с меня губами сено.
Интересно, как долго я тут пролежал? Или прошло совсем немного времени или очень, очень много. Сейчас темно. Надеюсь, ночь еще та же.
Я рассеянно тянусь почесать подборок и нахожу, что щетины почти нет. Значит, ночь та же. Хотя не уверен. Этим утром я тоже не брился. Мне вообще не приходится бриться. Волосатостью я пошел в маму – другими словами, волос на теле у меня почти нет. Отец смеялся надо мной из-за того, что в старших классах школы я не брился. «Ты слишком женственен», - говорил он. Я отвечал, что просто еще молод. Но сейчас я так не думаю. Сейчас я думаю, что слишком женственен.
Звонит мой мобильный, и арабчак шарахается от меня, но, видимо, пугается не очень сильно. Моей же раскалывающейся голове резкий звонок причиняет сущие мучения. Я выдергиваю мобильный из кармана, жалея, что он не разбился при моем падении.
На дисплее незнакомый номер. Наверное, ошиблись. Я отвечаю, намереваясь послать того, кто бы там мне не звонил.
- Алло? - хриплю я.
- Хей, красавчик, как дела?
Энди. Ну конечно. Интересно, откуда он звонит, чей это номер отразился?
Затем я вспоминаю случившееся и догадываюсь, откуда он может мне звонить.
- Ты покойник, Энди, - говорю я. - Хочешь знать, где я?
- Где?
- Там, где приземлился после неожиданно поспешного расставания с твоей гребаной тачкой. Я только минуту назад очнулся.
- Оу, милый! Видишь, я же говорил, что ты выживешь.
- Ты такого не говорил.
- Хмм… ну… не имеет значения. У меня к тебе просьба.
Я рычу. Арабчик подходит и тычется своим носом мне в плечо.
- Я не буду вносить за тебя залог.
- Да, знаю, я не об этом прошу, - говорит Энди. У него, мать его, такой бодренький голос, словно «время веселья» еще не закончилось. - Я был так вежлив, когда остановил машину, что мне сказали, что я должен буду провести здесь всего лишь одну ночь. Им нужно меня проверить и все такое. Уверен, они очень удивились, обнаружив, что я трезв как стеклышко. В любом случае, думаю, я отделаюсь лишь огромным штрафом за превышение скорости, потому что неплохо пообщался с тем полицейским, который нас преследовал. Думаю, он гей.
- Ближе к делу, мать твою, Энди, - шиплю я, хватаясь за разрывающуюся от боли голову.
- Окей. Они забрали сигареты, и я умираю. Ты не мог бы навестить меня и незаметно передать мне пару штучек? И еще зажигалку, а? Я буду твоим вечным должником и больше никогда не заставлю тебя выпрыгивать на ходу из машины.
Может, это и стоит того – его условия – но все равно…
- Ты ожидаешь, что я приду к тебе пешком? Я даже не знаю, где нахожусь…
- О, черт, время истекло. Спасибо, детка, увидимся чуть позже? Пока. - Он говорит так быстро, что слова сливаются, и его «пока» слышится издалека, потому что он убрал трубку ото рта еще даже не закончив говорить. Щелчок в трубке не заставляет себя ждать.
Ублюдок. Наши отношения долго не продолжатся. И я куплю ему самые наипаршивейшие сигареты (может быть, те, от которых развивается рак), которые только смогу найти.
* * *


Полицейские разрешили пройти к Энди, едва удостоив меня взглядом. Даже ни о чем не спросили. Они бы, наверное, ничего не сказали, если бы даже у меня было перекинуто через плечо ружье.
Их только одно интересует, вернее, интересует это одного копа – думаю, именно он преследовал нас. У него совершенно невзрачная внешность и абсолютно незапоминающиеся черты лица, так что он мог и не быть тем полицейским, но он странно смотрит на меня, сводит вместе брови и спрашивает:
- Это ты выпрыгнул из машины?
- Какой машины? - И, черт, как гладко я это выдал. Думаю, ничего более убедительного в своей жизни я еще не говорил. И, кстати, я сейчас не ехидничаю.
Похоже, копа ответ удовлетворяет. Он пожимает плечами и открывает тюремную решетку.
Я вижу Энди в конце коридора с камерами, прислонившегося к прутьям, как это делают уголовники, и вяло свесившего в проход руки. Заметив меня, он как ненормальный, машет мне рукой. В соседней с ним камере сидит парень – грубоватого, панковского вида чувак с фингалом и разбитой губой – который скисает, видя, что пришли к Энди, а не к нему.
Я подхожу к ним и, вздохнув, кидаю Энди в лоб пачку сигарет. Та отскакивает от прутьев и падает ему в руки. Его пальцы сжимаются вокруг пачки, и по лицу расплывается широкая улыбка.
- Бог ты мой! - кричит он, тут же разрывая упаковку и вытаскивая сигарету. Дрожащей рукой он бережно сует ее в рот и вздыхает от облегчения, еще даже не прикурив. - Люблю тебя, Питер.
- Твоя любовь безответна, - говорю я, поднося зажигалку к сигарете. Прикуривая, он смотрит на меня с бескрайней благодарностью.
- Я знаю, что ты это несерьезно, - быстро отвечает он и, сделав долгую затяжку, закрывает глаза – должно быть, от чистого наслаждения. Он почти так же выглядит занимаясь сексом.
Я бросаю взгляд на парня, который ссутулившись топчется рядом с решеткой, разделяющей его камеру с камерой Энди. Теперь, когда я могу рассмотреть его поближе, я вижу, что он больше смахивает на скинхеда, чем панка – побритая голова, закатанные джинсы, красные подтяжки. Он не отрывает глаз от Энди, и я пару секунд не могу понять, почему.
- Эй, - говорю я, привлекая его внимание к себе и показывая жестом на сигареты в руках Энди. - Хочешь одну?
- Да, это было бы здорово! - восклицает скинхед, смотря на меня так, будто я Иисус Христос. Я бросаю ему зажигалку, затем прожигаю взглядом Энди, пока он не сдается и не вытаскивает одну сигарету.
- Где твоя машина, Энди? - спрашиваю я, отходя от решетки, чтобы прислониться спиной к противоположной стене.
- На штрафплощадке, полагаю, - невозмутимо отвечает Энди. - Черт, это мне реально в копеечку влетит.
- Может, тебе стоило подумать об этом, прежде чем делать подобное, - мрачно замечаю я.
- Эй, ты должен быть мне благодарен, - возмущается он, тыча в мою сторону сигаретой. - Это благодаря мне ты сейчас не в этой же камере.
- Ага, точно! Если бы не ты, то я бы вообще не попал на эту дурацкую вечеринку!
- Я тебя спас!
- Ты заставил меня прыгать на ходу из машины!
Энди начинает хохотать, и я удивляюсь: как у него могут быть такие белые зубы, когда он курит? Наверное, он их отбеливает.
- Тебе надо было видеть того копа, - говорит Энди, перестав ржать. - Он так взбесился. Спрашивает: «Куда, черт побери, подевался твой друг? А?» И весь такой из себя мачо, со своей дубинкой. Словно, я мог испугаться, что он меня ей побьет.
- Он и мог бы. Раньше такое случалось.
- Ага, а потом бы я всем рассказывал, что меня как-то до смерти избил коп. Слушай, а где ты спрятался? Они искали тебя, но найти не смогли.
- Я же сказал тебе – вырубился в каком-то чертовом стойле. Я не хило приложился головой. Уверен, у меня сотрясение.
- Не, у тебя нет сотрясения. Не беспокойся.
Я раздраженно вздыхаю.
- Ты придурок! Это все твоя вина, и я не собираюсь тебе помогать.
- О, но у меня к тебе только одна малюсенькая просьба! Ну я же спас твою задницу от копов!
- Ты жертвовал моей жизнью, спасая меня от копов!
- Ты все еще жив.
Я снова вздыхаю.
- Слушай, Энди…
Но он меня перебивает:
- Мне просто нужно, чтобы ты заехал за мной утром. Пожалуйста? Я не смогу так сразу оплатить штраф за машину.
- И как ты себе это представляешь? Мне пришлось идти сюда на своих двоих, знаешь ли. Внедорожник припаркован у моего дома.
- Но это же не так далеко.
- Твой дом тоже недалеко. Иди домой пешком, мне плевать!
Злобно зыркнув на него еще раз, я стремительно иду прочь. Скинхед молча провожает меня взглядом, а Энди громко зовет меня, вопя и крича во всю глотку и пытаясь привлечь мое внимание. Я его игнорирую.
Мне жаль скинхеда, ему придется провести рядом с Энди целую ночь.
* * *

С час я стою с протянутой рукой у магазина (не того, где работаю), попрошайничая, прежде чем у меня получается набрать доллар – мне нужны деньги на автобус. Я каким-то образом умудрился оставить бумажник дома или, что вероятнее всего, где-то недалеко отсюда в охапке сена. Все-таки надеюсь на первое. И я все еще весь в этой гребаной соломе – она на волосах, на одежде – везде – и это меня бесит. Хочется чесаться. Пассажиры автобуса смотрят на меня как на ненормального.
Ну вот, теперь я один из этих странных автобусных людей. Ими забит любой общественный транспорт, и они всегда плохо пахнут. Уверен, я сейчас тоже. И из меня отовсюду торчит солома. Понятия не имею, насколько грязное у меня лицо. Вскоре мне все это надоест, и я с пошленькой улыбочкой на лице начну пялиться на молоденьких школьниц. Или, если мне захочется показаться явным извращенцем – на молоденьких школьников.
Интересно, что подумал полицейский, когда я зашел в участок? «Этот чокнутый весь в соломе». Наверное, так он подумал. Может быть, поэтому один из копов предположил, что это я выпрыгнул из машины. Я вообще удивлен, что он купился на мою ложь. А может, он и не поверил мне, а просто не захотел вешать на себя лишнюю работу, занимаясь моим арестом.
А я-то решил, что был неподражаем.
Интересно, а что подумал обо мне скинхед?
Я быстро добираюсь до дома и нахожу спрятанные в кармане ключи. Это дает надежду на то, что я действительно случайно оставил бумажник дома. Я решаю не грузиться сейчас этим и не искать бумажник, скидываю с себя одежду и забираюсь в кровать. Видимо отключка в несколько часов в стойле не рассматривается моим мозгом как «отдых». Я с ним согласен, к слову сказать. Не думаю, что в ближайшее время мне выпадет еще один шанс сигануть из машины, а если Энди будет меня заставлять, я его брошу.
Но лучше ему этого не делать – я ведь купил сигареты, даже если они и были из тех, что супер-быстро-приводят-к-раку-легких. Ему они, скорее всего, понравятся этим еще больше. Они же более опасные, ну или он придумает еще какую глупую хрень.
Только мне удается погрузиться в забытье, как меня будит резкий звонок, напоминая об ужасной головной боли. Сейчас, должно быть, около десяти или одиннадцати вечера, и на улице темно хоть глаз выколи. Я тянусь к мобильному и со вздохом открываю крышку.
- Алло?
- Питер.
Я ожидал услышать Энди. Но это не он. У меня уходит некоторое время на то, чтобы по голосу понять, кто звонит, а когда я понимаю, то вскакиваю так быстро, что голова начинает кружиться.
- Мама? - потрясенно – насколько это вообще возможно в моем состоянии – спрашиваю я.
- Я звоню сказать об отце, Питер, - говорит она, даже не отвечая мне, словно и так очевидно, что это она, и словно то, что она мне звонит – обычное дело.
И, конечно же, она звонит из-за отца. Первая моя мысль: «Ура, он помер!»
Потом я думаю: «Черт, теперь придется переться на его похороны».
- У него был инфаркт. Тяжелый. Я думаю, тебе надо приехать в больницу, - объясняет мама, но по ее тону ясно, что на самом деле она приказывает мне туда приехать. Таким же тоном она приказывала мне убраться в комнате, когда я был помладше.
Следующая моя мысль: «Ты за меня кварплату не платишь, значит, и я не обязан тебя слушаться».
- Я занят, мам, - резко отвечаю я. - Мне надо идти. Позвони, если он умрет.
Нажимаю на отбой. И думаю: «По-моему, я был немного холодноват с ней». Но этого уже не изменишь.
Я вырубаю телефон, чтобы она не смогла перезвонить и прочитать мне мораль. Затем натягиваю на себя одеяло и снова погружаюсь в дрему.
Мне опять снится сон о лошадях. Но в этот раз он все-таки больше о лошадях, чем о Джоне. Кажется, в нем есть Дэн, но он не в главной роли, если можно так сказать. Дэн не оставил в моей памяти глубокого следа, и я знал его всего ничего. Он был тупицей.
Он убил себя, насколько я помню. Я не чувствую себя виноватым. Вроде он не говорил, что я в чем-то виноват. Думаю, он сделал это из-за того, что его бил отец.
Я бы не покончил с собой, если бы меня бил отец. Мне кажется глупым заканчивать жизнь самоубийством. Все что ему нужно было сделать – пойти к школьному психологу-консультанту и похвастаться парочкой синяков. Служба по защите детей тут же бы набросилась на его отца, как муравьи на кусок сахара.
В моем сне я еду верхом на маленьком шотландском пони с фермы Фредди, но я слишком высокий и ноги волочатся по земле, цепляясь за разные кусты. Вороная лошадь Энди намного выше моего пони (она возвышается над нами, но при этом мы с Энди едем почему-то вровень), и он выделывает на ней разные трюки – к примеру, стоит на руках, держась за седло, и крутится из стороны в сторону. Мы едем слишком быстро для его этих выкрутасов, и я пытаюсь замедлить ход своей лошади, чтобы лошадь Энди тоже не спешила, но пони боится чего-то позади нас и не перестает бежать.
Думаю, пугает ее Дэн, скачущий на лошади по другую сторону от меня и тоже пытающийся вольтижировать. Но он не может этого сделать, потому что приклеился к седлу (в буквальном смысле). И он страшно завидует Энди.
Таким вот я помню Дэна. Кротким, завистливым и очень тихим. Его слишком сильно волновало мнение окружающих, и он был липучкой, как все надоедливые люди, у которых нет друзей. Стоило мне чуть обратить на него внимание, как он прицепился ко мне и не оставлял в покое. Еще он был страшным, с короткими каштановыми волосами, веснушками и крысиным носом. В толпе он был незаметным, и его лицо легко забывалось. Я заметил его существование только по одной причине – он был моим напарником на лабораторных занятиях. И то я заметил его только через полгода.
Бедный Дэн. Я даже по нему не скучаю.
- Хей. ХЕЙ!
Я так внезапно выпадаю из сна, что не могу понять, где нахожусь. Некоторое время я просто таращусь, а потом до меня доходит, что я дома. На секунду мне представляется, что я зацепился ногой за какой-то куст и свалился с бедняжки пони.
Я переворачиваюсь и впериваюсь взглядом в два огромных черных глаза. У меня вырывается сдавленный вскрик.
- Самое время проснуться. Прости, я тебя напугал? - губы Энди расплываются в садистской ухмылочке.
- Энди, - выдыхаю я, зарываясь лицом в подушку. - Какого черта ты тут делаешь?
- Ты дверь не запер.
Он замолкает, смотря на меня глубоким, жадным взглядом, а затем подлезает ко мне под одеялом поближе. Он все еще одет, а я только в боксерах. Энди улыбается, и я чувствую его холодную ладонь на своем плече.
- Не могу поверить, что ты не подбросил меня до дома.
- Да меня самого никто не подбросил до дома! - возмущенно восклицаю я, раздраженный тем, что он все еще талдычит об этом.
- Но ты мог вернуться за мной.
- Я, блять, тебе не слуга!
Должно быть, я насупился. Ему это, естественно, нравится. Энди смеется, придвигает свое лицо ко мне и касается моего носа своим. Подняв руку, он подсовывает ладонь под мой затылок.
- Я не хотел, чтобы ты ощущал себя так, - мягко говорит он, улыбаясь.
- Как еще я могу чувствовать себя со всеми твоими «сделай то, сделай это», - бормочу я, и делаю попытку откатиться в сторону, но он удерживает меня и снова смотрит тем же глубоким, чувственным взглядом.
И тут я понимаю, о чем он думает. В его глазах страсть.
- Сколько сейчас времени? - рассеянно спрашиваю я, глядя в его глаза.
Он моргает.
- Двенадцать, думаю. Или час.
Через неплотно прикрытые шторы просачивается свет, так что он имеет в виду, что сейчас час дня. А значит, я спал довольно долго.
И он все еще смотрит на меня этим своим взглядом. Похоже, он боится. Вздохнув, я вытягиваю шею и легко касаюсь его губ своими. Он пытается углубить поцелуй, но я отстраняюсь.
- Мог бы сначала одежду снять, если пришел за этим, - шепчу я, начиная расстегивать его рубашку.
Он смущенно смеется и садится, чтобы снять ее с себя.
- Мог бы, но я не знал, злишься ты на меня или нет. Мне не хотелось выглядеть совсем уж дураком, когда ты меня отвергнешь, - объясняет он, отбрасывает рубашку в сторону и снова ложится в постель.
Я забираюсь на него и кладу голову ему на плечо, Энди обвивает меня руками, прижимая к себе.
Думаю, я напрягаюсь только потому, что не привык, чтобы меня так обнимали, но Энди чувствует это и еще крепче сжимает в своих руках.
- Что-то не так? - почти шепотом спрашивает он.
Я отрицательно качаю головой и освобождаюсь из его рук, чтобы снова поцеловать.
- Ничего, - говорю я, хватаю Энди за плечи и переворачиваюсь, укладывая его на себя.
Его руки ныряют под мою спину и снова обхватывают меня, обнимая.
- Тебе не нравится это? - спрашивает Энди, утыкаясь носом мне в шею. - Мне встречалось совсем немного людей, которым бы это не нравилось.
- Но встречались же? - замечаю я. Мне не хочется слышать о людях, которых он обнимал так же, как меня. Я хватаю Энди за волосы, потому что это бесит его, и поднимаю его голову. Он смотрит на меня затуманенными глазами, как будто очень устал. Я нежно глажу пальцами его лицо, а потом наклоняюсь вперед и целую, лишь слегка касаясь губами, как и раньше. - Ты должен быть нежным, хорошо? Все-таки я из-за тебя недавно выпрыгнул на ходу из машины.
Прежде чем он успевает усмехнуться, я притягиваю его к себе и целую намного жестче, чем до этого.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Cherka, Wallflower, Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
12 Ноя 2012 23:37 #18 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 13


Прежде чем все станет хорошо, все станет еще хуже. Но если подумать об этом, то сначала-то все хорошо, а уж потом все становится хуже. Но перед тем как все становится хорошо, обычно все просто прекрасно, и именно это «прекрасно» становится хуже и тогда получается «хорошо», после чего все снова становится хуже, чтобы потом опять стало «хорошо».
Уф, не имею ни малейшего, мать его, понятия, сколько сейчас времени. И Энди был неправ… в чем-то…
На улице темно. Это там темно или тут темно? О, какая глубокая мысль.
Я нашел свой бумажник. Прямо здесь, на тумбочке рядом с кроватью.
Оууу… Голова просто раскалывается.
Может, это шторы закрыты? По-моему, они были задернуты. Или, может, на улице идет дождь…
Дождь идет, просто льет, старик храпит порой…*
Энди страсть какой жаркий. И я говорю о температуре его тела. Мне хочется отпихнуть его, а еще мне хочется поиграть в видеоигры. У меня осталась приставка? Не помню.
Я точно помню, как играл на Нинтендо в Sonic the Hedgehog*. Но мне было тогда восемь или около того. Я тогда еще был похож на пацана.
А сейчас у меня не очень-то пацанский вид, да? Я даже ни капли не мужественный. Я просто похож на...гея…
Думаю, если бы я сейчас сыграл в видеоигру, то у меня бы разболелись глаза.
Он спать пошел…
Если я что-то в этой жизни ненавижу, так это статическое электричество.
- Люди - чужие, когда ты чужой им, их лица уродливы - ты одинок…*
Энди был неправ. В чем-то… не помню, в чем. Но знаю, что он был неправ. Вот я только секунду назад об этом думал. Он в чем-то был неправ. Секунду назад, я наверное знал, в чем именно.
Черт, моя голова…
Какого хрена Энди спит в моей кровати. Он же чокнутый. Ему вообще доверять нельзя. Неудивительно, что у него нет друзей. Нет… погодите-ка…
Это у меня нет друзей.
И ушибся башкой, и утром встать не смог! Так в песне поется? А вот еще одна:
Дождик, дождик, проходи. В дни другие ты пойди*. Здесь мы эту песню не поем. Мы никогда не хотим, чтобы дождь проходил, потому что тут у нас пустыня, и если дождь пройдет, то раньше чем через год не вернется.
- Лица в ливне мелькают, когда ты чужой…
Он ударился башкой, ударился, а не ушибся. Думаю, я ударился головой, потому что она, блять, лопнет сейчас от боли…
Как, мать вашу, я оказался в ванной? Тушь Синди. Синди сегодня приходила? Нет. Я ее бросил, чтобы встречаться с Дэном. Нет, не с Дэном. Дэн же помер.
Постойте-ка, это же случилось годы назад. Где Энди?
Энди забыл, что я украл его цепочку с кулоном. Они в ящике моего стола.
Ибупрофен. Он разрушает печень. И хуже тайленола. Так говорят. Но я считаю, что в нем тоже есть что-то плохое. К примеру, он может разжижать мозги, или еще что. Может, он вредит почкам. Или сердцу. Или другим важным органам.
Может быть, яичкам. А они очень важны.
В седьмом классе на уроках по здоровью в нашей группе была девочка, которую звали Кортессой. Бедняжка. Мы ее звали Тес-Тес*.
Еще был Генри, или Хрен-Ли. И Вильям, или Освободитель Вилли.
В средней школе было отвратно.
Я ложусь, прислоняясь к ванне. Пол холодный. Темно. В голове пульсирует боль, отбивая какой-то определенный ритм. Медленный, низкий ритм хип-хопа. Мое сердце должно биться так медленно?
Мой отец смотрел реслинг и футбол. Мне кажется, он всегда на что-то злился. Он любил пиво.
Мне пиво не очень нравится. И пить мне не очень нравится. Я напиваюсь, только когда меня на это подбивают.
Это напоминает мне о D.A.R.E.* Программа обучения сопротивлению наркотической зависимости. У меня осталась футболка с их логотипом – они дали размер XXL, так что она мне все еще впору. Мне нравится ее носить.
А еще я был бойскаутом. Только вот отец забрал меня из этой организации из-за того, что командир группы пригрозил меня оттуда выкинуть. «Он такой придурок!» - плакал этот парень. Должно быть, я довел его до слез. Отец в наказание запер меня на два дня в ванной и подкармливал, подсовывая под дверь куски хлеба.
Мне нужно лечь в постель. Как я вообще оказался в ванной? И где ибупрофен?
- Когда ты чужой, когда ты чужой, когда ты чужооооой!
Край у ванны не очень-то удобный.
- С тобой все нормально? - спрашивает Энди.
Я поднимаю на него глаза. Он стоит вверх тормашками.
Дождик, дождик, проходи… Нет, это неподходящая песня.
Дождь идет, просто льет…
… Эту я уже пел. А как насчет этой:
- Люди - чужие, когда ты чужой им, их лица уродливы - ты одинок. Вот это хорошая песня.
Отец сказал, что Ред болен. Я люблю Реда.
Бац, бац, бац! Как ковбой. Бац, бац!
- Я отвезу тебя в больницу, - говорит Энди.
- У меня нет медицинской страховки, - отвечаю я.
- Я отвезу тебя в университетскую больницу, - говорит он.
- И эту я не потяну, - отвечаю я.
Прежде чем все станет хорошо, все станет еще хуже. Должно пройти какое-то время, прежде чем станет действительно очень больно.
«Добро пожаловать во Вьетнам», - сказал бы старый ветеран.
Я тогда не знал разницы между ветеранами и ветеринарами. Эти слова почти одинаково звучали. Так что в детстве я думал, что лишенный нескольких конечностей старик был каким-то сумасшедшим врачом.
«Парень! В твоем возрасте я отстреливал в джунглях узкоглазых!» - говорил ветеран, тыча в меня своей рукой-обрубком без пальцев. В то время мне было… семь, по-моему. Может, и меньше.
- С тобой все нормально? - спрашивает Энди.
Я поднимаю на него глаза.
- Приготовлю тебе суп, - говорит он.
- С тобой все нормально?
- Я не хочу суп, - отвечаю я. - Люди чужииие, когда ты чужой им…
Я помню лишь несколько строк из этой песни.
- Ты был неправ, - говорю я ему. Голова раскалывается.
Боже, Джон, ты слишком раним. Я бы на твоем месте просто порвал с ней.
«У меня есть пистолет сорок пятого калибра, который я купил на выставке оружия в Мексике», - сказал Энди.
- Я заплачу за твое лечение, - говорит Энди. - Тебе нужна помощь.
- Оплати штраф за свою машину, - отвечаю я. - Со мной все в порядке.
И я смотрю в дуло пистолета сорок пятого калибра…
«Папочка купил новый пистолет…»
«Тронешь пистолет, и ты труп!» - сказал мой отец.
Но у Джона было такое радостное лицо.
«Ты так сильно любишь лошадей, да?» - спросил отец. - «Так и не заметишь, как начнешь играть с куклами Барби. Не лезь к своей матери».
Того ветерана застрелили – старик попытался изнасиловать какую-то девушку. Полицейский сказал, что отец вел себя халатно, разрешив детям крутиться вокруг ветерана. Но, кажется, мою маму он в этом ни капли не винил.
Мама была красивой, пока не стала принимать лекарства.
Никогда еще у меня так безумно не болела голова.
Не помню, каким я был до того, как начал баловаться наркотой. Я выкурил первый косяк в шестом классе. В девятом я впервые употребил ЛСД.
- Чего ты распелся? - раздраженно спрашивает Энди.
Я не очень хорошо помню… ту поездку. Потом они говорили, что я пытался их убить. Говорили, что я заявил, будто они пытаются меня съесть. Помню только, что очухался привязанным к столбу.
Бац, бац! И голова вдребезги – взрывается кроваво-красной массой из крови, осколков черепа и мозгов. Бац, бац! Шлеп, шлеп!
Я слышал, парень, создавший Teenage Mutant Ninja Turtles*, был наркоманом. Это многое объясняет, да? Я к тому что, какого хрена? Кто, мать вашу, может додуматься до такого? Это как… окей, представьте, что у вас есть черепашки. Просто подумайте об их особенностях – тихие, известные своей медлительностью, жалкие маленькие амфибии, у которых в жизни только одна цель – спариться и спрятаться в свои крохотные панцири. А тут мы получаем ниндзей! Бум! Еще облучим их, чтобы у нас получились мутанты! Пуф! Теперь у нас супер классные черепахи, и давайте для пущей радости сделаем их подростками! Вау!
Чертовы хиппи.
«Только не смотри мне в лицо. А то полюбишь это навсегда».
Я нарушил правило.
«Это наш наркотик».
- Я сказал, что не хочу суп!
А рамен это суп?
Ох уж эта Хло со своим дурацким макияжем. Глупая депрессивная девчонка. Она все время выглядела счастливой. Лучше бы я не приходил в тот день в магазин. Они бы все равно рано или поздно прислали мне чек на зарплату по е-мейлу.
Это все из-за проблем с подружкой.
«Подожди неделю, может две. Я уверена, ты поймешь, что нужно сделать, чтобы меня вернуть».
Нужно было начать встречаться с Хло.
Боль какая-то выматывающая, не дающая думать. Она пульсирует в голове, долбит, накрывает. И не проходит. Я принял ибупрофен? Не могу вспомнить.
Педик Сэм.
«Конечно», - сказал он.
«Она моя!» - закричал Энди.
Интересно, как бы повел себя Джон, если бы я пригласил его на свидание? Он так никогда и не узнал. Никогда. Я ему ничего не сказал и уже не скажу. Сейчас об этом без толку говорить.
Не могу никак о нем забыть.
«Ты никогда не можешь удержать в себе алкоголь».
«Заткнись, Дэн, - сказал я. - Я бы никогда не трахнул такого уродца, как ты».
«Я люблю тебя, Питер», - сказала Синди.
А Энди мне когда-нибудь говорил эти слова?
Говорил. Но мимоходом. В шутку.
«Люблю тебя, Питер». - Так он сказал. И я ответил, что его любовь безответна. Но это была шутка, и с его и с моей стороны.
И я, не задумавшись, засуну ствол в глотку Санчо…
- Думаю, тебе все же надо в больницу.
- Я не потяну ее.
- Лучше деньги заплатить, чем помереть. Я отвезу тебя в клинику.
- Они меня там убьют.
- Перестань петь!
- Мне не нужно в больницу.
Я любил дядю Фредди, но не очень любил его жену. Думаю, она завидовала моим родителям, потому что я был ребенком, но не был ее ребенком.
«Не могу дождаться, когда ты уедешь домой, - как-то раз сказала она. - И надеюсь, следующим летом ты не вернешься».
Он словно сошел с рекламы автомобилей.
Бедняжка. Бедняжка Гарри.
И Марк тоже хорош. Я не хочу трахать Клариссу. Мне нужно принять что-нибудь от головной боли, не могу ее больше терпеть, она меня выматывает; но я помру, если встану.
«Я видел, как ты целовался с Реймондом», - сказал дядя Фредди.
«Я не целовался с ним, - ответил я. - Рей же на десять лет старше меня».
«Я видел вас», - настаивал Фредди.
«Это ничего не значит, - сказал я. - Не говори отцу. Пожалуйста, не говори!»
«Не скажу, - ответил дядя. - Но чтобы этого больше не повторялось, хорошо?»
Энди целует меня в висок, желая избавить от боли.
«Ты отвратителен», - с неприязнью сказала жена Фредди.
Рей был первым парнем, с которым я целовался. Он был конюхом на ранчо Фредди.
Вторым парнем, которого я поцеловал, был Дэн. Энди был третьим.
- Люди - чужие, когда ты чужой им, их лица уродливы…
Yo quiero taco*.
«Наслаждаешься, Питер?»
Еще бы, ублюдок ты такой. С Мистером-Трахающим-В-Задницу-Говнюком-Незнакомцем! Энди Родригесом.
«Я Энди, новый бойфренд Питера».
- Я говорю, перестань петь, Питер! - восклицает Энди.
- Я люблю тебя, Энди.
- У меня нет хрустального шара…*
- Разве ты не говорил, что у меня сексуальный голос? - спрашиваю я.
- Скажи это еще раз, - требует Энди.
- Не могу дождаться Рождества, - говорю я.
- Сейчас ноябрь, - отвечает он.
Октябрь, ноябрь, декабрь.
- Сейчас уже почти декабрь, - говорю я.
- Ни фига. Еще даже День Благодарения не прошел.
- Без единой достойной причины принять то, как все изменилось…*
- Сколько времени? - спрашиваю я.
- Без двадцати семь, - отвечает Энди. - Сделаю тебе суп.
- Не хочу суп.
- Ты меня прям удивил.
Я стоял перед всем классом, и учительница по праву молча смотрела на меня. Все ученики болтали.
«Представь свой билль», - сказала она.
«Я не знаю, с чего начать», - ответил я.
«Назови себя, скажи, какой штат представляешь и зачем ты здесь».
«Меня зовут Питер, - начал я, когда все замолчали. - Я представляю штат Непонимания, и я здесь для того, чтобы остановить проникновения фашизма в публичные школы, который внедряется учителями, являющимися тайными агентами СС».
- Я вернусь через пять минут, обещаю, - говорит Энди. - Не вставай. Оставайся в постели. Я сейчас вернусь.
«Ты что притих, Питер?» - спросил Фредди.
- Это хорошее средство, - говорит Энди. - Я помогу тебе выздороветь.
Кажется, если бы я отрезал себе голову, мне не было бы так больно, как сейчас. Но это глупо.
«Ты снова подрался? - спросил отец. - Вот это мой мальчик!»
- Скажи это еще раз, - просит Энди.
- Что?
«Питер, мой мальчик!»
- Ты бредишь, - говорит Энди.
- Ничего подобного. Я просто не могу сконцентрироваться, - отвечаю я.
«Твой друг Дэн покончил с собой вчера ночью», - сказала психолог-консультант. Она была в возрасте. Носила юбку, оголяющую ноги. Вы же знаете, какие у пожилых людей ноги. Все в целлюлите и противные. Ей следовало носить брюки.
«Он не был моим другом», - ответил я.
- Тебе лучше? - спрашивает Энди.
- Если бы у тебя так сильно болела голова, то ты бы тоже сконцентрироваться не мог.
«Думаешь, так легко отделаешься? Иди откапывай его!» - кричал мой отец.
«Это вышло случайно», - говорил я.
«Я сказал тебе не трогать его! Хватит рыдать, жалкий трус!» - кричал отец.
«Это вышло случайно. Я не хотел».
«Прости, Питер», - сказал Джон, но я не в силах был ничего ответить.
- Люди - чужие, когда ты чужой им…
Уверен, это отец его убил, а потом создал видимость, что это суицид.
«Иди откапывай его, или я ударю тебя этой лопатой!» - кричал отец.
Только ударь, и я врежу тебе в ответ. Я всегда так думал. Он ни разу меня не ударил.
«Я выбью из тебя всю дурь», - говорил он.
«Валяй! - кричал я. - Бей меня! Побей так сильно, как только сможешь! Я стерплю любую боль, а потом наконец выберусь отсюда!»
Он так меня никогда и не ударил.
«Иди откапывай его!» - орал он.
Все что я мог – дрожать и плакать.
«Прекрати!»
- Перестань петь! - говорит Энди.
- Эта песня застряла у меня в голове, - отвечаю я. - Я думал, тебе нравится мой голос.
- Ты это уже говорил.
- Я не могу сконцентрироваться.
- Я отвезу тебя к врачу.
- Нет.
Очень темно. Солнце уже село? А может оно еще не взошло.
- Если тебе станет хуже, я отвезу тебя в больницу.
Сейчас и так уже хуже. Теперь все может стать только лучше.
- Засыпай, - говорит Энди.



Дождь идет, просто льет
Старик храпит порой,
Он спать пошел и тресь башкой
И утром встать не смог.

- детский стишок.

Sonic the Hedgehog - серия видеоигр в жанре платформера, разработанная внутренней командой Sonic Team компании Sega.

Люди - чужие, когда ты чужой им,
Их лица уродливы - ты одинок.
Женщины дряни, когда ты не нужен им,
И трудно идти по изгибам дорог.

Когда ты чужой,
Лица в ливне мелькают.
Когда ты чужой,
Твое имя не знают.
Когда ты чужой,
Когда ты чужой,
Когда ты чужой.

- «Чужие люди» - песня Джима Моррисона.

Дождик, дождик, проходи. В дни другие ты пойди - детская песенка.

testes – яички

D.A.R.E. - Drug Abuse Resistance Education -программа обучения сопротивлению наркотической зависимости. - Drug Abuse Resistance Education

Teenage Mutant Ninja Turtles - серия видеоигр, разработанных по мотивам одноимённого франчайза, включащего комиксы, мультфильмы, кинофильмы, игрушки и другие продукты.

И я смотрю в дуло пистолета сорок пятого калибра… - слова из песни «45» группы «Shinedown».

И я, не задумавшись, засуну ствол в глотку Санчо… - слова из песни «Santeria» группы «Sublime».

Yo quiero Taco - Я хочу тако.

У меня нет хрустального шара… - слова из песни «Santeria» группы «Sublime».

Без единой достойной причины принять то, как все изменилось…
- слова из песни «45» группы «Shinedown».

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
12 Ноя 2012 23:39 #19 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 14


Я просыпаюсь на холодном полу в ванной. Не помню, как сюда пришел. Но… не могу сказать, что много чего помню.
Вся квартира пропахла каким-то спертым, болезненным запахом. Вероятно, это означает, что я пахну точно так же. Такой «аромат» обычно исходит от тебя тогда, когда ты целый день валяешься в кровати. А потом волочится за тобой как какой-то мстительный дух.
Понятия не имею, сколько сейчас времени. Хрен с ним со временем. Я понятия не имею, какой сегодня день. Последнее что я помню – как летел башкой вперед из машины Энди. Еще есть смутные воспоминания о кладбищах, тюрьмах, и какой-то старушке, делящейся со своей розовой тявкающей карманной Чихуахуа сахарной ватой. Хотя это могли быть и сны. Нужно позвонить Энди.
К несчастью, я обнаруживаю, что мобильный полностью разрядился. Я оставил телефон включенным на кто-его-знает-сколько-длилась-моя-отключка времени. Поставив его на подзарядку, я иду в свою спальню-гостиную, где нахожу постель без простыней (видимо, я их скинул на пол). На прикроватной тумбочке лежит записка:
«Хей, красавчик. Прости, я должен был уйти на занятия. Я позвонил на твою работу и сказал, что ты попал в аварию и у тебя сотрясение мозга. В холодильнике остатки супа. И мне плевать, что ты по этому поводу думаешь, но пол ванной ничуть не комфортней твой постели, поэтому не ходи туда. Позвони мне, хорошо? Энди».
Вздохнув, я кладу записку обратно на тумбочку и, игнорируя совет Энди, возвращаюсь в ванную, включаю свет и поворачиваюсь к зеркалу.
И, блять, вся правая сторона лица у меня, мать его, желтого цвета! А огромная, раздутая шишка вверху лба отвратно черно-фиолетовая. Правый глаз тоже оттенен красным и черным, но по крайней мере не заплыл. Выглядит ужасно. Коснувшись века, я морщусь – не так уж и больно, обычный синяк, но, думаю, болезненную реакцию вызывает один только его вид.
Я принимаю наверное самый быстрый душ в своей жизни; вода ледяная, словно, мать ее, из Антарктики, и ни фига не нагревается. В другом состоянии я бы ни за что не стал принимать душ под такой водой, но мне кажется, что если я еще немного подожду, то грязный пот начнет лить с меня, словно Ниагарский водопад.
Когда я выхожу из ванной, мой мобильный уже достаточно зарядился, чтобы им можно было пользоваться. Я включаю его. Семь новых голосовых сообщений.
Я раздумываю, слушать их или нет, но затем решаю, что должен это сделать, так как выпал из реальности на неопределенное количество времени. Я быстро нажимаю на нужные цифры.
- Питер, это мама, - начинается первое сообщение, и я судорожно сглатываю. Не надо мне было их слушать. - Я хотела поговорить с тобой о том… что ты сказал о… своем отце. Я знаю, вы не были очень близки в последнее время… или… вообще когда-либо… Но, знаешь, он же все-таки твой отец… и…я думаю, ты должен относиться к нему с уважением…
Она замолкает, и наступает полная тишина. Даже не слышно помех в телефоне. И я, хоть убейте меня, не могу вспомнить, о чем, черт возьми, она говорит. Что я на этот раз сказал о своем отце?
- Ты же знаешь, что я люблю тебя, Питер, - продолжает мама натянутым голосом, словно в любую секунду готова расплакаться. - Перезвони мне, пожалуйста. Пока.
Сообщение заканчивается щелчком в трубке, и механический женский голос спрашивает, хочу ли я его удалить. Хочу. И с большой охотой. Не собираюсь перезванивать матери. Если захочет, сама перезвонит.
На втором сообщении кто-то просто повесил трубку. Третье начинается короткими помехами, а потом раздается голос Энди.
- Хей, Питер. У меня перерыв. Хотел узнать, стало ли тебе лучше? Прости, но сегодня вечером я прийти не смогу. Ты там, пожалуйста, не умри без меня. Так что… эм… пока.
Это вчерашнее сообщение.
Следующие три от Марка, как обычно. Я их все удаляю. Последнее от Энди – сегодняшнее (согласно голосовой почте):
- Хей, Питер, звоню, чтобы проверить, что ты там не умер. И, кстати, не могу этого узнать, потому что ты не отвечаешь на звонки. Ладно. Я позвонил своей тете в Мексику, она сказала, что мы можем приехать к ней на День Благодарения в любое время. Я подумал, что мы можем поехать за день до праздника, так что договорись об этом со своим босом, хорошо?
За этим следует пауза. Я уже думаю, что это конец сообщения, когда снова раздается голос Энди, на этот раз менее уверенный:
- Ты же… все еще хочешь поехать, да?.. Угу… Ну, в общем, перезвони мне, окей? Пока.
Я смеюсь, удаляя сообщение, затем просматриваю список контактов и, найдя номер Энди, нажимаю на вызов. В трубке слышится только один гудок, а потом звонок сразу переходит на голосовую почту (ленивый ублюдок даже не удосужился оставить запись со своим голосом, так что мне предлагает оставить сообщение обычный механический).
- Энди, это Питер, - говорю я, чувствуя неловкость. Ненавижу оставлять голосовые сообщения. На самом деле, я вообще ненавижу звонить по телефону. И делаю это очень редко. Обычно я жду, когда все сами мне позвонят. - Эм… это… я ничего не помню из того, что случилось после… ну, я не знаю, после… в общем, мне нужно с тобой поговорить. Пока.
Я нажимаю на отбой и вздыхаю. Не имею ни малейшего понятия, что делать. Нужно выяснить, какой сегодня день.

* * *


Я довольно рано приезжаю на занятия по экономике, но это только потому, что я настолько дезориентирован, что это единственная вещь, которую я точно знаю, что должен сделать. И я узнал о ней только благодаря осенившей меня великолепной мысли – мой мобильный показывает дату.
Профессор смотрит на меня странным взглядом, когда я, спотыкаясь, захожу в аудиторию. Не знаю, потому ли это, что я пришел так рано или потому что у меня синяк в половину лица. Кроме того, не думаю, что я этому парню сильно нравлюсь. Но профессор может идти в задницу, потому что он мне тоже не нравится.
Нет, он точно смотрит на меня так не из-за того, что я явился так рано. Тут уже пришел кто-то раньше меня. И чтобы жизнь мне не казалась медом к моему вящему ужасу это оказывается никто иной, как Том. Ублюдок. Убил бы его.
Том поднимает на меня взгляд и сглатывает. А я просто оторопело стою, пялясь на него левым и украшенным фингалом правым глазами, надеясь, что мое уродство оттолкнет его, и он не захочет со мной говорить. Однако это не срабатывает. Облизнув губы, Том встает и подходит ко мне. Он нервно улыбается.
- Давно не виделись, Питер, да? - говорит он с натянутой улыбкой, уголки его губ дергаются. - Я… эм… - он замолкает, бросив взгляд на профессора - … я хотел с тобой поговорить.
- Да? Валяй, - говорю я, кладя учебник на ближайший стул.
Том снова кидает взгляд на смотрящего на нас с любопытством профессора, затем глядит на меня.
- У нас есть время, - говорит он. - Пойдем, я куплю тебе что-нибудь поесть.
По какой-то необыкновенной причине, неведомой даже мне самому, я, поняв его намек, следую за ним из аудитории. Как только я выхожу из дверей, он останавливается и разворачивается ко мне.
- Слушай, - говорит он и взволнованно вздыхает. - Я не понимаю, почему ты так злишься на меня.
- Я думал, ты собирался купить мне что-то поесть, - нагло отвечаю я, скрестив на груди руки.
Я замечаю, что Том поднимает взгляд на мой лоб.
- Что случилось с твоим… с тобой? - спрашивает он.
- Попал в аварию, - отрывисто отвечаю я.
Он приподнимает бровь, но никак не комментирует мои слова.
- Ты все еще с Энди Родригесом? - вместо этого спрашивает он.
- Похоже, что так.
- Питер, - почти умоляюще стонет Том. - Послушай, я правда считаю, что тебе не надо с ним встречаться. И я говорю это не ради своей выгоды, а ради тебя. Я знаю о нем то, чего не знаешь ты. Я знаю его намного дольше…
- О боже, - вздыхаю я, осторожно проводя рукой по волосам, чтобы не задеть шишку. - Опять снова здорова.
- Нет, Питер, ты не понимаешь. Я не доверяю Энди, только не в этом. Я говорил тебе, что он акула, да? Но ты, ты для него планктон.
Я закатываю глаза, сдерживая смех.
- Акулы не едят планктон, идиот. Его едят киты.
- Ну… все равно, - продолжает Том, ни капли не смутившись. - Энди… Он…он не подходит для серьезных отношений… И я волнуюсь, что он с тобой из-за Сэма.
Я уже готов был ответить, что тоже не гожусь для серьезных отношений, но его последние слова останавливают меня, вызывая интерес.
- Из-за Сэма? - спрашиваю я, побуждая его продолжить и уточнить, что он хотел этим сказать.
- Ну… - говорит Том. - Сэм… Как хорошо ты знаешь Сэма? Он немного… эгоистичен. Думаю, ты и сам это заметил. И… мы с Сэмом долгое время встречались, но сейчас наши отношения вроде как зашли в тупик, и я боюсь, что он ревнует к тебе. А Энди полностью предан Сэму. Он ему как слуга, или раб, что-то вроде того. Не знаю, почему – с характером Энди это как-то не вяжется, да? Но я знаю, что это так. И волнуюсь, что Сэм втянул его во все это.
Энди полностью предан Сэму? Я думал, они просто друзья. Я удивленно смотрю на Тома.
- Что ты подразумеваешь под словом «предан»?
В глазах Тома появляется блеск, который кажется мне и злорадным и мрачным одновременно.
- Я не знаю подробностей. Но все это тянется еще со старших классов школы – они же одного возраста. Это все, что я знаю. Но еще я точно знаю, что они раньше трахались, если ты спрашиваешь об этом.
Он пытается заставить меня ревновать к Сэму. Его намерения очевидны. Но тем не менее у него получается это сделать. Несмотря на то, что подсознательно я понимаю – он делает это нарочно – и что может быть миллион других объяснений создавшейся ситуации, при которых Энди окажется совершенно ни в чем не виноватым, я не могу не чувствовать ревности. И думаю, Том это прекрасно видит.
- Ты собирался купить мне поесть, - говорю я, обвиняюще глядя на него.
- Ты чего-то хочешь? - спрашивает Том, явно сбитый с толку моим ответом, а точнее тем, что я никак не отреагировал на его слова.
- Ага. Хочу мороженого. Купишь мне ванильное, окей?
Брови Тома удивленно выпрямляются.
- Где я, черт возьми, достану тебе мороженое? В университете его не продают.
- Есть магазинчик в пяти кварталах отсюда, - говорю я, и иду в аудиторию.
Том, к моему неудовольствию, следует за мной. Я надеялся, он пойдет за мороженым, но пофиг. Мне хочется показать ему неприличный жест, но на меня смотрит профессор, и я не осмеливаюсь.
Я сажусь на стул, на котором оставил свой учебник, и Том – кретин, он кретин и есть – садится рядом со мной. Мне приходится сжать всю свою волю в кулак, чтобы не треснуть его по голове учебником.
Если Энди акула, а я планктон, то мне абсолютно нечего бояться.
Уху.

* * *


Я оставил мобильный дома, чтобы он и дальше заряжался, поэтому если мне Энди и перезванивал, то я пропустил его звонок.
Но это не имеет никакого значения, потому что, выезжая на свою улицу, я вижу его Корвет, припаркованный рядом с моим домом. Я думал, машину забрали полицейские. А может быть и не забирали они ее, может быть, мне это приснилось. Или он достал деньги, чтобы оплатить штраф. Или еще что.
Нет, у него точно должны были забрать Корвет. И разве его не задержали? Должны были. Не могу представить, чтобы он мог избежать этого после такой гонки.
Я распахиваю дверь в свою квартиру, заметив, что она не заперта. Прежде чем я успеваю осмотреть квартиру в поисках Энди, он сам приветствует меня:
- Привет! Как прошел день, милый?
Я оборачиваюсь и вижу его прислонившимся к кухонной стойке и лыбящимся как идиот. На его скуле красуется небольшой синяк.
- Что узнал сегодня нового в универе, дорогой? - спрашивает он.
- Что случилось с твоей скулой? - отвечаю я вопросом на вопрос.
Энди моргает, улыбка на его лице гаснет, и он тянется рукой к лицу, чтобы прикоснуться к синяку.
- Ты меня ударил. Ты ведь помнишь об этом?
Ах да. Я врезал ему сразу после того, как он выдал Синди всю эту хрень. И вот теперь мне хочется снова ему двинуть. Я делаю мрачную мину и злобно гляжу на него. Он смотрит на меня, сузив глаза, а потом снова улыбается.
- Иди сюда, - требовательно зовет он, но вместо того, чтобы ждать, сам идет ко мне и, сжав пальцами мой подбородок, поднимает к себе лицо. Он изучает меня, словно я, мать его, какая-то подопытная мышь. - Боже, выглядишь дерьмово. Только посмотри на этот синяк! - восклицает он, слегка касаясь пальцами шишки на моем лбу.
- Тебя задержали? - спрашиваю я.
Он снова моргает и отпускает мой подбородок.
- Ага. А ты не помнишь, как меня навещал?
- Нет. То есть, помню, но немного, - говорю я. Помню, что видел, как Энди курил за решеткой, и только. И воспоминание это какое-то смутное и отдаленное, похожее на сон или на воспоминание из раннего детства, когда мне было лет шесть или около того.
- Значит, ты мало что помнишь? - очень серьезным тоном спрашивает Энди.
- Да.
Он выглядит почти обиженным – нет, я бы даже сказал, расстроенным – но ничего не говорит.
- А что? - спрашиваю я, обеспокоенный его реакцией. - Что я сделал?
- Ну, ты странно себя вел, - отвечает Энди, касаясь моей щеки – левой; видимо, осторожничает из-за синяка. - Ты вчера весь день не вставал. И все время пел одни и те же песни, штук пять.
Я понимаю, что это еще не все. Я сделал что-то странное. Я знаю. Но так же знаю, что из Энди ничего не вытянешь и давить на него бесполезно.
- Только вчера? - вместо этого спрашиваю я. - Я пропустил всего лишь один день из своей жизни?
Энди несколько секунд молчит, а потом широко улыбается и разражается смехом. Развернувшись, он возвращается в кухню, и я замечаю разложенные на стойке продукты. Должно быть, он опять мне что-то готовит.
- Нет. Не только вчерашний, но и позавчерашний. Вечеринка – ты же помнишь вечеринку, да? – она была не вчера, и не позавчера, а за ночь до этого. И ту ночь я провел в камере.
- Тебе будут выдвинуты какие-нибудь обвинения?
- Неа. Ну, штраф за превышение скорости. Преогромнейший. Из-за него, да еще и денег за штрафстоянку мне придется залезть в сумму, отложенную на выплату кредита за машину, но… ладно, я вытяну, у меня же отличная работа. А если нет, то я могу подокучать жене отца, чтобы он откупился от меня деньгами. - Эта мысль вызывает у него смех.
Наступает молчание, и Энди возвращается к тому, чем он там занимается. К готовке, полагаю. Я иду к кровати, где на тумбочке рядом с запиской Энди и бумажником лежит мой мобильный. Подняв его, я откидываю крышку.
Пропустил звонок от Марка. Представить только! К счастью, сообщения он не оставил.
- Энди, - говорю я, нагибая голову, но глядя на него.
Он полуоборачивается и смотрит на меня краем глаза.
- Я хочу задать тебе вопрос.
- Ага? - Он полностью разворачивается ко мне, побуждая продолжить.
Я опускаю взгляд на мобильный.
- Ты… - Ох, это будет нелегко. - Ты… случайно… когда-нибудь... не спал с Сэмом?
Должно быть, это один из самых неловких моментов в моей жизни. Вообще-то, скорее всего нет, но сейчас я стопудово ощущаю себя именно так. Я поднимаю глаза на Энди и встречаюсь с ним взглядом. Он выглядит расстроенным, мой вопрос ему, кажется, неприятен.
Значит, спал. Он спал с Сэмом.
Боже, лучше бы я не спрашивал.
- Какая тебе разница? - тихо говорит он после довольно долгого молчания, и у меня не остается ни малейших сомнений.
- Никакой, - насколько возможно равнодушно отвечаю я, делая вид, что мне это совершенно безразлично. - Просто услышал об этом от одного человека.
За этим следует еще одно неловкое молчание. Плечи Энди поникли. Наверное, он тоже жалеет, что я спросил его об этом. Он избегает моего взгляда и медленно разворачивается, возвращаясь к готовке.
- Знаешь, Питер, я спал с кучей людей. Какая разница, если я…
- Как давно? - прерываю его я, вдруг чувствуя острую необходимость услышать его ответ. Пожалуйста, пусть он будет таким, каким я хочу его услышать. - Как давно ты с ним спал?
- До того, как узнал тебя, - неохотно и уклончиво отвечает он, выводя меня из себя недосказанностью фразы.
- Как давно? - повторяю я сквозь стиснутые зубы.
Он поворачивает голову, словно хочет посмотреть на меня, но ему на глаза падает челка. Его молчание убийственно.
Значит, он спал с ним недавно. Я перевожу взгляд с него на носки своих поношенных ботинок, сдвигая их вместе, стараясь подавить разочарование. Это не должно меня волновать – то есть, мы же не договаривались о том, что будем верны друг другу. Но… почему-то мне тяжело еще и от того, что это Сэм. Если бы это был какой-то незнакомый парень с улицы, мне было бы плевать. Но Сэм, Педик Сэм, его сосед по квартире, приятель со старших классов школы… Это совершенно другое дело, более личное. Это задевает меня. И причиняет боль…
Я не сразу замечаю, что Энди развернулся и внимательно разглядывает меня, опять так же изучающе, как и раньше, словно я какая-то лабораторная крыса. Я почти ощущаю прикосновение его напряженного взгляда. Замерев, я поднимаю на него глаза, и как только делаю это, он насмешливо улыбается и указывает на меня ложкой.
- Ты ревнуешь! - счастливо восклицает он. - Ты ревнуешь к Сэму, невероятно! Боже, Питер, мне казалось, ты до такого не опустишься.
- Я… - так сильно ревную к Сэму…
Энди кладет ложку на стойку и идет ко мне. Приблизившись, он снова поднимает вверх мой подбородок.
- Ты такой очаровашка.
- Взрослых мужчин не зовут очаровашками.
- Ты не взрослый. И не мужчина. Но вызываешь непреодолимое желание трахнуть тебя.
Думаю, у меня неплохо получается скрывать свои чувства. Энди выглядит довольным.
- Окей, тогда трахни меня.
Энди перестает держать меня за подбородок и начинает накручивать на палец прядь волос.
- Это было романтично.
Я вздыхаю и закатываю глаза.
- Что? На прекрасное потянуло?
- Совершенно верно.
- Хорошо… - неуверенно говорю я. - Твои глаза такие же красивые, как… - Я смотрю в его черные глаза, пытаясь что-то придумать. Что есть такое же черное? Одна из моих футболок. Черная кошка Марка. Океан, загрязненный нефтью. Дым от горящего здания. Отмороженный палец моего отца после пешей прогулки в Канаду. Нет, ничего из этого дерьма не подходит. - Твои глаза такие же красивые, как два куска угля, которые мне подарили в восемь лет на Рождество. Не знаю я. Давай трахай меня уже, - бурчу я, сдаваясь.
- Чего это ты такой нетерпеливый? Знаешь, так как мы трахались прошлым… - он резко замолкает, глядя на меня с шокированным выражением лица. - Нет, нет, нет, не говори мне, что это ты тоже забыл!
В ответ я только моргаю, и он со стоном падает рядом со мной на кровать. Я оцепенело наблюдаю за ним.
Мне совсем не нравится эта моя амнезия. В будущем постараюсь больше ни обо что головой не биться.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Cherka, Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
13 Ноя 2012 20:15 #20 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 15


Энди каким-то образом умудрился оставить у меня дома и мобильный и бумажник, так что я никак не могу с ним связаться. Но у меня есть его адрес.
Я подъезжаю к его дому, пытаясь вспомнить, какой у него этаж. Наугад иду на второй и чувствую одновременно облегчение и раздражение, когда дверь открывает Сэм. Педик Сэм, последний человек на земле, которого бы я хотел видеть.
- Ух ты, да ведь это Питер! - глумливо-радостно восклицает он.
Я злобно смотрю на него.
- Пришел вернуть кое-что Энди, - отвечаю я, не утруждаясь ответным приветствием, хотя удержаться нереально трудно.
- Его нет дома.
- Он вернется, - тихо говорю я, расправляя плечи и выпрямляясь – так я выше Сэма и, надеюсь, более внушительный. - Я что, не могу просто оставить его вещи тут?
Видно, что Сэму хочется сказать «нет», но достойной причины для отказа он не находит. Вместо этого он игнорирует мой вопрос.
- Где он их забыл?
- Не твое дело.
- У тебя дома, да? - задумчиво протягивает Сэм. - Не могу поверить, что он все еще продолжает эту игру.
Я не хочу этого знать. Я хочу оставить здесь вещи Энди и уйти, но у Сэма другие намерения. Когда я пытаюсь пройти мимо него в квартиру, чтобы просто бросить там мобильный и бумажник, он сдвигается, преграждая мне путь.
- Хочешь кое-что узнать, Питер?
- Нет.
Сэм усмехается и женственным жестом убирает упавшие на лицо пряди волос.
- Хочешь узнать, зачем Энди пришел в ту пятницу на оргию?
- Не особенно.
Я снова пытаюсь пройти мимо него, но он не дает мне этого сделать, подвигаясь.
- Энди не из тех, кто отчаянно жаждет потрахаться, потому что не с кем. Он так же не из тех, кто ходит на подобные вечеринки.
- Мило.
В глазах Сэма появляется блеск – его развлекает наш разговор.
- Он пошел туда, потому что я попросил его об этом. Потому что Том не переставая рассказывал мне о своем новом увлечении – одном мальчике с занятий по экономике, - улыбка сходит с его губ, а в глазах появляется злость. - Том сказал, что мне тоже понравится этот парень, что он пригласил его на пятничную вечеринку. Но я знал, что он мне не понравится.
- И это мило. Ты мне тоже не нравишься.
Сэм злобно смотрит на меня, затем опускает взгляд на пол, словно мои слова ему неприятны.
- Не перебивай! Как я уже сказал, Том пригласил этого парня на вечеринку, и я знал, что ничем хорошем это не закончится…
То же самое я чувствую в отношении нашего разговора. Ничем хорошим он не закончится – уж Сэм-то постарается. Мне следовало бы просто уйти, оставив вещи Энди у себя, но я не делаю этого. Крохотная, обычно дремлющая мазохистская часть меня с напряженным вниманием ждет продолжения.
- К счастью, - говорит Сэм с вернувшейся на лицо улыбкой, правда на этот раз немного грустноватой, - у меня есть невероятно сексуальный лучший друг, способный соблазнить любого натурала. И к счастью, этот лучший друг сделает все, о чем бы я его не попросил.
- Интересно, - сухо комментирую я.
- Это я и сделал. Попросил лучшего друга соблазнить нового любимчика Тома. Я хотел, чтобы он убрал этого парня из моей жизни.
- И в процессе твой лучший друг решил пригласить этого парня в свою жизнь, бла-бла-бла. Я знаю эту историю, - презрительно говорю я.
Я хочу пройти в квартиру, и Сэм опять сдвигается, пытаясь полностью закрыть проход своим тщетушным тельцем.
- Эта история еще не закончена, - отвечает он, уголки его губ опускаются. - Энди всегда делает то, о чем я его прошу. Я сказал ему отделаться от тебя. И он это сделает. Отделается от тебя. Чтобы тебя не было ни в моей жизни, ни в его!
- Ты меня прямо испугал, - сердито отвечаю я. - Ты просто надеешься, что он так сделает. Если бы ты действительно верил ему, то не говорил бы мне всего этого. Сейчас ты пытаешься спугнуть меня, потому что боишься, что сам Энди этого не сделает.
Да уж… Так ли это?
Глаза Сэма неверяще расширяются. Он довольно долго стоит так, молча смотря на меня и просто хлопая ресницами, а затем передергивает плечами.
- Ты ошибаешься. Энди всегда так поступает – даже если и не ради меня – но он всегда поступает именно так. Он любит играть с людьми, ломать их. Даже сейчас, я знаю, что он спит с другими. Так что не думай, будто он в тебя влюблен или испытывает к тебе какие-то чувства, потому что это не так!
Я разворачиваюсь и направляюсь к лифту. Сэм не следует за мной, но повышает голос, чтобы я мог его слышать.
- Ты заблуждаешься, Питер! Энди бросит тебя, так же, как и всех остальных. В тебе нет ничего особенного! Ты просто игрушка. Ты игрушка, и скоро Энди устанет с тобой играть! Вот увидишь!
Зайдя в лифт, я жму на кнопку, и двери закрываются, обрывая голос Сэма. Слава богу.
Дело не в том, что я ему не верю. Черт, да я уверен, что именно он втянул в это Энди – слова Тома тому подтверждение. И дело не в том, что я доверяю Энди. Ему вообще нельзя доверять. Просто я не думаю, что Энди сможет причинить мне боль. Если он порвет со мной, то я просто начну встречаться с Хло или кем другим. Энди всего лишь парень, с которым легко и удобно трахаться.
Акулы не едят планктон. И мы будем жить в нашем океане в мирной гармонии друг с другом. Так что мне абсолютно нечего бояться со стороны Энди.
Уху.
* * *
На самом деле, почему бы мне просто не порвать с ним самому? И вытащить себя из всего этого дерьма?

* * *
Как бы сильно мне не хотелось этого признавать, но к тому времени как я добираюсь до дома, настрой у меня меняется.
Энди фальшивка. Энди фальшивка. Он ублюдок, лжец и фальшивка.
Но в то же время я не могу найти этому подтверждения. Что в нем, мать его, такого фальшивого, а? Он не делает ничего такого, чего я от него не ожидал. Если он спит со всеми, так пусть спит. Если он со мной только для того, чтобы убрать меня из жизни Сэма, что ж, повеселимся, пока есть возможность. Думаю, я бы даже напугался, узнай, что он хочет серьезных отношений со мной.
Потому что я сам не хочу серьезных отношений.
Полагаю, самое ужасное в том, что где-то глубоко внутри себя я понимаю – все это, абсолютно все, из-за Сэма. Наши отношения с Энди – все в них до самой малости – сводятся к этому пидаристичному отвратному Сэмми. Все началось с него и продолжается из-за него.
Если подумать, то получается, что я всего лишь удобная замена – дешевка, игрушка, как сказал Сэм. Удобная замена ему. Вспомнился бедняжка Гарри. Может он и не заслуживает чего-то особенного, но я уж точно заслуживаю в десять раз меньше его. Я хуже его, наверное, в сотню раз. Я даже разобраться в себе не могу.
Если акула будет плыть по океану с открытой пастью, то заглотнет немало планктона. Этим все и заканчивается. Для этого планктон и растет. Чтобы его ели.
Мой босс из магазина велел, чтобы к четвергу я вернулся на работу, и если синяк к тому времени не сойдет, замазать его макияжем. Я послал его, сказав, что ухожу с работы. Теперь надо искать новую работу. Но я не буду.
Как-то пару лет назад на одном собеседовании меня спросили: «У вас большой опыт работы, но вы никогда не задерживаетесь на одном месте надолго. Почему?» Я удивился вопросу. Раньше меня никогда о таком не спрашивали. Я ответил, не подумав: «Боюсь обязательств, полагаю». Разумеется, работу я не получил.
Боюсь обязательств. Как может человек, который был в одном шаге от женитьбы, бояться обязательств? Три года, - говорят они. Три длинных треклятых года с Синди.
Но если кто-то и разрушит наши с Энди отношения, то этим человеком буду я. Из нас двоих Энди меньший трус. Я могу драпать быстрее гепарда. Только убегаю я не от отношений.
Из моего кармана внезапно раздаются высокие, искаженные аккорды какой-то очумелой песни группы «Korn». Я достаю мобильный Энди и смотрю на дисплей. «Джон». Почему-то это наводит меня на мысль о том, что Энди дружит с парнем, который в старших классах был моим лучшим другом.
Фальшивка, лжец, изменщик и ублюдок. Я отвечаю на звонок.
- Привет, как дела?
На несколько секунд голос замолкает, а потом спрашивает:
- Это… Энди?
- Да, а ты думал, кому звонишь? - спокойно отвечаю я, садясь на кровать. - Это ведь Джон? У тебя странный голос.
- Да… эм… у тебя тоже. Может, связь плохая, - говорит Джон. - Не важно. Я говорил с Дэниэлем насчет Мерседеса, и он сказал, что заплатит тебе за его починку.
На душе становится неприятно. Энди механик. Что если это звонок по работе, а не по личным делам?
- … Энди, ты тут?
- Да! - поспешно отвечаю я и мысленно шлепаю себя за это по голове. Мне нужно было сделать вид, что звонок оборвался – Джон ведь и так думает, что связь плохая. - Что ты там сказал с ним не так?
- Не заводится.
- Что ж… угу… а если поконкретней?
- Неа, приятель, это твоя работа. Я ни черта не понимаю в машинах.
Я беззвучно вздыхаю. По крайней мере, мне не придется врать о том, что я о них много знаю.
- Окей, тогда я перезвоню тебе, чтобы сказать, когда смогу его посмотреть.
- Ага. Хорошо. Эй, кстати, как там твой приятель Питер?
- А? - Этого я не ожидал.
- Питер. Его же так зовут? Разве ты не говорил, что он сильно ушибся?
- О, да, он в порядке.
- И все? Он в порядке? И все?
Его удивленное недоверие почти ощутимо. Я морщусь.
- Угу. Он не то чтобы в прекрасном здравии, или что-то типа того, но он уже и не такой псих. Так что все нормально.
Джон неловко смеется. Уверен, он начал меня подозревать. Никогда не умел притворяться.
- А ты разве не говорил, что был знаком с каким-то Питером? - спрашиваю я. - Вроде как школьным другом?
- Нет…
Я молчу. Не мой Джон. Слава богу, не мой Джон.
- Может, это кто-то другой сказал.
- Может. Что ж, увидимся, окей?
- Окей.
- Позвони насчет машины. Пока.
- Пока.
Я захлопываю крышку мобильного и выдыхаю. Это была, наверное, самая глупая вещь, которую я когда-либо делал.
Почему-то мысль о том, что Энди знает людей, которых не знаю я, мне как обухом по голове.
Вздохнув, я откидываюсь на кровать и снова раскрываю мобильный. Я лежу, уставившись на дисплей (и почему меня не удивляют обои? – зелено-серебрестый Корвет), и меня охватывает непреодолимое и злобное желание разодрать телефон. Разбить на части и разломать все чипы на маленькие кусочки. Но почему-то это кажется мне слишком драматичным актом.
А вот полное удаление списка контактов видится мне более приятной и извращенной местью. Я начинаю шариться в мобильном, ища список – телефон Энди полностью отличается от моего, так что в процессе поиска я попадаю на опцию, ведущую ко всем его фотографиям. И, конечно же, не могу удержаться.
Самое первое фото меня удивляет. Сначала я думаю, что это мой снимок – я улыбаюсь на нем, и волосы слегка развиваются от ветра. Но после короткого изучения до меня доходит, чье это фото, и кровь во мне закипает.
Это Сэм. Сэм, во всей своей счастливой педерастичности, улыбающийся и смеющийся и так похожий на меня. Та же стрижка, та же бледная кожа, то же, мать его, лицо… Гребаный подражатель.
Нажав на кнопку, я злобно перехожу к другой фотографии. И словно в издевательство снова натыкаюсь на улыбающееся лицо Сэма. И следующее фото, и еще одно, и еще… Сэм в коридоре, Сэм курит сигарету, Сэм машет рукой, Сэм танцует, Сэм невероятно, невообразимо, невозможно довольный все, чтоб его, время.
Затем идут странные фото – снимки молодых мужчин, исключительно красивых и очаровательных, мирно спящих. Каждый из них снят только единожды, и все незнакомцы спят. Какое-то время я наслаждаюсь мыслью, что Энди – серийный убийца психопат, а это его жертвы, но потом эта мысль оставляет меня, потому что невозможно ошибиться в том, что все мужчины просто спят, а не мертвы. Растянувшиеся на кроватях, диванах, полу – они все выглядят безмятежными и невероятно красивыми.
Они все – его любовники. Мысль возникает сама собой, и я даже не пытаюсь с ней бороться. Все они красивы и появляются на фотографиях только раз – это его бывшие партнеры, любовники, мужчины на одну ночь.
Фотографий же Сэма бесчисленное количество, и все они выделяются, потому что только он бодрствует. Он единственный, кто сфотографирован не спящим. Потому что для Энди он особенный.
Словно загипнотизированный я продолжаю просматривать снимки, даже не задерживаясь на них и переключая сразу же, как только вижу новое лицо. Детали не важны – задний план, одежда, позы – все это незначительно. Единственное, что имеет значение – кто на фотографиях и спит этот человек или нет.
Но все продолжается в том же духе. Больше всего фотографий Сэма. Картина меняется, только когда я дохожу до последнего снимка.
Это фотография Сэма. Снова. Но на ней он спит. Освещение необычное, все в странных тенях… но он такой же умиротворенный, как и все остальные. Не задерживаясь на снимке, я захлопываю крышку мобильного.
Если спящие мужчины – любовники Энди, и фото Сэма среди них, то это значит, что Сэм один из них. Все правда. Сэм его любовник.
Я не хочу об этом думать.

* * *
Поздно вечером Энди заезжает ко мне за своими забытыми вещами. Вместо того чтобы просто взять их и уйти, он решает подоставать меня, словно считает, что мне его целый день не хватало. Он говорит, что ему нужно в туалет и возвращается с усмешкой на лице меньше чем через тридцать секунд.
- Зачем тебе тушь? - спрашивает он, помахав ей перед моим лицом.
Я отворачиваюсь, чувствуя одновременно и досаду и отвращение. Тушь Синди - последняя вещь, которую бы мне хотелось сейчас видеть. Нужно было выкинуть ее месяцы назад.
- Она не моя, - отвечаю я.
За этим следует какое-то напряженное молчание. Я оборачиваюсь и вижу, что Энди хмуро уставился на тюбик.
- Чья она? - нерешительно спрашивает он.
О. Теперь он решил, что я ему изменяю. Идиот. Который, к слову сказать, не имеет никакого права чувствовать себя обиженным, потому что, насколько мне известно, сам гуляет направо и налево. Он, наверное, думает, я об этом не знаю.
Ублюдок. Фальшивка. Надо сказать ему, что тушь оставила цыпочка, которую я трахал пару ночей назад. Но я говорю правду.
- Бывшей подружки. Она вручила мне ее в качестве подарка.
Лицо Энди заметно просветляется.
- О, подарок типа «поздравляю с тем, что ты гей»?
- Нет. Насколько я понял, это был «давай расстанемся» подарок. Не спрашивай меня об этом.
- Зачем ты хранишь ее? - в его голосе снова проскальзывает нотка нерешительности.
Раздраженно вздохнув, я саркастично отвечаю:
- Всегда мечтал стать трансвеститом.
- Хмм, надо попробовать накраситься, - бормочет Энди почти неслышно и возвращается в ванную.
Я провожаю его взглядом, затем следую за ним. Войдя в ванную, я вижу его наклонившимся над раковиной с уже открытым тюбиком туши. Энди немного настороженно держит кисточку около глаза.
- Ты идиот, - комментирую я, и уголки его губ изгибаются в усмешке.
- Они же так это делают, да? Просто расчесывают кисточкой ресницы?
- Наверное.
Он пробует это сделать, явно осторожничая и боясь попасть себе в глаз, затем убирает кисточку и моргает.
- Кажется, у меня не получилось, - говорит он.
- Ты такой педик.
- Нифига! Если бы я им был, то умел бы краситься.
- Но ты же педик.
- Заткнись.
Энди улыбается мне, затем с серьезным видом снова поворачивается к зеркалу и, хмурясь, смотрит на свое отражение. Он еще больше наклоняется над раковиной, почти утыкаясь носом в зеркало, и, опустив ресницы, подносит к ним подрагивающую руку с кисточкой. И осторожно начинает красить ресницы заново.
- Энди, - говорю я, садясь на край ванны и наблюдая за ним.
- Уху, - отвлеченно угукает он.
- Знаешь… я думаю, тебе не нужно вести себя так, словно ты слуга Сэма.
- О чем ты, черт возьми, говоришь? - отвечает Энди, но, кажется, мои слова не злят его и совершенно не задевают. Он даже ни на секунду не отрывается от своего занятия. Словно уже в курсе, что я все знаю. Но я-то знаю, что это не так. Или это было не так?
Я опускаю взгляд на пол, на свои старые поношенные ботинки.
- Понятия не имею, что там между вами случилось, что ты настолько предан ему, но ты его портишь. Он ожидает, что ты будешь делать все, о чем бы он тебя не попросил, но если он относится к тебе, как к слуге, то не заслуживает того, чтобы ты ему угождал.
- Я не веду себя, как его слуга.
- Тогда почему он считает, что ты будешь для него что-то делать?
- Мы друзья. Это же нормально для друзей – оказывать друг другу услуги.
- Что он делает для тебя?
- Да много чего.
- Да ладно, Энди, - вздыхаю я и искоса замечаю, что он поворачивается ко мне. Подняв глаза, я встречаюсь с ним взглядом…
… И застываю. Энди накрасил ресницы, они покрыты густым слоем туши, но сделал он это не очень-то аккуратно. Немного черного размазано вокруг глаз и на щеках, ресницы некрасиво слиплись. Он выглядит ужасно, и не только потому, что так плохо накрасился.
На лице Энди злость, но в глазах плещется страх и отчаяние – это черные зияющие дыры, которых я никогда раньше не видел. Они влажны от еще не пролившихся слез. В его глазах треснувший, расколотый, разбитый вдребезги мир. Он готов заплакать, поглотить все своими несчастными, полными боли и горечи черными глазами, вытягивая жизнь из всего, что только есть, включая самого себя. Я снова опускаю взгляд на ботинки.
Фальшивка. Лжец. Предатель. Он обманывал меня все это время. Я думал, он счастлив и уравновешен. Но теперь я знаю. Теперь я знаю, что он такой же, как все. Он лжец, а я не думал, что он будет мне в этом лгать.
- Да в чем проблема, а? Не понимаю, чего ты привязался ко мне с Сэмом. Мне плевать, если он тебе не нравится. Не надо втягивать меня в вашу с ним ссору, из-за чего бы там она у вас с ним не была! - говорит он.
Он говорит, а я смотрю на свои ботинки, и мне хочется плакать.
Я резко встаю и, оттолкнув его, возвращаюсь в гостиную. Там я быстро нахожу, где лежат мобильный и бумажник Энди, хватаю их и сую ему в руки, как только он меня догоняет. Неосознанно я еще раз смотрю в его несчастные глаза и снова вижу за ними осколки разбитого мира. На его лице больше нет злости, и от этого мне становится только хуже.
- Оставь меня в покое, - говорю я, опуская взгляд на свои ботинки, когда на лице Энди отражается шок. - Никогда не хочу тебя больше видеть.
- Чт...?
- Убирайся.
Если бы я мог посмотреть ему в глаза, то выглядел бы более сильным, более жестким и более решительным. Но я не могу. И потому что я не могу, ему труднее поверить в мои слова.
- Питер…
Я поворачиваюсь к столу и дергаю ящик. В нем лежит кулон с горгульей, отчаянно вцепившейся в висящий на цепочке рубиновый меч. Горгулья кажется крохотной и далеко не такой классной, как я ее помнил. Ненавижу этот кулон. Он даже не в моем стиле. Мне ничуть не больно, когда я хватаю его и швыряю Энди. Он подхватывает кулон с потерянным выражением на лице… Я упорно избегаю его взгляда.
- Убирайся. Я никогда больше не хочу тебя видеть, понял? Я устал от всего этого дерьма. Устал от тебя. Я хочу выбраться из твоей ненормальной жизни и могу это сделать, только бросив тебя.
Его лицо искажается от боли, а глаза напоминают мне о Медузе Горгоне. Я не смею смотреть в них, страшась смерти. Энди молча стоит, еще шокированный, потом хватает свою куртку и уходит, не говоря ни слова.
Что ж. Теперь все улажено. Лжец изгнан из моей жизни, и мне не нужно больше терпеть его вранье, травиться его ядом и все такое.
Я спугнул большую плохую акулу, и теперь в моей части океана безопасно.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Cherka, Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
13 Ноя 2012 20:34 #21 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 16


Я чувствую себя так, словно потерпел неудачу. Это чувство сродни тому, что возникает у вас, когда вам возвращают в школе письменную работу – очень важную, к которой вы долго и упорно готовились – и вы видите рядом со своим ох-как-безукоризненно сформулированным тезисом огромную красную обведенную в круг цифру «два».
«Ты должен поговорить с Джоном», - сказала мне тогда мама. Бедная женщина. Она на самом деле пыталась мне помочь. Отдаю ей должное. Просто у нее не получилось.
Но мам, теперь я поговорил с Джоном, поговорил с Энди и освободился от самой большой проблемы в своей жизни.
И посмотри, куда это меня привело? Акулы больше нет, и вся экосистема разваливается.
- Он умирает, Питер, - говорит мне мама по телефону, и я нервно сдвигаю на ухе мобильный. - Твой папа умирает, а ты даже не хочешь его навестить?
- Он не отец мне, - отвечаю я.
- Он старался, Питер. Ты не понимаешь. У тебя нет детей. Это трудно. Твой папа делал все возможное, чтобы быть тебе хорошим отцом.
Я откидываюсь на подушки и вытираю с глаз слезы. Не знаю, почему плачу. Я плачу не из-за отца, и уж точно не из-за Энди. Причина моих слез ускользает от меня.
Мама не знает, что я плачу, и я изо всех сил пытаюсь подавить рыдания, чтобы она этого не услышала.
- Значит, он недостаточно хорошо старался. Недостаточно просто стараться.
- Питер, ведь у тебя не такая уж плохая жизнь. Что твой папа сделал прямо такого ужасного?
- Ред, - просто говорю я. Она поймет, о чем я.
От воспоминаний на глаза снова наворачиваются слезы. Вот почему я плачу. Вот из-за чего.
- Ты заслужил это. Отец сказал тебе не трогать пистолет. Ты не послушался и был справедливо наказан.
Я не могу больше сдерживаться, горло перехватывает, у меня вырывается всхлип, и я начинаю тихо рыдать. Мама ничего не говорит, хотя должна понимать, что со мной сейчас происходит.
- Так же, как мой друг Дэн заслуживал побои за плохие оценки? Обычное наказание.
- Перестань говорить глупости, - раздражается мама. Я слышу в ее голосе напряжение. - Это не одно и то же, и ты это знаешь. Твой папа никогда тебя и пальцем не трогал.
- Жаль, что это действительно так. Если бы он меня бил, все было бы гораздо проще.
- Покажи мне свои шрамы, Питер, тогда мы и поговорим о твоих мучениях, - зло отвечает она.
- Мои шрамы не из тех, что можно показать.
- О, бедняжка.
Теперь она зла на меня. Раньше я очень боялся ее разозлить, но сейчас мне плевать. Сейчас я почти жажду этого, потому что и сам хочу злиться на нее.
- Знаешь что? Мы обеспечили тебе хорошую жизнь. У тебя она была лучше, чем у многих детей. Ты просто бесишься с жиру.
- Что ж, тогда позволь мне беситься, - резко отвечаю я. - Скажи отцу: я надеюсь, что он умрет медленной и мучительной смертью! - Я думаю, не добавить ли: «И еще скажи ему, что я гей», но не делаю этого лишь потому, что это неправда. Я собираюсь вернуться к девчонкам. С ними легче, и безопаснее. С ними не настолько сложно, и я знаю, что дать им, чтобы заткнуть. Они безликие. С ними я не чувствую себя таким никчемным.
Энди принес с собой в мою жизнь кучу проблем, и он не стоил того. Я рад, что он ушел. Отношения с ним были всего лишь новым опытом, баловством. С парнями скучно. Я не любил Энди, я не любил Дэна, и я не успел сблизиться с Джоном. С парнями у меня никогда не было ничего серьезного. Я просто… просто развлекался, а сейчас принял решение остановиться.
Я нажимаю на отбой, не сказав больше ни слова, и накрываюсь одеялом. Сейчас только семь тридцать утра. Я не устал. Мне просто тоскливо.
Перевернувшись в кровати, я начинаю думать о Реде. Ред – глупый пес. Я безумно его любил, но лучше бы его вообще у меня не было.
Помню, как отец пришел домой, счастливо размахивая своим новейшим сверкающим пистолетом сорок пятого калибра.
«Купил его на выставке оружия в Мексике», - довольно улыбался он.
Он позволял сколько угодно смотреть на него, но запрещал прикасаться.
«Тронешь пистолет, и ты труп!» - сказал он.
Моему другу Джону пистолет ужасно нравился. Его глаза загорались, как только он его видел. Так что, когда однажды родители ушли, он не смог устоять.
«Возьми пистолет. Я расставлю мишени на заднем дворе», - сказал он и убежал.
Джон сбил все банки, попадал прямо в цель. Он был лучше меня. Я сбил только одну.
«Держи его ровно», - говорил Джон, стоя за моей спиной и обучая меня. - Ты должен сосредоточиться. Не стреляй, пока не убедишься, что правильно прицелился. Скорость придет с практикой, но начинать надо с хорошего прицела.
Помню, как я внимательно смотрел на банку, сосредотачиваясь как никогда раньше. Я так напряженно смотрел на нее, что мне казалось, будто она двигается. Как только я был готов, как только нажал на курок, рядом с банкой мелькнул темно-рыжий мех. Даже сквозь оглушительный грохот выстрела я услышал, как мой пес взвизгнул от боли. Я видел каждую каплю крови, каждый осколок черепа, каждую частичку мозга, когда его голова взорвалась и вся эта масса забрызгала ворота. Я видел, как сжимался каждый мускул тела моего пса, когда он рухнул на землю. Я чуть не умер в последующие секунды убийственной тишины.
«Прости, Питер», - сказал Джон через какое-то время.
Я не мог ответить ему. Меня трясло. Я плакал.
«Я не должен был… Я не должен был просить…»
Отец был так взбешен, что заставил меня спать в одной постели с мертвым псом, словно в каком-то жутком криминальном фильме. Я сидел в своей комнате, обессилевший, но не смыкающий глаз, дрожа и плача, и не отводя взгляда от искалеченного трупа, почти ожидая, что пес вдруг оживет, поднимется и убьет меня, отомстив за себя.
Я подумал, что отец просто преподнес мне урок. Когда после полуночи он лег спать, я вытащил тело пса из дома и закопал на заднем дворе, недалеко от того места, где его застрелил. Утром отец был в ярости.
«Думаешь, так легко отделаешься? Иди откапывай его!» - кричал он.
Я сделал это. Откапал его и был вынужден провести с ним еще одну ночь. С окровавленной, грязной, гниющей плотью – жутким напоминанием того, что я натворил, и тем, что осталось от собаки, которую я так безумно любил. Словно мне было недостаточно одного только чувства вины.
Помнится, после этого я хотел убить себя так, чтобы отец был вынужден провести ночь с моим мертвым, окровавленным трупом. Я хотел запереть нас обоих в комнате, взять пистолет и прострелить себе голову, и чтобы отец сидел со мной, пока его кто-нибудь не найдет. Но мне так и не выпало шанса ему отомстить.
А теперь он умирает. И, наверняка, умирает тихо и безболезненно, прожив такую долгую и радостную жизнь. Жаль, у меня нет кровавого трупа какой-нибудь собаки, застреленной в голову – я бы бросил ее на больничную кровать отца. Я хочу заставить его страдать – всегда этого хотел, а теперь такой возможности мне уже не представится.
* * *
Разница между Энди и мной в том, что в то время как я бегу от своих проблем, он встречает их лицом к лицу. В то время как я думаю, прежде чем действовать, Энди поступает необдуманно и безрассудно.
Если бы Энди порвал со мной, то я, скорее всего, подумал бы о том, чтобы схватить пистолет, ворваться к нему в квартиру, направить на него дуло и запугать. Потом я решил бы, что это бредовая идея, пришедшая в голову со злости, и на этом бы все и закончилось. Но Энди не такой, и поэтому, проснувшись, я смотрю прямо в дуло пистолета сорок пятого калибра.
Я не очень-то разбираюсь в оружии, но могу узнать этот пистолет так же легко, как узнаю жирафа среди табуна лошадей, даже если он и находится в такой близи от моего лица. Я знаю, что в переносицу мне упирается дуло именно этого пистолета, а не какого-то другого, так же ясно, как знал бы, что меня затоптал копытами именно жираф, а не конь.
Мне вспоминается строчка из песни.
… У жирафов есть копыта?
Или Энди напился или у него снесло крышу. Не знаю, что бы я предпочел.
- Не двигайся, - шипит он.
- А похоже, что я собираюсь это сделать? - Посмотрите-ка, у меня даже хватает наглости дерзить под дулом пистолета. Я с самого начала знал, что нашим отношениям придет каюк. Не обращайте внимания на черный юмор, у меня это нечаянно вырвалось.
Что же случилось с сердцем парня…*
Хм. Опять эта песня привязалась. Застряла у меня в голове. Словно пуля.
Снедаемым болью и медленно сходящим с ума…
Дуло еще сильнее вжимается в мою переносицу, и я свожу глаза в кучку, чтобы посмотреть на него. Черт, теперь я помру раньше своего отца.
Бреду по пепелищу новой жизни…
Энди на самом деле меня убьет? Иногда я думаю о том, что лучше бы вообще никогда его не встретил, но не сейчас.
- Вставай, - приказывает Энди.
- Мне казалось, ты сказал «Не двигайся», - отвечаю я. Черт, он так точно меня пристрелит. На его месте, я бы к этому моменту уже себя застрелил.
Энди рычит, хватает меня за воротник и дергает, ставя на ноги – почти. Я ему не помогаю с этим, так что у него получается только стащить меня с кровати, и я шлепаюсь на пол. Затем дуло жестко тычется мне в висок.
- Вставай, - повторяет Энди, в его голосе сквозит раздражение – очень, очень сильное раздражение.
Я подчиняюсь.
Энди выводит меня из квартиры, прижимая дуло пистолета к спине – так его меньше видно. Когда мы проходим в холле мимо домовладельца, тот ничего не замечает, просто улыбается нам и машет, ублюдок. Хотя, может, это и к лучшему. Не думаю, что Энди собирается меня убивать. Не верю в это ни капли.
Без единой достойной причины принять то, как все изменилось…
Дон, дон, дон…
Смотрю в дуло пистолета сорок пятого калибра…

Корвет припаркован прямо у подъезда, в запрещенном месте. Я залезаю в салон, не дожидаясь, пока Энди прикажет мне это сделать – если бы в меня не был направлен пистолет, это было бы похоже на обычную нашу поездку.
Верх Корвета опущен. Такое бывает крайне редко.
Энди быстро обегает капот, словно боится, что я попытаюсь выскочить из машины и удрать. Идиот. Он забирается на водительское сидение и снова поднимает пистолет. И я впервые смотрю ему в лицо.
Краска смыта с его ресниц, но от нее, как и от любой другой туши, все равно остались следы. Только сейчас это уже не тушь, а темные круги под глазами, будто Энди давно не высыпается. Светлые полоски посреди этих теней говорят о том, что он плакал.
- Питер, я… - слабо начинает он и замолкает, умоляюще изогнув брови.
Я почти слышу продолжение его фразы у себя в голове: «Я не хочу этого делать. Мне жаль, что я это сделал. Прости».
- Энди, прости меня, - шепчу я, откидывая голову на подголовник и имитируя слабую интонацию Энди. Если у меня получится сделать это хотя бы вполовину так же хорошо, как вышло у него, то он меня не застрелит. Он просто физически не сможет меня пристрелить.
Энди долгое время смотрит на меня, и я не отвожу от него глаз. Потом он перекладывает пистолет в левую руку и заводит машину – не помню, чтобы он вставлял при мне ключ в зажигание, и это значит, ключ был там с самого начала. То есть, Энди поднялся ко мне в квартиру, оставив незапертыми двери и ключ в своем почти новом Корвете на этих неспокойных улицах города.
Мне плевать, в каком нестабильном эмоциональном состоянии он сейчас находится – это самая глупая вещь, которую он когда-либо делал. Может, я позже найму кого-нибудь, чтобы у него эту машину сперли, просто потому что он этого заслуживает.
Заведя машину, Энди в своей обычной манере (в которой, правда, сейчас нет обычной надменной спеси), давит на газ и с визгом тормозов выруливает на дорогу. Он ведет машину быстро, может быть, быстрее, чем всегда, втискиваясь между автомобилями и обгоняя их – далеко впереди нас свет светофора переключается на желтый, и на секунду мне кажется, что Энди рванет, чтобы проскочить, но в последнюю минуту он резко дает по тормозам, и Корвет с визгом останавливается.
Энди, похоже, погружается в свои мысли и не обращает ни на что внимания. Я осторожно тянусь к нему и касаюсь его руки, заставляя выйти из ступора и посмотреть на меня.
- Не думаю… - я удивленно замолкаю, когда он бросает мне на колени пистолет. Шокированный, я смотрю на него, боясь дотронуться.
- Прости, Питер. Я отвезу тебя сейчас домой.
Я пялюсь на пистолет на своих коленях, и в голове мелькают картинки с мертвым телом моего пса и мертвым телом Энди – с прострелянной головой, смотрящим на меня с бесконечной грустью в безжизненных черных глазах в обрамлении толстого слоя уродливой туши. Я не протягиваю руки, чтобы взять пистолет.
- Просто… - невнятно продолжает Энди, нервно проводя рукой по волосам. Загорается зеленые свет, и Энди трогается с места. - Просто… Когда у тебя было сотрясение… ты кое-что сказал…
Я с любопытством гляжу на него.
- Что?
- Ты сказал… Сказал, что любишь меня…
Во мне поднимается какой-то непонятный страх. Нет, это не страх, но и не нервозность тоже. Это какой-то ужасный гибрид из того и другого. И мне не нравится это чувство.
Снова красный свет светофора, и мы останавливаемся.
- Энди, - начинаю я, и мой голос срывается между двумя слогами. - Я… я не помню этого. Но я вообще плохо помню тот день. Ты же знаешь. Я… я, наверное, шутил. Ну, может, дразнил тебя. Или еще что. - Теперь я так же невнятно бормочу, как и он.
- Шутил, да? - Его взгляд возвращается к пистолету на моих коленях. Он смотрит на него жадно, но в то же время с тоской. Если он и хочет его использовать, то точно уж не на мне. - Это жестоко.
- Да ладно тебе. Ты тоже мне это говорил, когда сидел в камере. Ты сказал, что любишь меня, просто потому, что я принес тебе сигареты.
Энди поднимает потрясенный взгляд на мое лицо. Он никогда еще не выглядел таким несчастным и преданным. Загорается зеленый свет, и Энди смотрит на дорогу.
- Ты сказал, что не помнишь этого.
- Чего?
- Камеру. Ты сказал, что из-за сотрясения ничего не помнишь. Сказал, что последнее, что помнишь – как выпрыгнул из машины.
Он бросает на меня взгляд, и по его лицу ясно, о чем он думает: «Ты лжец».
Я задумываюсь. Я ведь и правда этого не помнил. А сейчас вспомнил. Вроде как.
Я помню расстроенное лицо скинхэда, буравящего меня взглядом из-за того, что пришли не к нему, а к Энди.
- Я кое-что вспомнил, - говорю я.
Он смотрит на меня недоверчиво и в то же время обиженно.
- Но я помню, как ты сказал мне эти слова. И ты сказал их в шутку – то же самое ты мог бы сказать другу или вообще незнакомому человеку, который бы принес тебе сигареты. Я никогда не был для тебя кем-то особенным. Только игрушкой.
- Почему ты сказал, что не помнишь этого? - спрашивает он, не обращая внимания на мои слова.
- Потому что я не помнил! - раздраженно восклицаю я.
- Но это не было шуткой, - вдруг заявляет Энди, снова меня игнорируя. Кажется, он думает вслух.
- Ты хочешь сказать, что сидя в камере, после того, как тебя задержали и отобрали сигареты, ты серьезно…
- Нет, - прерывает меня он, отрицательно качая головой. - Когда ты сказал мне это, твои слова не были шуткой. Ты сказал их сразу после того, как я тебя поцеловал. Ты не шутил, ты говорил серьезно.
Я не отвечаю, все еще не помня, как говорил это. Я все еще не помню ничего из того дня.
- Я не могу… не могу вспомнить, Энди. Но это не важно, потому что это была шутка. Я не люблю тебя.
За этим следует долгое, сокрушительное молчание. Энди опускает голову, но не очень низко, так, чтобы все же видеть дорогу.
- Я люблю тебя, Питер, - наконец, говорит он, и у меня в душе снова поднимается тот самый нервозный страх.
Он все-таки сказал это. Так и знал, что этим все и закончится. Теперь он не просто приятель для траха, и виноват в этом сам.
Мне хочется ответить, что я тоже его люблю, но я не поддаюсь порыву. Это всего лишь эмоции. Если я скажу слова вслух, то пожалею об этом. В конец концов я не должен забывать: все это не из-за меня, все это только из-за Сэма. Энди нужен Сэм. Я лишь его замена – конечно, я ему и в подметки не гожусь, но лучше уж это, чем ничего. Если я скажу в ответ, что люблю его, то стану ничем.
Голодная акула просит и умоляет позволить ей сожрать меня. Ей нужен планктон, чтобы выжить.
Чертов Энди. Я ему доверял. Верил, что он не будет мне лгать…
Мой взгляд упирается в маячащее за окном серое небо, и неожиданно я чувствую, как на меня накатывает какое-то странно тревожное беспокойство. Стало пугающе тихо.
Энди касается ногой тормоза, ожидая, что загорится красный свет, но как только он это делает, сигнал меняется на зеленый. Он, не колеблясь, снова жмет на газ. Выезжая на перекресток мы оба одновременно смотрим налево. Я вижу, как Энди поворачивает голову в ту же самую секунду, что и я, словно где-то в глубине души мы чувствуем, что должно случиться что-то плохое, и неосознанно наши тела напрягаются как раз за долю секунды до того, как это плохое происходит.
Я в панике выбрасываю руки, ища какой-нибудь опоры. Правая вцепляется в ручку двери, а левая… Пальцы левой свободно обхватывают гладкий металл пистолета – несмотря на мой ужас, рука не сжимается вокруг него. Она держит пистолет нежно, словно любя, когда я смотрю, как левая фара тяжелого внедорожника врезается в машину, разбивая окно Энди.
«Тронешь пистолет, и ты труп!» - когда-то сказал мне отец.



Что же случилось с сердцем парня… - слова из песни «45» группы «Shinedown».

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Cherka, Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
13 Ноя 2012 20:40 #22 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 17


Историки – входящие в состав той пресловутой группы, которую мы просто называем «они», вместе с учеными, докторами, правительством и тому подобными – всегда пытаются разобраться в самых необычных вещах. В результате же куча странных слухов, основанных на гипотетических предположениях, становятся вдруг научно доказанными фактами.
Они считают, что Эдгар Алан По умер от – нате-ка! – бешенства. Мужик все время находился в жуткой депрессии и напивался до бесчувствия. Отсюда они и сделали вывод, что он заснул в грязной подворотне, где его укусила больная крыса. Такая у них теория. А на самом деле какой-то парень доложил о симптомах смерти По одному из докторов (понятия не имевшему, чье именно дело он изучал), и тот, взглянув на него, сказал: «Хмм, похоже на бешенство». Не знаю, правда это или нет, но так мне рассказывали.
Вы в курсе того, как, по их мнению, умерла королева Елизавета I (эти гребаные римские цифры)? Они считают, что дело было в косметике. Сейчас объясню: так как Елизавета была безбожно страшна, она всегда, всегда пудрила лицо. К слову сказать, в то время в пудру для белизны добавляли мышьяк, не осознавая, насколько он токсичен. Так что, Елизавета медленно и неосознанно травила себя во имя красоты, пока не умерла.
Представьте, что бы было, если бы косметические компании добавляли сейчас в пудру мышьяк. Уверен, к окончанию школы девчонки были бы уже или мертвы или смертельно больны. Бедняжка Елизавета. Я бы предпочел вынести себе мозги, пристрелив себя, по крайней мере, я в какой-то мере владел бы ситуацией, осознанно совершая самоубийство. Мне становится жутко от мысли, что я мог бы убивать себя медленно и мучительно, даже этого не осознавая.
Но опять же, я не знаю, правдив этот слух или нет. Я никогда не слышал об этом от настоящего историка – не уверен, что вообще знаком с таким – а узнал об этой истории из вторых рук (или, что более вероятно, из черт знает сколько миллиардов рук, после того, как этот слух рикошетом носился по интернету несколько лет), от моей постоянно порящей чушь школьной учительнице английского языка. Она вечно говорила от балды. Сказала, что в «Богемской рапсодии» группы «Квин» поется о СПИДе, даже не зная того, что песня была написана в 1975 году, а о СПИДе узнали только в 1981 году. Хмм, Фредди Меркури не только писал песни, но еще и был ясновидцем?
Я это к тому, что все мы умрем глупой смертью. Благородной смерти нет, потому что смерть сама по себе довольно идиотская штука. Мой друг Джон часто шутил, что мы все умираем одинаково. «Перестает функционировать мозг», - говорил он. Так что, не имеет значения, умрет ли кто-то оттого, что разбил башку, поскользнувшись в душе, или оттого, что ему снесли голову на плахе после организации революционного движения в борьбе за свободу. Причина смерти будет фактически одинаковой. Герой и наркоман оба помрут от остановки работы мозга.
Смерть ужасна сама по себе. Вот мораль этой маленькой истории. Добро пожаловать в реальность. Если ты планктон, то цель всей твоей жизни – быть проглоченным.
Но это я отвлекся.
Контраст между несколькими секундами до аварии и несколькими секундами во время ее настолько разителен, что я впадаю в какой-то шок.
Возьмем мгновения до аварии – секунда или две, не больше. В этот момент я умудрился посмотреть налево, заметить, что Энди повернул голову одновременно со мной, замереть от страха, потом вцепиться в дверную ручку, схватить пистолет, и увидеть, как перед внедорожника разбивает вдребезги окно Энди, как Энди медленно поднимает руки, закрываясь от блестящих осколков и сжимается на сидении, пригибая голову, как его волнистые черные волосы взметаются, хлестко бьют по правой щеке и снова падают назад, полностью открывая лицо, и как левая сторона машины сминается словно бумажный лист.
Теперь сама авария – тоже секунда, может больше. В эти мгновения ничего не происходило. Только перед глазами плясали пятна красок. И мне показалось, что это длилось не больше наносекунды. Во время столкновения голову мотнуло, и я закрыл глаза. Потом все было кончено.
Я не потерял сознание. Точно не потерял, потому что осознавал тот факт, что машина до полной остановки продолжает двигаться на двух колесах. И в голове пронеслась мысль, что она перевернется – на мою сторону. Этого не случилось.
Столкновение не могло длиться всего лишь наносекунду, как мне показалось, потому что сейчас, когда я наконец-то пришел в себя, я обнаруживаю, что машину развернуло в ту сторону, откуда мы приехали, и выкинуло на бордюр. Она не могла покрыть такое довольно большое расстояние всего за долю секунды. Моя рука теперь уже крепко держит пистолет, но я не помню, как сжимал пальцы. Я не смотрю в сторону Энди, и не хочу этого делать.
- Энди, - зову я, не разворачиваясь к нему и уставившись на граффити на стене какого-то частного дома.
Никакого ответа.
- Энди, - снова тщетно зову я. В машине стоит могильная тишина – единственный звук, визгливый крик, исходит паренька, ехавшего по тротуару на велосипеде.
«Ред», - написано на стене. Ред. В пальцах холодный пистолет. Я смотрю в сторону Энди.
Он сидит, откинувшись на спинку сидения, его голова повернута ко мне, но наклонена вперед. По левой стороне лица течет кровь, но я думаю, порез где-то под волосами. Его глаза закрыты, лицо бледное, и я еще никогда не видел его таким расслабленным.
Он мертв. Должен быть мертвым. Потому что последнее, что он сказал – «Я люблю тебя, Питер» - было прощанием со мной. Это «прощальные» слова. Это слова – «Я собираюсь умереть». А последнее, что я ему сказал – «Я не люблю тебя» - это слова убийцы. Слова «Ты мне не нужен». Слова «Пойди и убей себя». Он был отвергнут всего лишь какой-то игрушкой.
Я не отвожу от него взгляда. Покореженный метал обнимает его как какой-то гигантский бог. Такое ощущение, что он держит его в объятиях, нависая над ним, словно нетерпеливый возлюбленный. Но это так только кажется – наоборот, металл сжал его в смертельных объятиях. Он пытается удушить его и высосать из него жизнь. Глаза жгут слезы.
- Энди, - снова пробую я. Молчание становится мучительно тяжелым. Он даже не шевелится.
Кажется, проходят часы, прежде чем тишина нарушается воем сирен. Я выхожу из некоего подобия транса, в которое меня ввергло мертвое тело Энди, когда дверца машины резко распахивается, и мой взгляд притягивает мужиковатый парень с щетиной на лице и в одежде пожарного.
- Ты в порядке? - спрашивает он.
Я молча киваю. Да, я в полном порядке. Меня немного трясет, но я абсолютно здоров – здоровее не бывает. Это мой любовник мертв. Вы бы должны были сначала обратиться к нему, я же в сознании.
- Выходи тогда, - говорит пожарный.
Он делает шаг назад, и я вижу за ним мужчину комплекцией поменьше, парамедика. Он ободряюще улыбается мне.
- Я тебя осмотрю.
- Но Энди… - начинаю я, оборачиваясь, чтобы взглянуть на его обмякшее тело, и чувствую на своем плече сильную ладонь.
- Не волнуйся. Нам все равно сначала нужно вывести из машины тебя, прежде чем мы займемся им. Выходи, - пожарный говорит с такой твердостью в голосе, что его слова больше напоминают приказ.
Я подчиняюсь и совсем не грациозно вываливаюсь из машины. Пожарный практически подхватывает меня на руки и передает парамедику.
- Идем сюда, - говорит тот, ведя меня к припаркованным рядом машинам скорой помощи.
Место аварии перегорожено, внедорожник лежит на боку задом к нам. Я слышал, такие машины не так просто перевернуть. Несколько пожарных помогают пожилому лысому мужчине выбраться из окна со стороны водителя.
Мы доходим до скорой с распахнутыми задними дверьми, и я сажусь лицом к месту аварии. Смотрю на это все, и меня начинает мутить. Машину Энди невозможно узнать. Вся левая сторона практически вогнута внутрь.
И там Энди. Под этим покореженным металлом. Несколько пожарных, включая и того, который заставил меня вылезти из машины, столпились у Корвета, готовясь вынуть Энди. Группа парамедиков стоит чуть поодаль с каталкой.
- У тебя есть на что-нибудь аллергия? - спрашивает меня парамедик, и я молча мотаю головой. - Принимаешь какие-нибудь лекарства?
- Нет.
- Какие-нибудь проблемы со здоровьем?
- Нет.
- Хорошо. Я сделаю тебе укол с новокаином. Нужно сделать небольшую заморозку, чтобы ты не чувствовал, как я буду зашивать порез. Ладно?
- Ладно. - Я уже ничего не чувствую. С таким же успехом мне можно воткнуть иглу в сердце и просто меня убить.
Он просит, чтобы я подписал какую-то бумагу – разрешение, полагаю. Я ее не читаю, так что может только что продал душу Дьяволу, но мне все равно. Плевать. Если Дьявол и существует, решаю я, глядя на искореженную машину, то он уже выиграл битву с Богом и лучше уж принадлежать ему.
Я едва ощущаю укол – словно просто задеваю что-то рукой. Опустив взгляд, наблюдаю за парамедиком. Он достает нитку с иголкой и, продезинфицировав иглу, начинает зашивать небольшой порез на моем запястье. Такой, наверное, и не нуждается в швах. Но я напряженно смотрю, как игла проходит сквозь кожу с одной стороны пореза, а потом снова – с другой, стягивая края вместе. Это отвратительно, но смотреть на это не так больно, как на машину Энди.
- Готово, - говорит парамедик, хлопая меня по плечу. Он по-доброму улыбается, немного робко. - Синяк у тебя на лбу…
- Не от аварии. Уже проходит.
- Хорошо. Где-нибудь болит?
Я отрицательно качаю головой.
- Вот и хорошо, - говорит он, все еще улыбаясь. - Ты все еще на адреналине. Если завтра будет что-нибудь беспокоить, обязательно проверься.
Я киваю и открываю рот, чтобы его поблагодарить, но мне мешают это сделать радостные возгласы. Мы оба смотрим на Корвет, где команда пожарных поднимает Энди за плечи и бедра и несет к носилкам. Он выглядит мертвым и бледным – белая, неестественно белая кожа контрастирует с черными волосами и пропитанной кровью одеждой. Его тело безвольно обмякло и напоминает движущийся на конвейере мешок с зерном.
- Он умер, - всхлипываю я, даже не осознавая этого, пока парамедик мне не отвечает.
- Он не умер. Видишь, как они работают с ним? Твой приятель еще жив, не волнуйся.
Я молча наблюдаю за тем, как группа парамедиков почти танцуют вокруг него, организованно и как-то механически. Пристегнуть тут, пристегнуть там, привязать здесь, затем там…
Они катят каталку с привязанным к ней Энди к другой скорой, загружают его в машину и закрывают двери. Один из парамедиков оборачивается, обводит глазами место аварии и останавливает взгляд на мне. Затем он улыбается и идет к нам.
Дойдя, он поднимает в руке планшет.
- Могу я записать ваше имя, сэр?
Я киваю, и мне с трудом удается его прошептать. Он быстро записывает.
- И вашего друга зовут Эндрю Родригес, правильно?
Эндрю. Эндрю. Похоже, но… Нет, его зовут Энди.
Я все равно киваю, рассеянно думая о том, откуда они знают его имя. Скорее всего нашли его бумажник или еще что.
- Вы можете поехать с нами на скорой, если хотите. Это может помочь, - просто говорит парамедик и уходит.
Я встаю и неуверенно следую за ним.
Как только я приближаюсь к скорой, ко мне подходит пожарный, ранее помогавший мне выйти из машины. Он подталкивает меня, чтобы я зашел за скорую и наклоняется ко мне с конспираторским видом.
- Это твое? - спрашивает он, осторожно доставая пистолет.
Я моргаю.
- Ну?
- Да, - слабо отвечаю я.
Пожарный вздыхает и протягивает пистолет мне. Я неохотно беру его.
- Сделаю вид, что не видел его. И если кто-то его найдет, ты тоже сделаешь вид, что я его не видел, хорошо?
- Да, сэр, - киваю я.
- Если бы он был заряжен, то я был бы вынужден об этом доложить, но так как он не заряжен… что ж…
- Да, сэр. И… спасибо.
Пожарный пожимает плечами и улыбается.
- Помогать людям – моя работа, - говорит он и быстрым шагом уходит к пожарной машине.
Я со вздохом засовываю пистолет в карман куртки и взволнованно перевожу взгляд на скорую.
Энди.
Господи, пусть с ним все будет хорошо.
* * *

По дороге в больницу мне дали заполнить бланк, чтобы потом прислать счет. Cтавить галку в поле, указывающем, что у меня нет медицинской страховки было почти физически больно. Энди все еще был без сознания, когда его выгрузили из скорой, но выглядел он более живым.
Теперь я торчу в приемной, сходя с ума от ничего не деланья, после того, как просидел (и немного поспал) тут около двенадцати часов. Сейчас девять утра, и я сижу, нервно листая старые детские журналы. Здесь пять выпусков «Highlights for Children», и четыре из них я уже замусолил, читая и перечитывая раздел с историями в картинках, где вместо существительных в каждом предложении нарисован рисунок, по которому это существительное нужно угадать. Подобное развлечение занимает меня лишь на некоторое время.
(Джимми) со своей (семьей) ест на (ужин) (хлеб) и (спагетти).
Это действует отупляюще. Вписывая пятьдесят первое слово, я понимаю, что хочу, чтобы что-нибудь наконец случилось.
Вздохнув, я поднимаюсь на ноги и бреду через коридоры в больничный Макдональдс. Заказываю себе огроменного XXXL размера Если-Ты-Выпьешь-ЕЕ-То-Нафиг-Помрешь-От-Инфаркта кока-колу. Ну, или как там они называют эти штуки. Я еле обхватываю протянутый мне бумажный стакан. Почему-то мне кажется, что кофеин чудесным образом окажет на меня противоположный эффект и успокоит нервы.
Только я оттаскиваю бумажный стакан с вредным для здоровья содержимым к столику, как слышу наверное последние слова, которые бы хотел сейчас услышать:
- Питер, мой мальчик! Давно не виделись! Не ожидал встретить тебя здесь! Твоя мама сказала, что ты не приедешь.
Я ужасающе медленно поднимаю взгляд, останавливая его на изможденном пожилом лице дяди Фредди. Он все еще одевается как ковбой, только шляпы не хватает, и выглядит так, словно обгорел на солнце.
- Хей. - Это все что я могу придумать в ответ.
Фредди рассматривает меня внимательным взглядом, и я опускаю глаза.
- Ты выглядишь не очень-то счастливым, - говорит он и, подойдя, садится напротив меня. - Пришел увидеться с отцом?
Уставившись на чудовищного размера стакан с кока-колой, я отрицательно качаю головой.
- Я попал в автомобильную аварию несколько часов назад. Мой… друг здесь.
Похоже, у меня плохая карма. Или это благодаря божьему вмешательству Энди с моим отцом оказались в одной больнице, когда в городе их целая куча.
Фредди поражен моими словами.
- Ты в порядке?
- Да, лишь несколько швов наложили, - отвечаю я, помахав перед собой рукой, в попытке избежать взгляда дяди.
- Значит, ты все еще не хочешь навестить отца?
Я медленно мотаю головой и кротко смотрю на него. В его глазах жалость, и он глядит на меня так, словно я бедный, попавший в капкан звереныш, который вот-вот должен умереть. Он знает, как сильно я ненавижу отца, но, как и все остальные, считает, что я должен его навестить.
- Что ты потеряешь, Питер, если сходишь к нему? Ты и так уже зол на него, и самое худшее, что может случиться – ты разозлишься еще больше. Но разве нет никакой надежды на примирение?
Я отрицательно качаю головой.
- Ни малейшей. Я буду ненавидеть этого человека до самой смерти.
- Тогда сделай это ради своей матери, - настаивает Фредди. - Она на грани срыва, а ты ничем не помогаешь. Разве ты не должен ей хоть чем-то помочь?
Я долгое время размышляю, рассеянно потягивая кока-колу. Знаю, что должен – и понял это не только сейчас. Но не хочу. Правда, не хочу.
- Питер, ты и так уже здесь. Проведай его на несколько минут, - убеждает Фредди. - Если он начнет злиться на тебя, просто уйди. Это ведь не так сложно, правда?
Нет, это очень сложно. Ты даже понятия не имеешь, Фредди. Но я все равно уступаю ему. Я сделаю это ради него, а не ради кого-то другого.
- Хорошо.
Фредди гордо улыбается, словно я только что выиграл Олимпийские игры, и мягко хлопает меня по плечу.
- Вот это мой мальчик! Пойдем, я покажу его палату.
* * *

Я вхожу в палату с ощущением, будто кто-то включил свет после того, как я несколько часов просидел в темноте. Огромное окно на восточной стене впускает в комнату слепящий свет пустынного солнца, который, отражаясь от белых стен и мебели, безжалостно режет глаза. Я даже зажмуриваюсь на секунду.
Когда первые мгновения ослепления проходят, я фокусирую взгляд на изнуренном лице отца, уставившегося на меня в полном шоке. На лице матери, сидящей в стороне, почти такое же выражение.
- Смотрите, кого я нашел! - восклицает Фредди, хлопнув меня по плечу. Затем улыбка сходит с его лица, и он переводит взгляд с меня на отца. - Что ж, я думаю, нам с твоей мамой стоит выйти. - Он поворачивается к моей матери - Ты говорила, что хочешь есть? Почему бы нам не перекусить?
Мама молча кивает и встает, чтобы присоединиться к нему. Я смотрю на Фредди красноречивым взглядом, говорящим: «Ты оставляешь меня тут с ним одного?» Дядя его игнорирует.
- Идем, - говорит он, беря маму за руку и выводя ее из палаты.
Я наблюдаю за ними, пока дверь не закрывается, затем оборачиваюсь к отцу. По его виду можно сказать, что ему так же неловко, как и мне. Мы с ним несколько лет не общались.
Воцаряется долгое молчание, которое прерывается нервным смехом отца.
- Ты так вырос, Питер, - говорит он.
Я моргаю. Такие вещи говорят друг другу дальние родственники на Рождество.
- Неужели? - лениво отвечаю я.
Я не видел его с восемнадцати лет. Хочется надеяться, что за это время я немного повзрослел.
- Да. Стал более мужественным.
Только физически, - думаю я.
Повисает еще одно молчание, и снова его прерывает отец.
- Послушай, Питер, прости меня. За все, - говорит он, смотря в потолок, чтобы избежать моего взгляда. - Я знаю, что не смог дать тебе прекрасного детства… Но у тебя же все сейчас хорошо, правда? Ты теперь счастлив?
Никогда не видел его таким расчувствовавшимся.
- Что, теперь ты просишь прощения? - восклицаю я, прожигая его взглядом, хотя он все еще не смотрит на меня. - Только теперь, умирая, после восемнадцати лет тирании – двадцати одного года моих страданий – ты считаешь, что достаточно просто попросить прощения?
Лицо отца искажает боль.
- Я знаю, почему ты злишься – черт, да я бы тоже злился, – но сейчас я говорю правду. Я всегда чувствовал себя виноватым за некоторые поступки по отношению к тебе.
- Ты чувствовал себя виноватым только когда был трезвым. Как сейчас. И тебя мучает совесть только потому, что тебе какое-то время не давали пить, разве не так?
Отец смотрит на меня, и в его глазах отражается невыносимая боль – и физическая и душевная. Наверное, он полагал, что я более податлив, что я просто возьму и прощу его, чтобы он мог умереть со спокойной душой. Но это только говорит о том, что он совсем меня не знает.
- Я люблю тебя. - Никогда раньше отец не говорил мне этих слов.
- Нет, не любишь. Тебя тешит мысль, что у тебя есть сын, но ты не любишь меня.
- Я правда люблю тебя, Питер. - Его взгляд меняется – теперь он умоляет о понимании и признании. Теперь он знает, как себя чувствовал я.
- Ничего не поделаешь, я тебя не люблю.
И теперь он знает, каково это – когда тебя отвергают, каково это – просить и умолять о любви, а в ответ быть равнодушно отвергнутым.
… Я не люблю тебя… Такое чувство, будто я это уже недавно говорил…
- Питер, я знаю, ты разочаровался во мне как в отце, и имеешь на это полное право. Но знай, что я не разочаровался в тебе. Я горжусь тобой.
- Это только потому, что ты почти не обращал на меня внимания, - кисло говорю я, подвигаясь к двери.
- О чем ты? - спрашивает он.
Я молчу. Вот оно – время пришло. Я могу сказать ему это сейчас, сделать его несчастным. Мои слова разрушат все его надежды на тихую, спокойную и счастливую смерть. Я отомщу наконец за все, что он со мной сделал, заставлю его страдать так же, как он заставил страдать меня, и осознать что все его старания прошли в пустую. Я могу сказать ему, что он, весь из себя такой мужественный, вырастил сына-педика.
- О том, что все мои подростковые годы ты совершенно не видел того, чем я занимался, а если бы знал об этом, то был бы очень во мне разочарован.
- Тогда расскажи мне, - требует отец, выглядя донельзя заинтересованным.
Глупый осел, теперь ему хочется посплетничать.
- Гарантирую, что не разочаруюсь в тебе. Ты не можешь сделать ничего такого, что бы вызвало у меня такое чувство.
Я решаю, что стоит его просветить – лишить его веры в меня. Слова произнести намного легче, чем я думал.
- Я гей, отец. Мне со средней школы нравятся мальчики.
Наступает долгое, долгое молчание. На лице отца отражается удивление с оттенком ужаса.
Правильно. Пусть тебе станет противно, потому что именно ты это сделал со мной. Восемнадцать лет дисфункции и вот во что я превратился – в озлобленного маленького гея, который сделает все что угодно, чтобы заставить отца страдать.
- Ты мог обманывать меня, - говорит он, наконец, и в его голосе слышится неприязнь, которую я так хорошо помню. - А как насчет этой цыпочки – Синди, так ее звали?
- Да, неплохо я обвел всех вокруг пальца, правда? - победно улыбаюсь я. Попался, папочка. Теперь ты снова тот же ублюдок, которого я помню, подонок, которого я с годами возненавидел.
- Я думал, ты любил Синди, - замечает он, неприязни в его голове больше нет.
Моя улыбка гаснет.
- Я никогда не любил Синди, - отвечаю я, скрестив на груди руки. - Я никогда никого не любил. Я не могу никого любить – как и ты.
Отец хмурится и, кажется, замыкается в себе. Должно быть, я задел его за живое.
- Ты же сказал, что ты гей.
- Да. И что?
- Как ты можешь быть геем, если никого не любишь? Ты же тогда должен всех одинаково ненавидеть.
- Ты можешь трахать кого-то, не любя его при этом. - Мои мысли возвращаются к Энди, но я тут же отгоняю их.
- Я…
Я снова улыбаюсь – только в этот раз это больше усмешка.
- Видишь? Ты разочаровался во мне.
Глаза отца расширяются.
- Нет! Я не разочарован в тебе. Просто…просто я разочарован в себе.
- Из-за того, что вырастил сына, в котором разочаровался, - заканчиваю я за него.
- Нет. Я просто… удивлен. Я даже и подумать не мог.
- Потому что не обращал на меня внимания.
- Ты прав, - неожиданно соглашается он, и моя улыбка тает. - Ты абсолютно прав. И именно поэтому я прошу у тебя прощения. Я сожалею об этом, правда. Все злятся на тебя за то, что ты ненавидишь меня, все, кроме меня. Они не понимаю того, что я сделал с тобой, они думают, что ты неблагодарный сопляк. Но я-то знаю, что неправ. И прошу прощения. Ты имеешь полное право ненавидеть меня.
Я молчу, ругаясь про себя за то, что глаза жгут слезы. Не знаю, что вызвало их.
- Тогда я продолжу пользоваться этим правом, - выдавливаю я и делаю шаг к двери.
Отец печально улыбается.
- Продолжишь, - говорит он, уставившись в пол.
Я отворачиваюсь и берусь за ручку двери, собираясь уходить, но он меня останавливает.
- Но в одном ты не прав. Не знаю насчет тебя, но я могу любить. И я всегда любил тебя, Питер. Просто у меня не получалось этого показать.
Я стою у двери, пытаясь придумать, что сказать в ответ, но когда в голову ничего не приходит, передергиваю плечами, показывая, что все слова бесполезны, и выхожу. Дяди и мамы нигде не видно, и я безпрепятственно возвращаюсь в приемную рядом с реанимацией. Лениво беру журнал и листаю страницы до истории с картинками.
Вся (семья) сидит за (столом) за (ужином). Даже (собака) терпеливо ждет у (двери). (Джимми) любит (ужин), потому что в это (время) его (семья) всегда собирается вместе.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
13 Ноя 2012 21:04 #23 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 18


В приемную, уткнувшись взглядом в планшет в руках, входит медсестра в розовой униформе и огромных круглых библиотекарских очках. Почти все ожидающие с надеждой вскидывают на нее глаза – я тоже, правда ни на что особо не рассчитывая. После целого дня торчания здесь я практически привык к мысли, что это Ад и я тут застрял навечно. Это как когда по улице проезжает передвижной цирк – все провожают его взглядом, и я тоже, просто из любопытства.
- Тут есть Питер? - спрашивает медсестра, и ее глаза за толстыми стеклами внимательно обводят всех столпившихся.
Я оглядываюсь, думая, что может быть тут есть еще один Питер. Зачем им меня вызывать? Это же Ад. Но когда никто не двигается с места, я встаю.
- Да, - отзываюсь я, и ее темные глаза останавливаются на мне.
Я подхожу к ней.
- Один пациент хочет вас видеть, - говорит она, и сначала мне приходит в голову, что меня снова зовет отец. Но нет – он же не в реанимации. - Идемте со мной, пожалуйста. - Она направляется по коридору, и я следую за ней, заглядывая в палаты, мимо которых прохожу. Это обычные больничные боксы, сильно смахивающие на денники, разделенные тремя стенами с каждой стороны и шторкой спереди – тут вместо кроватей каталки и минимум оборудования. Никакого сравнения с роскошной палатой отца.
Мы уже почти в конце коридора, и медсестра показывает вперед.
- Номер восемь, в конце, - говорит она и, резко развернувшись, уходит.
Я без толку киваю, иду дальше и, отодвинув шторку, рядом с прибитой на стене большой металлической цифрой «восемь», захожу в палату.
Как только глаза привыкают к темноте, я вижу приветствующую меня руку в красном гипсе.
- Питер! Смотри! У меня гипс! Никогда кости не ломал!
Я ловлю руку Энди, и удерживая, недоверчиво ему улыбаюсь.
- Хей, Энди, - мягко говорю я. - Они тебе вкололи что-то?
- Ну да, - отвечает он и хихикает, как школьница.
Я вопросительно поднимаю бровь, но Энди игнорирует это и продолжает:
- Ты распишешься на моем гипсе, Питер? Я насобираю кучу подписей. Каждого встречного на работе и в универе буду просить, чтобы они расписались, и весь гипс себе разукрашу. Вот тогда я буду настоящим спортсменом, как всегда мечтал.
- Ты хотел быть спортсменом?
- Конечно!
- Да им же не так уж трудно быть.
- Это если ты не гей.
Я смеюсь, отпускаю его руку и придвигаюсь к кровати. Он лежит, опираясь на несколько подушек и улыбается как-то глупо, особенно если учитывать в какой ситуации оказался. Я рассматриваю его лицо – синяк у него еще хуже, чем был у меня. Левый глаз весь черный и заплыл так, что веко не открывается. На голове повязка, конец которой свисает у левого уха. Я протягиваю руку и слегка касаюсь ее пальцами.
- Они испоганили мою прическу, - говорит Энди, наблюдая за моей рукой. Улыбка сошла с его губ. - У меня под бинтом на левом виске порез, и они сбрили вокруг него волосы.
Видимо, его это очень расстраивает. Я улыбаюсь ему снисходительно и насмешливо.
- Не разводи нюни. Когда тебя выпишут, я сделаю тебе « ирокез».
- «Ирокез», - угрюмо бубнит он.
Я внимательно разглядываю его. Выглядит он ужасно. Фингал просто жуткий, и Энди стал некрасивым. Интересно, он так же думал, когда у меня был синяк под глазом после полета из его машины.
Но несмотря на это он все равно выглядит лучше – живым, по крайней мере.
- С тобой же все будет хорошо, да? - спрашиваю я, скользя рукой вниз по его шее и с чувством смотря в его правый глаз.
- А мы волнуемся? - ухмыляясь, отвечает он вопросом на вопрос.
- Может быть.
И я вдруг начинаю вспоминать все, что было сказано за последние двадцать четыре часа: все, что Энди сказал мне в машине, все, что я сказал отцу и что он мне ответил… Я сказал отцу, что не могу никого любить, и говорил это серьезно. Я сказал Энди, что не люблю его. А Энди сказал, что любит. Отец сказал то же самое…
Три года я безжалостно избегал с ним встреч, и вот наконец пришел к нему. Наконец поговорил с ним. Благодаря этому, то самое чувство… чувство, что я неудачник, прошло.
- А ты? Ты поранился? - спрашивает Энди, вырывая меня из моих мыслей.
Я киваю.
- Мне зашили рану. Ерунда.
Энди хмыкает.
- Везучий ублюдок. - Он некоторое время молчит и задумчиво блуждает взглядом (а точнее, одним глазом) по потолку, затем снова смотрит на меня. - Ты видел мою машину? Как сильно ей досталось?
Я качаю головой.
- И не спрашивай даже. Она в плохом состоянии.
- Насколько плохом?
- Не подлежит ремонту. Ее невозможно узнать. Тебе придется купить новую.
Энди стонет и отворачивает от меня голову.
- Эй. Ты сам спросил.
- Да уж.
Я вздыхаю.
- Энди, это было ужасно. Я думал… думал, ты умер.
Не могу поверить, что только что это сказал. Энди снова поворачивается ко мне, выражение на его лице невозможно прочитать.
- Правда?
- Угу.
- Ну и зря так думал, - говорит он, взмахнув рукой. - Я из тех отвратительных людей, которые из вредности будут жить вечно, лишь бы всем досадить.
- Это не правда.
- Да точно тебе говорю. Все меня ненавидят, так что хрена с два я помру.
Я смеюсь, несмотря на совсем не забавное положение дел.
- Да никто тебя не ненавидит. Вот кто тебя может ненавидеть?
Энди резко вскидывает на меня глаза.
- Ты, например. Ты сам мне так сказал.
- Что? Я не говорил такого! Я сказал… - я сказал, что не люблю его, но не испытываю желания это повторять.
Энди победно урчит, и я неверяще смотрю на него.
- Не думал, что у тебя такая низкая самооценка, - тихо говорю я, скрестив на груди руки.
- Это не так, - отвечает он, посерьезнев. - Просто… у меня в последнее время что-то ничего не клеится. После того как… как ты вышвырнул меня из дома, я сильно поскандалил с Сэмом.
- И поэтому ты в отчаянии ворвался в мою квартиру, размахивая пистолетом?
- Сам виноват, что никогда не запираешь дверь. Но я не собирался причинять тебе вред. Я просто… ну… не знаю, о чем я думал, но ничего плохого бы я тебе не сделал, клянусь.
- Я знаю. Пистолет даже не был заряжен, да? - усмехаюсь я, вспоминая слова пожарного.
- Да, - немного смущенно отвечает Энди. - И я не снял его с предохранителя.
Я этого не заметил.
- Боже, Энди, ты такой идиот!
- Эй! Ты сам не лучше меня!
- Уху.
- Питер, - Энди хватает меня здоровой рукой за рукав. - Когда меня выпишут… - он моргает и, замолчав, судорожно вздыхает. - Я думаю, что может быть, будет лучше, если мы… больше не будем встречаться… совсем…
Меня опять опутывает нервный страх, напоминая о своем ужасном существовании. Для чего я молился о том, чтобы с Энди все было хорошо, а? Чтобы он меня бросил? Он меня еще ни разу не отвергал.
Теперь я знаю, что это такое. Нам всем знакомо это чувство, разве нет?
На самом деле я доставляю больше проблем, чем стою того. В конце концов я просто замена. Но я никогда не любил Энди. Да он мне даже не особо нравился. Это была всего лишь интрижка, и мне плевать на то, что если бы он мог, то выбрал бы Сэма, а не меня.
Поэтому я не понимаю, почему сейчас чувствую себя так.
- Энди… когда я с тобой порвал, я был очень расстроен. Это было… я не знаю. Я не серьезно это говорил.
- Но ты был серьезен, говоря, что не любишь меня.
Ну почему он так зациклился на этом? Я не понимаю.
- Да ладно тебе, Энди! Ты дал мне сколько? Меньше часа на то, чтобы прийти в себя. Чего ты такой нетерпеливый? - восклицаю я, слегка треснув его по здоровой руке. На его лице написано удивление. - Даже Синди дала мне на это неделю или около того! А ты и часа не мог подождать! Разумеется, я сказал, что не люблю тебя. И в этот момент говорил это на полном серьезе, потому что, мать твою, я был зол на тебя!
Он молча смотрит на меня, моргая ресницами.
- Так что ты хочешь сказать? Что любишь меня?
У меня вырывается стон досады.
- Я не знаю. Мы не могли бы обсудить это позже? - Внезапно я осознаю, что нас отделяет от других пациентов только какая-то жалкая шторка.
Энди пожимает плечами и изгибает брови.
- Хорошо… Но полагаю, сегодня меня выпишут, так что подумай об этом, ладно? Потому что я не хочу быть с тобой, если моя любовь безответна. Спасибо, но мне этого не надо. С тобой или все или ничего, красавчик.
- Как знаешь, - бормочу я, поворачиваясь, чтобы уйти. Но не могу сдержаться и добавляю: - Милашка.
* * *

Энди был прав. Они выписали его в этот же день. Еще и часа не прошло, как я вернулся к себе домой, а он уже звонит, чтобы я за ним приехал.
- Хоть мне и ненавистна мысль, что кто-то увидит меня в этой жуткой хрени, на которой ты ездишь, - говорит он мне в трубку, - но полагаю, все же это лучше, чем идти пешком. Так что приезжай за мной побыстрее, окей?
- Ваше желание для меня закон, Хозяин, - кисло отвечаю я, пытаясь скрыть смех.
Я без промедления прыгаю в свой пикап и практически мчусь к нему в больницу (хотя, конечно, я мчусь далеко не так быстро, как Энди).
Пока я еду к нему, становится понятно, что собирается дождь. Я даже не заметил туч – довольно сильный контраст с тем мгновением, когда меня ослепило солнце в палате отца.
Дождь идет, просто льет…
Припарковываясь у тротуара, я вижу ждущего меня на улице Энди, все еще одетого в больничную пижаму и держащего под правой рукой свернутую одежду. Он снова машет мне загипсованной рукой, а потом подбегает и распахивает дверцу.
- Привет, красавчик, - говорит он, залезая в машину. - Посмотри, по-моему, придется ее выкинуть. - Он протягивает мне белую футболку, в который был во время аварии. Теперь она вся в отвратительных красно-розовых разводах. - Они не смогли отстирать кровь. А с другой стороны, может быть, будет прикольно расхаживать в окровавленной футболке. Хе.
- Давай ты ее выкинешь? - предлагаю я, выруливая на дорогу. Энди усмехается. - К тебе домой или ко мне?
- К тебе, конечно, если предлагаешь. Думаю, мне не стоит встречаться с Сэмом какое-то время.
- Что? Так ты хочешь с ночевкой? - спрашиваю я с притворной досадой. - Кажется, ты злоупотребляешь моим гостеприимством.
Энди цокает языком.
- Я буду тебе готовить. Тогда ты не помрешь от того, что все время ешь только рамен и остатки пиццы. Считай, это будет моей оплатой за проживание.
- Что-то я прекрасно выживал и без тебя.
- Да, но после того, как ты попробовал меня, назад дороги нет, - ухмыляется он и снова смеется.
- Это было так глупо, что мне придется тебя убить.
- Ты не сможешь этого сделать, если не позволишь остаться у тебя на ночь, потому что помрешь без меня первым.
Я награждаю его раздраженным взглядом, а потом расплываюсь в улыбке.
- Окей, окей, ты меня загнал в угол.
- А то! - Он с легкой улыбкой расслабленно откидывается на спинку сидения. - Эй, давай по дороге купим сигарет, хорошо? Я не курил уже… боже… да с самой аварии!
Он радостно смеется, а потом затихает, приглядываясь к небу за окном.
- Надеюсь, пойдет дождь, - говорит он, в его голосе слышна какая-то печальная тоска, словно он хочет этого больше всего на свете, но знает, что этого не случится.
* * *

Мне удается откопать в недрах ящиков под раковиной электробритву. Даже не спрашивайте, зачем она мне – никогда не брил голову, а для лица использую одноразовые бритвы. Но по какой-то необъяснимой причине у меня есть электрическая. Зная меня, это вообще может быть машинка для стрижки лошадей. Но это ничего, потому что стричь я буду Энди, а не себя.
Еще я достаю из прикроватной тумбочки пару резинок для волос – эти штуки не настолько невероятны в моем доме, так как я могу собрать свои волосы в жалкий короткий девчачий хвостик (имейте в виду, я этого ни разу не делал), а еще потому, что в школе они всегда у меня были достаточно длинные.
Я начинаю подготавливать ванную: застилаю пол полиэтиленом и кладу бритву с резинками на полку у раковины. Потом немного прибираюсь – выкидываю в мусорку пустые тюбики из-под пасты и старую тушь.
Энди снял больничную пижаму (слава богу!), но снова напялил на себя запятнанные кровью джинсы, потому что выше меня и моя одежда ему не подходит. Футболку он не надел. Размотав бинт, он открыл жуткие бесцветные швы, на фоне которых черный заплывший глаз на той же стороне лица казался не таким уж и чудовищным. Энди прав – они на самом деле выбрили волосы вокруг пореза, и выглядит это ужасно, словно он страдает каким-то новым типом облысения, и волосы просто выпали целым клоком.
Забавно. Когда я смотрю на правую сторону его лица, его профиль идеален. Это левая сторона такая отвратная. В общем, ничего удивительного.
- Окей, садись на пол, а я сяду позади тебя, - объясняю я ему, указывая на полиэтилен.
Энди с неохотой опускается на пол.
- Нравится со спины нападать, да? - бормочет он, но я его игнорирую.
- Ты хочешь «ирокез»? - спрашиваю я.
Он вздыхает и мотает головой.
- Не горю желанием.
- Ладно. Хочешь, чтобы я оставил все как есть?
Теперь он рычит.
- Хорошо. Но только сделай нормальный, не надо меня выстригать под петуха.
- Уху, - отвечаю я немного уклончиво.
Энди сердито смотрит на меня. Я залезаю к нему на колени и делаю два пробора по бокам его головы, оставляя в середине полоску волос такой ширины, которая могла бы ему понравиться. Затем прихватываю волосы по центру резинкой, отодвигаюсь и смотрю на него, смеясь.
- Что?
- Ты выглядишь как мексиканский самурай, только что проигравший в барной потасовке.
Энди рычит.
- Угу, а ты выглядишь, как скейтер, так что заткнись.
Я смеюсь и снисходительно треплю его по голове. Затем встаю, беру ножницы и бритву и сажусь позади него на закрытый унитаз. Я принимаюсь состригать длинные пряди ножницами, чтобы подготовить волосы для бритья. Энди при этом поскуливает как щенок, которого пнули.
- Да что с тобой такое? - спрашиваю я спустя несколько секунд такого поскуливания. - «Ирокез» классная стрижка.
- Она отстойная.
- Парни с «ирокезом» очень сексуальные.
- Я уже сексуальный.
- Будешь еще сексуальней.
- Я люблю свои волосы.
- Они все равно у тебя слишком длинные.
- Ты же должен понимать, что это самый драматичный момент в моей жизни! - восклицает он.
- Первый шаг к исцелению – принятие.
- Но мои красивые волосы…
- Заткнись, - со смехом говорю я, отрезая пучок волос на загривке. - Если хочешь, я тебя подстригу клоками.
- Нет!
- Тогда не ной. Твои волосы будут такими же красивыми, как и раньше, просто их будет не так много.
Я решаю, что срезал уже достаточно коротко и тянусь за бритвой. Энди стонет, когда слышит, как я ее включаю, а потом наши уши услаждает только гипнотическое жужжание бритвы. Я провожу ей по его голове, наблюдая, как она срезает бесконечное количество коротких волосков. Наверное, по моему виду можно подумать, что я полностью поглощен процессом, но это не так. Я просто смотрю, как бритва скользит по его голове, направляя ее так, чтобы она не срезала волосы, которые он хочет оставить. После, как мне кажется, всего лишь нескольких минут, я выключаю бритву, и Энди почти со страхом поднимает руку, чтобы коснуться головы. Он снова поскуливает, скользя пальцами по короткому ежику.
- Заткнись, - говорю я, снимая резинку с его волос.
Я смотрю, как пряди практически рассыпаются вокруг его головы, а затем обхожу его и сажусь перед ним на колени, чтобы полюбоваться своей работой.
По-моему, не так уж и плохо. «Ирокез» немного низковат, но ему идет, это точно. Энди больше не выглядит таким невероятно женоподобным, но в то же время стрижка подчеркивает изящество его скул. Единственное что отвлекает от новой стрижки – это чертовски уродливый заплывший глаз (ну или наоборот), но синяк довольно скоро пройдет.
Я только через несколько секунд замечаю, что Энди смотрит на меня, и в его глазах – глазу – ожидание и надежда, и когда наконец замечаю, то смеюсь и снова треплю его по волосам.
- Перестань так волноваться. Ты здорово выглядишь.
Его лицо просветляется немного, и я не могу не добавить:
- Если не считать твой глаз. Он все такой же отвратно-уродливый.
- Заткнись, - теперь уже затыкает мне рот он и отталкивает меня, чтобы встать. Энди бросается к раковине и вглядывается в зеркало – я терпеливо жду приговора. Наконец, он поворачивается ко мне и широко улыбается. - Ладно, ты прав. Если не считать глаза, то я довольно сексуален с такой стрижкой, да?
- Конечно. Как скажешь, - бормочу я и принимаюсь за уборку. Хватаю концы полиэтилена и начинаю аккуратно складывать их вместе, чтобы ни один волосок не выпал, но неосторожно роняю их, когда Энди обхватывает меня сзади за талию и поднимает на ноги.
- Когда тебе нужно возвращаться на работу? - шепчет он в мое ухо, и я не могу сдержать дрожи.
- Эм. Когда у меня закончатся деньги?
Он молчит, и его руки сжимаются на моей талии.
- Как это? - удивленно спрашивает он, и я вздыхаю.
- Я... эм… бросил ее…
- О, - коротко реагирует он и выпускает меня из рук. Затем: - Это для тебя обычное дело?
- Что именно? - спрашиваю я, разворачиваясь к нему лицом.
- Не держаться долго на одной работе.
- Эй, это нечестно! - восклицаю я. - За все время, что мы знакомы, я сменил только две работы!
- Да, и ты бросил и ту и другую! - Его губы изгибаются в какой-то странной, раздраженной улыбке. - И вообще, как долго мы знакомы? Не так много времени. Две работы – это не мало.
Уперев руки в бока, я прожигаю его взглядом, и наверное, дуюсь, хотя и ненамеренно.
- Да ладно тебе. Я работал в продуктовом магазине. В таких магазинах маленькие зарплаты, ты в курсе? А до этого в компьютерном. Тоже не намного лучше. Но откуда тебе об этом знать, когда у тебя хорошая работа.
- Теперь хорошая. Но до этого я четыре года работал в закусочной Фрэнки.
Я усмехаюсь
- В закусочной Фрэнки? - недоверчиво спрашиваю я. - Слушай, а как там называется место, где ты работаешь сейчас?
Энди скрещивает руки на груди и сужает глаза – глаз, простите. Видно, что ему не особо хочется отвечать. Чувствует подвох.
- «Автозапчасти Боба и Джо».
- Боже, - я пытаюсь подавить улыбку. - Ты работаешь в таких местах, что создается впечатление, будто мы живем в Хиксвилле или где еще. Следующее как будет называться? У Робби, Дэйва и Фреди? У Арни и Джеффа?
- Ты уклоняешься от темы, Питер. Смысл не в этом, - предупреждает Энди, на его лице нет и тени улыбки.
Я выпячиваю вперед подбородок.
- А в чем?
Он вдруг моргает и, кажется, теряется. Я смеюсь.
- Видишь, ты сам не знаешь, в чем смысл!
- В том, что ты бросаешь работу за работой! - восклицает он, но на его лице появляется улыбка.
- А тебе-то что?
- Ты же оканчиваешь университет в этом году?
- Да. И что?
- Какая у тебя специализация?
- Экономика.
- Получается, что скоро ты устроишься на хорошую работу, так ведь? - говорит он. - И будешь продолжать каждый месяц менять работу в разных розничных магазинах?
Я поднимаю брови, обвиняющее глядя на него.
- Собираешься прочитать мне лекцию на тему жизненных целей, Энди? Если уж в меня это не смог вбить папашка, то очень сомневаюсь, что на меня подействуют твои слова.
Теперь уже Энди выгибает брови.
- Отец тебя бил? - с сомнением спрашивает он.
Я тяжко вздыхаю.
- Это было фигуральное выражение, кретин.
- Эй, я не очень-то люблю, когда меня обзывают, - заявляет он с притворной серьезностью, и я смеюсь, хотя и немного натянуто.
- Ты, идиотина.
- А что я такого сказал?
- Энди, ты осознаешь вообще, что мы стоим здесь, в крохотной ванной, пререкаясь по поводу моих планов на будущее, словно маленькие дети? И я все еще не вижу смысла в этом разговоре.
Энди погружается в молчание, и на его лице появляется задумчивое выражение – необычное для него явление, скажу я вам. Я начинаю придумывать мелкие пустячные оскорбления, чтобы его пошпынять, но мои планы разрушает его крик.
- Я знаю!
- Что знаешь?
- Я знаю, в чем смысл нашего разговора, - гордо сообщает Энди. Он замолкает, словно ожидая, что я его за это похвалю. Не дождавшись от меня этого, он продолжает: - Я спросил тебя, когда тебе нужно возвращаться на работу, помнишь? Ну, ты же знаешь, скоро День Благодарения…
- Ну да, - подтверждаю я.
- Я звонил сегодня боссу, пока ждал тебя и твой медлительный старый драндулет, и он сказал, что я до понедельника могу не выходить на работу. Мне даже больничный оплатят.
- Это здорово.
Энди хмурится, а затем так неожиданно вцепляется в мои плечи, что я рефлекторно отпрыгиваю от него.
- Поехали в Мексику. - Он говорит это таким непреклонным тоном, что его слова очень похожи на приказ. И смотрит мне при этом прямо в глаза.
Я отвечаю ему сердитым взглядом. Но в глубине души я неимоверно удивлен.
Точно. Мексика.
- Не могу поверить, что ты все еще хочешь, чтобы я поехал с тобой, - слабо говорю я несколько мгновений спустя.
- А почему я не должен этого хотеть?
- Потому что… я не знаю… Ну вот смотри. Сначала я говорю, что больше не хочу тебя видеть. Затем ты приходишь и угрожаешь мне пистолетом. Потом говоришь, что тоже не хочешь меня больше видеть. А после этого мы с тобой собачимся из-за всякой ерунды. Не знаю, с чего бы тебе продолжать хотеть, чтобы я с тобой поехал, - язвительно перечисляю я.
Энди передергивает плечами и отводит взгляд.
- Ты не хочешь ехать? - тихо, с болью в голосе, спрашивает он.
Я вздыхаю.
- Я этого не говорил.
- Так ты хочешь поехать?
Я снова вздыхаю и непонимающе качаю головой.
- Что случилось с твоим «Я не хочу быть с тобой, если моя любовь безответна», а? Разве ты не говорил мне этого всего какую-то пару часов назад?
Он опять передергивает плечами.
- Может быть. Но я все равно не хочу ехать в Мексику один.
- Езжай с Сэмом. У него же есть машина?
- Я хочу поехать с тобой!
- Почему? - восклицаю я, раздраженно проводя рукой по волосам.
Энди молчит и просто смотрит на меня. Я бы сказал, что он вглядывается в мои глаза, но нет, он просто… просто смотрит.
- Энди, - жалобно говорю я и опускаю глаза в пол, чтобы избежать его взгляда. - Посмотри на нас. Как ты сам сказал, мы знаем друг друга всего ничего, а уже ссоримся. Что тогда будет через несколько месяцев, а? У нас ничего не получится. Сейчас-то не получается.
- Для кого-то, кто не строит планов на будущее, ты слишком много думаешь, - отзывается он.
Краем глаза я вижу, как он начинает выводить ногой круги на полу.
- Почему бы тебе просто не забыть обо всем на секунду? И переживать, только когда это уже случится?
- Когда что случится?
- Да что угодно.
Мы оба молчим. Он поднимает руку, намериваясь провести ей по волосам, и явно расстраивается, когда пальцы касаются лишь короткого ежика на бритой голове. Он довольствуется тем, что начинает накручивать на палец прядь своего «ирокеза».
- Разве ты не гей? - спрашивает он, уставившись на меня почти вызывающе.
- Что?
- Разве ты не гей? Тебе же нравятся парни?
Я хмурюсь.
- А ты как думаешь?
- Я не знаю. Поэтому и спрашиваю.
Я злобно пялюсь на него, пытаясь понять, в какую игру он играет, но в голову ничего не приходит. Это меня пугает, особенно из-за того, что Энди выглядит таким серьезным.
- Мне казалось, совсем недавно ты был уверен в ответе.
- Не могу не заметить, что ты избегаешь ответа на вопрос, - говорит он, наклонив голову на бок, его взгляд все такой же напряженный.
Я сглатываю.
- Я Би.
- Ну вот только не надо этого дерьма. - Он еще больше прищуривается, отчего я тоже сужаю глаза.
- Люди могут быть Би.
- Не ты.
- Если ты такой умный и уже знаешь ответ на свой вопрос, то зачем тогда спрашиваешь?
- Я хочу услышать его от тебя.
- Зачем?
- Просто ответь.
Мои губы изгибаются в зловредной, но в какой-то степени и самоуничижительной усмешке. Пошел он со своими дурацкими играми.
- Я натурал, - говорю я.
Он смотрит на меня добрых десять секунд, прежде чем разразиться – и довольно неожиданно – хохотом. И снисходительно похлопав меня по плечу выходит из ванной не сказав больше ни слова.
Я некоторое время стою, не зная, что делать, а потом принимаю решение и, хмурясь, выхожу вслед за ним. Я нахожу его сидящим на моей кровати, в запятнанной кровью футболке, с довольным видом завязывающим шнурки на ботинках.
- Ты куда? - нерешительно спрашиваю я.
- Мне нужно съездить домой, - отвечает он. - Вещи собрать.
- Что?
- Что?
Я моргаю и неловко переступаю с ноги на ногу.
- Зачем?
- Я не могу ехать в Мексику совсем без ничего, - он говорит это так, словно это самая очевидная вещь на свете.
Я снова моргаю.
- Что?
- Что.
- Энди! - восклицаю я уже готовый сорваться на крик.
Он улыбается и, подойдя ко мне, обвивает мои плечи рукой и наполовину ведет, наполовину тащит к двери.
- Идем, нам лучше поторопиться. Завтра утром выезжаем.
Я резко торможу и вырываюсь из его рук.
- Нет. Ты не можешь решать такие вещи за других.
- Почему это? - спокойно спрашивает он. - Сам за себя ты, видимо, никаких решений принять не можешь. Так что я оказываю тебе услугу.
- Ничего подобного.
- Топай, топай, Питер! - поет Энди, снова обхватывая меня за плечи и дергая в сторону двери. Чтобы не упасть я вцепляюсь в его футболку – мерзкую, запятнанную кровью футболку. - У нас не так много времени на сборы.
- Энди! - кричу я, пытаясь высвободиться.
Он на секунду застывает, а затем по его лицу расползается зловещая ухмылочка. Через мгновение я уже пригвожден к стене с его языком в моем рту и пульсирующим ощущением в шее – полагаю, следствием того, что меня шмякнули об стену. Я толкаю Энди в плечи, и он отстраняется, но только слегка, все еще ухмыляясь.
- Знаешь, - хрипло говорит он, улыбка чувствуется даже в его голосе. - Я ведь могу привыкнуть к этой наркотической дури.
- Что? - выдыхаю я, сильнее толкая его в плечи, но он практически распластывается на мне. - Ты обдолбан?
- Ага, - задумчиво протягивает он. - Но наркотик уже выветривается. Мне не так-то много вкололи.
- О боже, - вырывается у меня, и он смеется.
- Теперь ты понимаешь, что я не могу сесть за руль? Ты должен меня отвезти.
Мне хочется скинуть его с себя, треснуть хорошенько, свалить на пол и потоптаться на нем, но вместо этого я смеюсь. Не спрашивайте, почему – я не знаю. Просто смеюсь, и все.
- Видишь, милашка, - шепчет он, упираясь своим лбом в мой так, что наши носы соприкасаются. Его здоровая рука скользит с моего плеча на шею и начинает массировать ее в том месте, которым я приложился об стену, словно Энди инстинктивно чувствует, где у меня болит. - Тебе со мной весело.
- Уху. Ладно. Как скажешь, красавчик,- тихо говорю я, прижимая его к себе.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
13 Ноя 2012 21:09 - 16 Мар 2018 05:19 #24 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 19


Мили и мили пустыни. Все это выглядит довольно красиво в брошюрках типа «Приезжайте к нам на юго-запад!», и может быть если вы живете на востоке в окружении зелени, жуков и тому подобном, вам тоже все это покажется привлекательным. У нас здесь изумительные закаты, это точно. Если не считать того, что длятся они всего несколько минут – и то, очень красивые бывают далеко не каждый день.
Говорят, депрессией чаще страдают там, где холодно и облачно, потому что люди как растения благоденствуют под солнцем. Но когда солнце, не прикрытое тучами, все триста шестьдесят пять дней в году нещадно палит с небосклона, всё живое погибает. Нелегалы мексиканцы довольно часто умирают от него, пытаясь избежать пограничного патруля и пересекая границу через пустыню. И гибнут не только люди. Посмотрите на растения и землю – вы увидите, что все мертво, опустошено, выжжено и покрыто жуткими трещинами, и вам тоже захочется умереть. Вам станет скучно. Это все очень красиво на брошюрах, но если вы здесь живете, то отдадите все что угодно за каплю дождя.
Потом вы увидите ящериц. Здесь только они и живут, и еще змеи. Знаете, ящериц не просто так называют хладнокровными. Говорят, у жестоких преступников температура тела обычно ниже, чем у нормальных людей. Говорят, часть мозга, подавляющая влечение к насилию и как раз не функционирующая у преступников, полностью отсутствует у ящериц. Пустыня сеет смерть, и я вижу ее везде, когда мы пересекаем выжженную землю на машине.
Обожаю поездки на автомобилях.
Планктон не выживет в пустыне. Да и акулы тоже.
- С какой скоростью ты едешь? - спрашивает Энди, и я бросаю на него взгляд.
Он сидит, завалившись всем весом на дверь, закинув ноги на приборную панель, и я замечаю, что у него развязался на ботинке шнурок. Голова наклонена, во рту торчит сигарета, здоровая рука лежит на полуоткрытом стекле. Ветер развевает его волосы, то открывая, то закрывая швы над левым ухом и синяк под глазом. Отек почти прошел, так что Энди уже не похож на жуткого пришельца из космоса, ну или по крайней мере может не скрывать фингал.
- Семьдесят восемь, - рассеянно отвечаю я, на секунду опустив взгляд на спидометр.
- Ты превышаешь скорость всего на три мили, - замечает он.
- Я умею считать.
- Ты вообще соображаешь, сколько времени мы потеряем, если всю дорогу до Мексики будем ехать со скоростью семьдесят восемь миль в час? - резко спрашивает он, игнорируя мой ответ.
Вздохнув, я меняю позу – опускаю локоть на опущенное стекло и держу руль только одной рукой – так я могу удобно откинуться на спинку сидения.
- Я бы разогнался до девяноста.
- Угу. И вот поэтому-то у тебя больше нет машины, - тихо говорю я. - И ты должен понимать, что если тебя в ближайшем будущем остановят за превышение скорости, то после того случая с полицейским участком, ты скорее всего лишишься прав.
Он недовольно цокает языком, поворачивается лицом к окну и, вынув изо рта сигарету, высовывает руку из машины.
- У тебя, мой друг, - продолжает он, некоторое время потаращившись в окно, - нет ни одного нарушения. Так что не так уж страшно, если тебя остановят.
- Это если не брать в расчет то, что мне придется заплатить гребаный штраф. - Я включаю радио, надеясь, что Энди поймет намек, но, подумав, снова вырубаю его. - Кстати о деньгах, откуда, черт возьми, ты взял бабки на эту поездку?
Он смотрит мне в глаза, приподняв брови.
- О чем ты?
- О том, что тебе надо еще выплачивать за свою машину. Ее первоначальную стоимость, плюс эвакуацию и тому подобное дерьмо. Еще медицинские счета. И огромненный штраф за превышение скорости. Тебе же в суд еще надо? Это влетит тебе в копеечку. А ты что делаешь? Едешь в отпуск в другую страну!
- Ну, во-первых, Мексику едва ли можно назвать «другой страной».
- Это почему? - удивляюсь я.
- А почему нет? - отвечает он, и очевидно считает мой вопрос чисто риторическим, потому что сразу продолжает: - И во-вторых, как я тебе уже сказал, мне оплатят больничный.
- Но ты же увеличиваешь свои затраты этой поездкой. И лучше не говори мне, что не будешь скидываться на бензин. А еда? Слушай, это настолько безответственно, что даже я беспокоюсь. Как ты заплатишь за все?
- Заткнись. Я попереживаю об этом попозже, - бормочет он и меняет позу, облокачиваясь теперь на сидение, а не на дверь. - Может, это все твое влияние, и я просто трусливо сбегаю от проблем. Или, может, я всегда был таким, и просто до встречи с тобой у меня никогда не было проблем. Может, ты темное облако неудач, следующее за мной, куда бы я не пошел.
- Защищаемся, да? - тихо говорю я. - И не надо говорить, что это я следую за тобой, потому что все как раз наоборот.
- Да уж, - рычит он, сердито туша сигарету о кузов пикапа и заслуживая тем самым мой злобный взгляд. - Спасибо, что напомнил на отдыхе о моих проблемах, чувак.
- Мы и занятия пропускаем, - вслух переживаю я. - Не могу поверить в это. Не могу поверить, что согласился на это. И что хуже всего – мне кажется, я на это никогда и не соглашался.
- Эй, - прерывает меня Энди таким тоном, словно собирается сказать что-то в высшей степени поразительное. Я заинтересованно смотрю на него, но он отвечает мне скучным взглядом. - Заткнись.
Я исполняю его просьбу, хотя она больше похожа на приказ, и замолкаю, снова устремив взгляд на дорогу. Сейчас, когда мы далеко от города, движение на дороге совсем слабое, и я вижу лишь несколько машин.
Я влияю на него? Лучше бы это было не так. Он мне слишком сильно нравится.
* * *

Уставшие и немного раздраженные мы где-то в восемь вечера подъезжаем к дому тетушки Энди. Это двухэтажное здание, среднего размера, и несмотря на темноту, я вижу, что штукатурка на стенах облупилась, а двор завален разным хламом – красноречивое свидетельство нищеты. И все же этот дом не такой, как в трущобах, и внутри довольно чистый и уютный, со старой, но не ветхой, дешевой мебелью (больше похожей на антиквариат, по-моему). Мне нравится здесь. Наверное.
У двери нас радостно встречает женщина средних лет с кудрявыми волосами, собранными в пучок, и родинкой над верхней губой. Она громко кричит что-то на испанском и набрасывается на Энди с объятиями и поцелуями. Через несколько секунд интонация ее голоса меняется и, хоть я и не понимаю по-испански, по тому как она касается его лица, волос и показывает на гипс, ясно, что она за него волновалась – и все это в бесконечном потоке слов.
- Энди! - восклицает еще один, немного визгливый голос, и все мы смотрим на девчушку примерно одиннадцати-двенадцати лет, стоящую с широченной улыбкой на лице на верхней ступени лестницы в конце коридора.
Она возбужденно смеется и, практически перепрыгивая разом через все ступеньки, приземляется на жестком деревянном полу. Потом несется к Энди и кидается ему в объятия, так что ему приходится ловить ее, чтобы она не грохнулась на пол.
Она тоже выдает тираду на испанском, и темноволосая женщина, лишенная возможности приласкать Энди, поворачивается ко мне почти с такой же широкой улыбкой, как у девочки. Она протягивает руки ладонями вверх и обводит меня взглядом с головы до ног, словно оценивая. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь умное и покончить с охватившей меня неловкостью, но женщина заговаривает первой. К несчастью, она не переходит на английский. И когда она, наконец, замолкает и выжидающе смотрит на меня, я молча таращусь на нее в полном шоке.
Значительный спад голосистости вероятно привлекает внимание Энди, потому что он выпрямляется и, прижав к себе девчушку правой рукой, хлопает по плечу женщины левой и просто замечает:
- Inglés.
Женщина громко вскрикивает.
- О! - неодобрительно качает она головой, в то же время продолжая улыбаться. - Прости!
- Ничего, - неловко отвечаю я, взглядом прося Энди о помощи, но он уже снова поглощен разговором с девочкой.
- Приятно познакомиться с тобой, - немного запинаясь говорит женщина, словно читая слова из учебника. - Меня зовут Шарлота. Я тетя Андре.
- Мне тоже приятно, - отвечаю я. Мне все так же неловко. - Я Питер.
Шарлота видимо в полном восторге от того, что узнала мое имя, и возбужденно хлопает в ладоши.
- Мне так приятно познакомиться с тобой! - снова восклицает она и опять переходит на испанский.
Я усиленно улыбаюсь, время от времени кивая, тем самым давая ей понять, что по крайней мере пытаюсь ее слушать, и слушал бы, если бы она говорила на английском! Несколько минут спустя в коридор, шаркая ногами, выходит еще одна женщина – значительно старше первой, с прямыми седыми волосами и сгорбленной спиной. Она изучает нас растерянными и уставшими маленькими глазками. Через мгновение на ее лице отражается узнавание, и оно оживляется, когда морщинистый рот открывается в беззубой улыбке.
- Андре! - восклицает она ломким, натянутым голосом, таким слабым, что он больше похож на шепот.
Все сразу замолкают – даже Шарлота – и почтительно поворачиваются к пожилой женщине. Энди опускает девчушку на пол и подходит к старушке, возбужденно говоря на испанском.
Вскоре и меня к ней подводят. Энди тараторит на испанском, представляя меня, а я отчаянно пытаюсь вспомнить хоть какие-то обрывки фраз, заученных на занятиях по испанскому, которым меня заставили заниматься в седьмом классе. Ничего, конечно, не вспоминается, что прекрасно доказывает неэффективность принудительного изучения.
- Педро, - тихо говорит старушка, беря мою руку в свои ладони и тихонько ее потрясывая.
Энди хлопает меня по плечу.
- Это моя бабушка, - говорит он, не сводя с нее глаз, и ее улыбка становится еще ярче, хотя в глазах по прежнему видна растерянность. - И ты уже познакомился с моей тетей, Шарлотой, - продолжает он, полуразворачиваясь. - А эта малышка – Кассандра, моя двоюродная сестра.
- Не называй меня малышкой! - кричит Кассандра с небольшим акцентом и, сделав резкий шаг вперед, ударяет Энди по руке, прямо над гипсом.
Энди вцепляется в него и с улыбкой ворчит:
- Осторожней.
Уперев руки в боки, Кассандра неодобрительно качает головой, и я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не засмеяться. Вместо этого я поворачиваюсь к Энди.
- Я так понимаю, что Андре – это ты, - говорю я ему.
Он с улыбкой кивает.
- Точно. А ты Педро, - сообщает он мне, и я недоуменно моргаю.
- С каких это пор?
- С тех пор, как ты приехал в Мексику. Моя семья уже давно перестала пытаться выговорить английские имена и теперь просто заменяет их подходящими испанскими, - объясняет он.
- И мое, значит – Педро? - переспрашиваю я.
Он кивает.
- Тебе оно не нравится?
- Мне нравится Питер.
- Ну, привыкнешь. Они люди в возрасте, а люди в возрасте никогда не меняют своих привычек.
- Мне нравится Педро, - влезает Кассандра, глядя на меня огромными карими глазами.
Я с сомнением смотрю на нее.
- Тебе нравится имя или я?
Она растерянно моргает, затем улыбается, показывая полный рот маленьких зубов. Я опять прикидываю, сколько ей лет. Может быть, она младше, чем мне вначале показалось.
- Мне нравится имя, - отвечает она. - Может, и ты понравишься. Не знаю. Я тебя еще плохо знаю.
Шарлота подходит ко мне, тепло улыбаясь.
- Приятно познакомиться с тобой, - говорит она уже в третий раз. - Теперь будешь распаковывать вещи? Не хочешь стоять в дверях всю ночь?
- Да, - говорю я и поднимаю свою сумку.
Но Энди никуда не торопится и обвивает рукой плечи Шарлоты.
- Ты практиковалась в английском? - медленно говорит он ей. - Он улучшился.
- Спасибо большое, - отвечает она все тем же тоном, словно по учебнику, но по ее жестам видно, что она в совершенном восторге от похвалы.
Я улыбаюсь на это. Энди подхватывает свои вещи и ведет меня на второй этаж, в маленькую комнатку с двумя крохотными односпальными кроватями. Он кладет свою сумку на одну из них, и я занимаю другую.
- Итак, - говорит он, разворачиваясь ко мне лицом и плюхаясь на кровать, - как тебе они?
- Очень милые, - отвечаю я, и у него расстроено вытягивается лицо.
- И это все?
- Я знаю их всего минуты три, Энди, - замечаю я, падая на свою кровать. - Кассандра мне показалась классной.
На его лицо тут же возвращается улыбка.
- Кассандра. Я ее люблю.
- Это видно.
- О, но если она будет дерзить тебе, - говорит он, игнорируя мое замечание, - не принимай это на свой счет. Она любит проверять людей. Сэм ее просто ненавидит. - Он смеется своим мыслям, а затем снова обращает внимания на меня. - Но нам надо спуститься. Уверен, Шарлота уже готовит угощение. И не нервничай так. Они стопудово тебя полюбят.
* * *

За мороженым Энди снова принимается болтать с тетей и бабушкой – и снова на испанском. Но я не успеваю почувствовать себя брошенным, потому что меня вознамеривается развлечь Кассандра.
- Ты гей? - спрашивает она, присаживаясь рядом на стул.
Я перевожу на нее взгляд и удивленно приподнимаю брови.
- Прости?
- Ты гей? - повторяет она, глядя на меня как на идиота, решившего, что она могла неправильно выразиться. Когда я не отвечаю, она перефразирует вопрос: - Ты парень Энди?
Я уже понял, что семья Энди в курсе его сексуальной ориентации, и догадывался, что он довольно часто привозит сюда с собой разных «друзей». Кассандра своими словами это только что подтвердила, и мне не придется спрашивать об этом.
- Все не так просто, - коротко отвечаю я и засовываю в рот ложку с мороженым, чтобы освободить себя от дальнейших пояснений.
Кассандру мой ответ удивляет.
- Не так просто? - повторяет она, намекая о продолжении.
- Да. - Я не хочу ей ничего объяснять.
- А как это может быть сложным? Или ты с ним или нет, - задумчиво говорит она и качает головой.
- Дело не в этом. Слушай, у тебя есть парень? - спрашиваю я, подумав, что может быть она еще мала для этого.
Она мотает головой.
- Ну вот поэтому ты и не сможешь понять.
- Я знаю, что значит с кем-то встречаться, - заявляет она даже с какой-то гордостью, а потом, посерьезнев, продолжает: - Но я не понимаю, как это может быть сложным.
- Может. Энди вообще сложный парень…
- Ничего подобного, - прерывает меня она. - Энди не такой. Может быть, это с тобой не просто.
Хм. Может быть.
- Я так не считаю.
- А я считаю. Я думаю, ты запутался.
- А я думаю, что ты предполагальщик.
Она молчит, уставившись на меня, затем опускает глаза.
- Что это значит?
- Что?
- Пред-по-ла-галь-щик.
- Что ты делаешь поспешные предположения.
- То есть?
- То есть, делаешь скоропалительные выводы о людях, которых даже не знаешь. - Интересно, она не знает этого слова в силу возраста или потому что английский ее второй язык?
- Прости, - сразу же извиняется она, хотя по голосу не скажешь, что она чувствует себя виноватой. - Но думаю, ты обвиняешь меня в этом, потому что я права.
- В чем? В том, что я запутался? - спрашиваю я, и она кивает. Я непроизвольно начинаю язвить: - О, а у тебя есть ответы на все жизненные вопросы, да? Сколько тебе лет? Семь?
- Тринадцать! - взвизгивает она, у нее даже уши краснеют, видимо и от смущения и от злости сразу. Ну, по крайней мере, у нее есть стыд.
- О да, далеко ушла от семи.
- В семь лет еще не достигают половой зрелости!
- Ой, ну вот пожалуйста не надо об этом. Я не хочу слышать историю твоего полового созревания, окей? Прекрасно обойдусь без всяких кровавых подробностей, - тихо говорю я, уже меняя свое первоначальное впечатление об этой девочке.
Судя по ее лицу, Кассандра уже готова взорваться. Ее губы поджаты, щеки раздулись, глазки сузились, и она прожигает меня одним из самых яростных взглядов, которые я когда- либо видел. У девчушек неплохо это выходит.
- Что ж. Кажется, ты нравишься Энди, - говорит она, надменно скрестив руки на груди и задрав свой крохотный нос кверху. - Но я не могу понять, что он в тебе нашел. Педро.
Я награждаю ее мрачным взглядом, но не комментирую выбор имени.
- Уху. И мнение какого-то назойливого дитя для меня имеет мало значения, если вообще имеет. Так что можешь оставить его при себе.
Ее лицо еще больше краснеет.
- Ты… Ты такой наглый! Да что с тобой такое?
Я вяло пожимаю плечами.
- Я наглый? На себя посмотри, милочка. Говоришь со мной только для того, чтобы сравнить с другими парнями Энди.
Злость мгновенно сходит с ее лица, и теперь она выглядит какой-то выдохшейся и обиженной. Она обводит комнату взглядом, вздыхает, и только после этого встречается со мной взглядом.
- Это не так, - говорит она, но без уверенности в голосе.
- Уху.
Она молча дуется. Перебрасывает свои длинные густые черные волосы через плечо и, выставив вперед ногу, выводит ей по полу круги. Это занимает ее только на короткое время, потом она снова смотрит на меня с озорным огоньком в глазах.
- А ты умнее, чем кажешься, - говорит она.
- А ты нет.
Она открывает рот, оторопев от моего ответа, но быстро возвращает челюсть на место и усмехается.
- Ты милый, - воркует она, в усмешке обнажая несколько крохотных зубов. Ее глаза блестят лукавством, и я вдруг ошарашен тем, как сильно она похожа на Энди.
Та же самая улыбка – его улыбка, только в миниатюре. Я напряженно рассматриваю Кассандру, пока ей не становится не по себе. Ее улыбка гаснет. Я откидываюсь на спинку стула, скрещиваю руки на груди и выгибаю бровь.
- И странный, - добавляет она.
- Я это уже слышал, - замечаю я, равнодушно взмахнув рукой. - Ты очень похожа на Энди. Тебе говорили об этом?
- Все его парни, - отвечает она, ни на секунду не задумавшись. - Чтобы произвести на меня впечатление, потому что Энди это оценит.
- Это не было комплиментом.
По выражению ее лица видно, что она поражена. Кассандра решительно открывает рот, явно готовясь сказать в ответ что-нибудь неприятное, но, к моей радости, ей мешают это сделать.
- Предки вымотались, - смеется Энди, садясь напротив нас.
Он переводит взгляд с меня на Кассандру и обратно, ожидая, когда кто-то из нас что-нибудь скажет. Кассандра не заставляет его долго ждать.
- Питер меня оскорбляет, - говорит она, снова задирая свой крохотный нос. Засранка.
Энди улыбается.
- Видишь, с чем мне приходится мириться? - вздохнув, спрашивает он.
Кассандра на это никак не реагирует.
- Он и тебя оскорбляет, Энди.
Энди продолжает улыбаться, что меня совершенно не удивляет. Прежде чем он успевает что-то ответить, я резко замечаю, сверля ее взглядом:
- Ты такая ябеда. Знаешь, в старших классах школы я хорошенько отделывал таких, как ты.
- Да?
- Аха.
- Что ж, сожалею, но я в своей школе очень популярна, - говорит она. К ней вернулась былая надменность.
- Так ты пока в средних классах, - парирую я. - Увидишь, что будет в старших. Все тебя будут ненавидеть.
- Ты такой противный! Энди, пусть он перестанет такое говорить! - кричит она, умоляюще глядя на брата.
- Вот! Ты уже обращаешься за помощью! - безжалостно замечаю я, и она переводит на меня злобный взгляд.
Энди ерзает на стуле, все еще улыбаясь, и кладет ладонь на мое плечо.
- Остынь, - спокойно говорит он, и я смотрю на него, как на идиота. - Идем в постель. Уверен, ты немного раздражен из-за долгой дороги.
Засранец. Я не могу придумать, что сказать ему в ответ, поэтому просто прикусываю губу и молча прожигаю его взглядом. Кассандра, к счастью, не понимает его намека, или понимает, но не ударяет в грязь лицом. Вместо этого она вскакивает и, зыркнув на меня в последний раз, топоча, уходит. Я слышу, как ее маленький ступни ударяют по дереву, пока она поднимается по лестнице, а потом как она топает по полу второго этажа и хлопает своей дверью. И только когда становится тихо, Энди обращает внимание на меня.
- Думаю, ты ей понравился, - говорит он.
- Ой, ну не надо.
- Нет, я серьезно, - настаивает он, усмехаясь. - Завтра увидишь.
Я недоверчиво поднимаю брови, и он коротко смеется, а потом хватает меня за запястье и рывков поднимает.
- Я не шучу, - говорит он, притягивая меня к себе. - Я устал. Пойдем спать.
Я отстраняюсь, но он сжимает вокруг меня руки, еще крепче прижимая к себе. Я неловко стою, на мгновение напрягшись, затем сдаюсь, расслабляясь в его объятиях, обвиваю руками за талию и кладу голову ему на плечо.
Мне приятно обнимать его и чувствовать, как он меня обнимает. Очень редко меня желают касаться с такой нежностью. Не хочется признаваться, но мне это нравится. Выкинув на ветер всю свою осторожность, я льну к Энди – в его руках спокойно и хорошо. Я не могу сдержать дрожи, когда его ладони начинают поглаживать мою спину, и он смеется, когда я вжимаюсь в его тело.
- Иногда, мне кажется, что… - шепчет он мне на ухо. - Клянусь богом, тебе не додали.
- Чего? - мрачно спрашиваю я, снова машинально отстраняясь от него, но он не выпускает меня из рук.
- А ты как думаешь?
Он нежно целует меня в висок и тут же отпускает. Я чувствую себя потерянным. Обойдя меня, Энди начинает подниматься по лестнице, показывая рукой, чтобы я шел за ним.
- Я скажу тебе, - говорит он, поднявшись и развернувшись ко мне. - Все что угодно, только попроси.
Я смотрю в его глаза – большие и черные – и знаю, что он искренен. И мне даже не нужно спрашивать, о чем он говорит.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
13 Ноя 2012 21:22 #25 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 20


Проснувшись утром, я бросаю взгляд на незаправленную, помятую и, к сожалению, пустую постель Энди. В комнате тускло, зашторенное окно еле пропускает свет, и все покрыто какими-то ненатуральными коричневато-желтыми тенями. Такое ощущение, будто сейчас середина лета. Правда, очень сомневаюсь, что температура под стать.
Вздохнув, я медленно выползаю из кровати и, порывшись в ворохе одежды в сумке, вытаскиваю на свет божий джинсы и футболку. Небрежно напялив их, выхожу в коридор. Я не успеваю и шага сделать, как с грохотом распахивается другая дверь, и из нее вылетает Кассандра, в спешке нацепляющая на плечи рюкзак. Она в буквальном смысле слова отпихивает меня, впечатывая в стену, не оборачиваясь, кричит «Прости!» и в два прыжка перемахивает лестницу. Еще несколько торопливых шагов внизу, и за ней захлопывается входная дверь.
Нерешительно посмотрев по сторонам, как при переходе улицы, я передергиваю плечами и спускаюсь по лестнице. Повернув к кухне, я вижу незнакомое и недовольное лицо.
Это парень, примерно восемнадцати лет, высокий и долговязый (насколько я могу судить по его позе за столом), черноволосый, с маленькими глазками и покрытыми угревыми рубцами подбородком и лбом. Его глаза-бусинки скользят по моему телу, видимо оценивая меня так же, как и я его.
- Quién eres?*- отрывисто спрашивает он, сужая свои и без того маленькие глазки.
Мне не нравится, как он смотрит на меня – так, словно я какое-то копошащееся на полу насекомое.
- Что? - сквозь зубы говорю я.
Я знаю, что не должен горячиться только из-за одного взгляда, но он меня реально раздражает.
Парень не отвечает, просто пялиться некоторое время на меня своим отвратными глазенками. Я начинаю думать, что он не говорит по-английски, но мне не приходится долго гадать, так это или не так.
- Ты, должно быть, новая шлюшка Энди, - ехидно говорит он. Без акцента.
- Точно. И самая дорогая в городе, - отвечаю я в таком же язвительном тоне и крепко сжимаю руки в кулаки, чтобы почувствовать, как ногти впиваются в ладони.
- Хе, по крайней мере, ты признаешь это, - тихо говорит он, принимаясь ковыряться в своей тарелке, в которой и еды то не осталось – одни только крошки. - В общем, я Тони, брат Энди. И как ты понимаешь, в отличие от тебя, член этой семьи. А теперь, почему бы тебе не пройтись двумя кварталами ниже к рынку и не продать себя какому-нибудь другому пидорасу? Я совершенно точно не хочу больше видеть в своем доме твое лицо.
- Я тоже рад с тобой познакомиться, - тихо отвечаю я и тут же разворачиваюсь, чтобы уйти из кухни. Вероятно, это выглядит так, словно я сбегаю от него. А может, так оно и есть. Насрать мне на это. Я не хочу иметь дело с этим дерьмом в отсутствие Энди.
У входной двери я останавливаюсь, размышляя, что делать дальше. По правде говоря, меня интересует, где сейчас Энди. Его нет в спальне, нет в кухне, и – я вижу это со своего места – в гостиной тоже нет.
Я не знаю, где он, поэтому решаю, что лучше всего пойти за Кассандрой. Хоть она вчера и не отличалась особым дружелюбием, все же лучше было общаться с ней, чем с гребаным Тони. И я не побоюсь спросить у нее, видела ли она где Энди.
Выйдя из дома, Кассандры я не вижу, но нахожу кое-что получше. На засохшем газоне с потрескавшейся землей, посреди всяких железяк, припаркован мой пикап (с ним этот участок дома смахивает на ничего так себе развитое гетто). Капот открыт и над двигателем склонилась полуобнаженная и очень даже знакомая фигура. Я сдерживаю вздох облегчения. А потом злюсь.
- Какого хрена ты делаешь с моей машиной? - резко спрашиваю я, и Энди тут же выпрямляется, чуть не ударяясь головой о крышку капота.
Он улыбается мне.
- Да уж, пора тебе было проснуться, - беспечно приветствует меня он, проводя рукой по волосам, а затем встряхивает ей, словно смахивая пот. Его «ирокез» четко разделен на прямой пробор, и волосы закрывают обе стороны лица, создавая впечатление, будто у него нормальная копна волос, а широкая темно-синяя бандана, видимо, только дополняет иллюзию.
- Ты не ответил на мой вопрос, - замечаю я, прилипая взглядом к его глазам, чтобы не скользнуть им вниз к обнаженной, блестящей от пота груди. Если Энди увидит, что я разглядываю его, то обязательно меня подколет. Так что вместо того, чтобы пялиться на его тело, я не отрываю взгляда от его черных глаз.
Отек полностью спал. Так же, как и синяк под глазом – осталось только несколько небольших красно-черных пятен.
- Я в курсе, - ухмыляясь, отвечает Энди.
- Так отвечай!
- Успокойся, Педро, - насмешливо говорит он, и я злобно смотрю на него, чем вызываю у него смех. - Тебе нужно расслабиться.
- Только после того, как ты скажешь, с какого перепугу разбираешь мою машину. Ты ведь понимаешь, что это наша дорога домой?
- Понимаю, - деланно серьезно отвечает мне он, затем смотрит через плечо на пикап.
Пользуясь короткой паузой, я быстро скольжу взглядом вниз, по его шее, груди, талии, но живо вскидываю глаза на лицо, как только Энди снова поворачивается ко мне.
- Я делаю его быстрее, - говорит он.
- Я не хочу, чтобы он был быстрее, - мрачно отвечаю я. - Я хочу, чтобы он работал. Так что прекращай.
Энди недоверчиво приподнимает бровь.
- Ты же помнишь, что я механик? - спрашивает он. - Я не просто копаюсь в твоем пикапе. Я знаю, что делаю.
- Мне плевать.
- Ну хоть немного доверяй мне, а?
- Нет.
Энди цокает языком и, подойдя ко мне, кладет ладони на мои плечи. Я тут же отстраняюсь.
- Перестань! У тебе грязные руки!
- Ах! - взвизгивает он, жеманно взмахнув запястьем. - Перестань, скотина! Перестань! Ты меня испачкаешь! Нет!
- Заткнись, Энди, - рычу я, и он замолкает, ухмыляясь.
- А кто-то готов убить за то, чтобы я их немножко испачкал, - как ни в чем не бывало говорит он.
Я злобно зыркаю на него.
- Сожалею, но я не один из этих придурков, так что не трогай меня, - предупреждаю я.
Он вздыхает, несколько секунд задумчиво пялится в землю, а затем с любопытством смотрит на меня.
- Да ладно тебе, - качает он головой. - Как, по-твоему, я буду наслаждаться этим, если не могу даже прикоснуться к тебе?
- Наслаждаться чем?
- Знаешь, есть такая вещь, как душ. Даже тут, в Мексике, - говорит он, и я смотрю на него как на идиота. Мне начинает казаться, что он и есть идиот. Настоящий. Или может он просто псих.
- Мне говорили об этом.
- А я покажу.
- Нет, спасибо.
Энди вздыхает, несколько секунд молчит, а потом выгибает бровь.
- Ты лицемер.
- Почему это?- ощетиниваюсь я.
Он ухмыляется.
- Хочешь быть чистеньким, да? А душ принимать отказываешься, - объясняет он.
- Я не отказываюсь принимать душ. Я отказываюсь принимать его вместе с тобой, - уточняю я. Видимо, он не врубается.
- Не думаю, что захочу быть с тобой, если ты не пойдешь в душ, - продолжает он, игнорируя меня.
Я хватаю его за руку, чтобы он замолчал, и это его действительно останавливает. Энди серьезно смотрит на меня, и его улыбка гаснет.
- Ты заткнешься, наконец? Бесишь прям, - шиплю я.
- Тебя что сегодня так разозлило? - спрашивает он, искренне удивленный.
Я сжимаю челюсти.
- Ничего.
- Когда ты говоришь это таким тоном – совершенно очевидно, что что-то произошло.
- Ничего.
- А что именно «ничего»?
Я молчу, стараясь придумать в ответ какую-нибудь колкость, но мой мыслительный процесс обрывается, когда Энди обхватывает меня руками и притягивает к себе. Я напрягаюсь в его объятиях, вдыхая его запах.
- Ты никогда ничего не добьешься, если и дальше будешь таким, - почти шепчет он в мое ухо.
Я лишь еще сильнее напрягаюсь.
- И что это означает?
Энди крепко сжимает меня.
- Ты слишком боишься открыться и слишком боишься чему-либо противостоять.
Я хмурюсь, уткнувшись ему в грудь.
- Естественно, я такой, - озвучиваю я свои мысли. - Я такой, какой есть. Если тебе это не нравится, значит, и я тебе не особенно-то нравлюсь. Так что пока у тебя еще есть время, можешь просто забить на это. Меня ты не изменишь.
- Я не пытаюсь тебя изменить, - отвечает он. - Я пытаюсь тебе помочь.
- Помочь мне измениться, - договариваю я за него.
- Помочь делать то, что тебе хочется делать, - поправляет меня он. - Это явно мешает тебе больше, чем мне.
- Что именно?
- Да что угодно. Ты сам. Может быть.
Теперь уже видимо он думает вслух, и я молчу, надеясь услышать его мысли. Однако он довольно быстро встряхивается и снова возвращает свое внимание ко мне.
- Скажи мне, что так испортило тебе настроение сегодня утром? Это все, о чем я прошу.
Я поджимаю губы, размышляя, сказать ему или нет. С одной стороны, он и правда хочет знать, что случилось, так что прикольно будет помучить его, оставив в неведении. Но с другой стороны… мне почему-то кажется важным рассказать ему об этом.
Я не долго решаю.
- Я встретил… я встретил твоего брата. Тони, так вроде его зовут? - говорю я, слегка запинаясь и пряча лицо у него на груди. - Не думаю, что произвел на него хорошее впечатление.
Я чувствую, как напрягаются мышцы Энди, но он быстро заставляет себя расслабиться, сделав глубокий вздох.
- О, - тихо говорит он и еще крепче прижимает меня к себе.
Мы оба молчим, и я уже начинаю думать, что это его немного разочаровало, когда Энди продолжает:
- Прости, Питер, - искренне извиняется он. - Тони говнюк. Не расстраивайся. Он составил свое мнение о тебе еще даже до того, как узнал о твоем существовании.
- Это ничего не меняет, - бормочу я ему в плечо, теперь уже сам вжимаясь в него всем телом.
- Конечно, меняет, - возражает он. - Мне плевать, что он там думает о тебе, так что прекращай переживать. Я не знал, что он будет здесь, иначе предупредил бы тебя. Или вообще бы сюда не поехал.
- Правда? - удивленно спрашиваю я. - Все так плохо?
- Я ненавижу его, - просто отвечает он.
- Почему? - отваживаюсь спросить я.
Он лишь передергивает плечами.
- Давай потом об этом поговорим, а? - предлагает он, смущенно оглядываясь, словно испугался, что кто-то за нами наблюдает. Отступив на шаг, он нацепляет на лицо мальчишескую ухмылку и хлопает меня по плечу грязной рукой. - Как насчет позавтракать, а? В городе есть замечательные ресторанчики.
- Давай, - охотно соглашаюсь я. Полагаю, где угодно будет лучше, чем в этом старом доме. И ненормальная семья Энди уже начала меня раздражать.
- Отличненько, отличненько, - напевает он и широкими шагами направляется к входной двери. - Я только по-быстрому душ приму. Скоро буду. - Он вдруг останавливается у двери, поворачивается и смотрит на меня с надеждой. - Если ты, конечно, не хочешь присоединиться ко мне.
Вздохнув, я награждаю его красноречивым взглядом.
- Не хочу. И мы уже говорили об этом.
- Ага, но от первого нашего разговора я не в восторге, вот и подумал, что если мы его переговорим, то результат будет получше…ну, знаешь, практика и все такое.
- Ты идиот, - бормочу я, смущенно отводя взгляд. - И ответ все еще тот же: нет.
- Ладно, - очень разочарованно протягивает он, но я знаю, что он притворяется.
Энди снова разворачивается и исчезает в доме. Я жду несколько секунд, глазея на дверь, и не удивляюсь, когда она вскоре распахивается, и из нее выглядывает Энди.
- Кстати, - говорит он с легкой улыбкой. - С добрым утром.
- Угу, - бурчу я. - С добрым.
* * *

- Самое лучшее в Мексике – китайская еда, - говорит Энди, ставя охапку картонных коробок на шаткий столик в китайском ресторане. И тут же принимается беспорядочно открывать их, чтобы посмотреть, что внутри – словно не он сам все это назаказывал.
- Я счастлив, что имею возможность почувствовать себя истинным мексиканцем, - лениво отвечаю я.
Энди толкает две коробки ко мне. Я тщательно изучаю их содержимое – одна полна белого риса, в другой смесь коричневого, зеленого и черного цветов. Смутно похоже на что-то вегетарианское, но я не уверен.
- Ты ведь в курсе, что они тут в Мексике удобряют почву человеческими испражнениями?
Энди приподнимает бровь.
- Ну тогда нам повезло, что мы едим китайскую кухню, да?- бойко отвечает он.
- Угу. Ведь в этом ресторане все овощи привозят прямиком из самой Азии, да?
- Точно. Для этого-то тут и есть настоящие китайские рестораны.
Некоторое время мы сверлим друг друга взглядами, потом он со вздохом отводит глаза, качает головой и засовывает палочки в одну из коробок. Я пробую сделать так же, чертыхаясь на себя за то, что пользуюсь ими так неумело.
- Эй! - радостно восклицает Энди.
От испуга я чуть не роняю палочки и выжидающе гляжу на него.
- Давай сыграем в одну игру.
- О, звучит очень заманчиво, - кисло отвечаю я, но Энди, ухмыляясь, для собственного удобства воспринимает мои слова буквально.
- Она называется «Узнай своего парня или девчонку получше». Я буду твоим парнем, а ты можешь быть моей девчонкой, - говорит он.
- Мне не нравится, как это звучит, - даю я ему знать. Его ухмылка лишь становится шире.
- Не волнуйся. Все не так плохо, как кажется, - уверяет он довольно расплывчато. - Играем так. Я задаю тебе вопрос – любой – и ты должен на него ответить. Чтобы я не спрашивал какие-нибудь непотребности, на этот вопрос должен ответить и я сам. Затем ты задаешь мне свой вопрос, но ты так же должен на него ответить. Понял?
- Конечно. - Нет, это явно звучит плохо. Я достаточно хорошо знаю Энди, чтобы дать уговорить себя на подобного рода игры. Но, по-моему, отказываться уже поздно.
- Окей, я начну, - широко улыбаясь, говорит он, и замолкает, задумчиво сведя вместе брови и обдумывая, какой вопрос задать. Наконец, его улыбка возвращается. - Окей, так как вопрос первый, то выберу не сильно напряжный. Какой самый худший наркотик ты принимал?
Я тупо пялюсь на него. Разве он не сказал только что, что выберет не сильно напряжный вопрос?
Энди нетерпеливо смотрит на меня, и я вздыхаю.
- Не буду на это отвечать.
- Почему? - потрясенно восклицает он. - Ты должен! Таковы правила!
- Отвечай тогда первым! - настаиваю я, откидываюсь на спинку сидения и скрещиваю на груди руки. Китайские палочки остаются торчать в коробке с рисом.
Видно, что Энди не хочется поддаваться мне, но вскоре сдается.
- Ладно. Это нарушение правил, но, полагаю, мы можем сделать исключение. Самый худший наркотик, который я принимал – экстази.
- Экстази не настолько уж плох, - кисло бормочу я, отказываясь поднять на Энди глаза.
- Скажи это тем, кто выступает с рекламой против наркотиков, - отвечает он. - Твоя очередь. Давай же. Худший наркотик. - Он выжидающе смотрит на меня, начав возбужденно барабанить пальцами по столу.
- Это глупо.
Энди стонет, резко обрывая свою барабанную дробь.
- Да ладно тебе, это ведь совсем не сложный вопрос! Что такого ужасного в том, что ты мне просто ответишь на него?
- Хорошо! Отвечу. Заткнись только! - практически кричу я и оглядываюсь, чтобы убедиться, что на нас никто не уставился. На нас смотрит только одна пара глаз – морщинистой старушки в черном платье, но она сидит в другом конце зала, так что никакой угрозы не представляет. - Окей, в десятом классе… я вроде как… пристрастился к ЛСД.
- ЛСД? - неверяще переспрашивает Энди. Он даже не потрудился скрыть свое удивление.
- Угу, - смущенно отвечаю я, снова оглядываясь и ожидая увидеть, что нас кто-то подслушивает.
- Боже… И что тебя заставило бросить? - задумчиво спрашивает он.
- Я… эм… Однажды… Не знаю. Не очень хорошо это помню, но в один из «приходов» я попытался убить своих приятелей наркоманов. Помню только, как глаза у всех превратились в постоянно жующие рты… В общем, очухался я привязанным к столу и после этого завязал с наркотой, - уныло объясняю я.
Энди тихо смеется.
- Интересно, - комментирует он, выглядя при этом так, словно раскладывает информацию по полочкам в голове. Затем встряхивается. - Окей. Твой черед. Задавай мне вопрос, какой хочешь.
- Да ну, - протягиваю я, сердито глядя на него. - Это дурацкая игра.
- Если не будешь в нее играть, - говорит Энди с убийственно серьезным лицом, - то, клянусь богом, я угоню твой пикап и оставлю тебя здесь помирать.
- Ладно, ладно. Дай секунду подумать, - бормочу я и задумываюсь, что спросить. Мне вот все было интересно… Я поднимаю на Энди глаза и встречаюсь с ним взглядом. - Окей. Во сколько ты потерял невинность?
- В шестнадцать, - отвечает он, и я морщусь.
- В четырнадцать, - неохотно признаюсь я.
Энди хихикает.
Не могу поверить. Всем мои ответы хуже его. А я-то думал, что это он у нас плохиш.
- С парнем или девчонкой? - поспешно спрашиваю я, но тут же затыкаюсь, видя взгляд Энди.
- Эй, эй. Сейчас моя очередь, - говорит он.
Вздохнув, я показываю ему рукой, чтобы он продолжал. Он не колеблется.
- С парнем или девчонкой? - спрашивает он.
Я смеюсь. Не смог сдержаться.
- С девчонкой, - отвечаю я.
- С парнем, - говорит он, уголки его губ изгибаются в игривой улыбке.
Я осознаю, что тоже улыбаюсь, и безуспешно пытаюсь заставить себя перестать лыбиться.
- Окей, - тихо говорю я и снова задумываюсь, что спросить. Что я не знаю о нем? - Кого ты больше всех ненавидишь?
Энди молчит, улыбка сходит с его лица. Он становится печальным. Интересно, это потому что нет такого человека, которого бы он ненавидел, или он ненавидит слишком многих? Через какое-то время его губы снова изгибаются в улыбке, теперь уже не искренней.
- Ты видел его, - медленно говорит Энди. - Мой сводный брат, Тони. Твоя очередь.
Здорово. И вот зачем я задал такой вопрос? Я думаю. Беру палочки и начинаю колупаться ими в странной, на вид овощной смеси.
Люди, которых я ненавижу: Марк, Гарри, Синди, практически все, с кем я учился, Хло, Тони, все мои начальники, коллеги по работе, моя тетя, Том…
И тут меня как обухом по голове.
- Сэм, - говорю я, и на лице Энди снова отражается удивление.
- Сэм? - повторяет он ошеломленно. - За что ты его ненавидишь?
Я моргаю. Он что, совсем не понимает? Идиот.
- Это твой вопрос? Не думаю, что тогда будет честная игра, ты же на этот вопрос ответить не сможешь.
Энди вздыхает, выглядя довольно раздраженным.
- Ладно, не отвечай на него. Но и не ожидай, что игра закончена, - предупреждает он.
- Окей, - безразлично отвечаю я. - Давай следующий вопрос.
У него становится какое-то зловещее выражение лица. Такого я у него еще не видел, и это как-то пугает.
- Почему ты не ладишь с родителями?
Такое ощущение, что все вокруг застыло и затихло. Словно все живое и неживое в этом зале обратилось вслух и напряженно ждет, что я скажу.
Вот зачем он затеял эту треклятую игру. Вот что он хотел узнать с самого начала. Коварный ублюдок.
Я вспоминаю тот случай в Тако Белл. Мы тогда в разговоре умолчали о «болезненных моментах»… Вот в чем дело. Энди решил, что пришло время поделиться ими, и поставил меня в такие условия, что я не могу избежать этого, не подорвав наших с ним отношений. Он знает меня намного лучше, чем должен бы был.
- Мой отец, - начинаю я, и снова замолкаю. Это тяжело, а я еще даже ничего не сказал. - Он в больнице, ты же знаешь. Он умирает. - Почему-то, мне кажется, что об этом уместно сказать. По крайней мере, не похоже, чтобы Энди удивился моим словам. - И он был… вроде как самым классным спортсменом в старших классах школы. А мама была чирлидером. Ну знаешь, типичные влюбленные друг в друга старшеклассники, - объясняю я. Видно, что Энди хочет что-то спросить, но вежливо не перебивает меня. - Они поженились, когда им за двадцать было, университет уже закончили. То есть, это не была подростковая беременность. Но не думаю, что они вообще планировали когда-нибудь иметь детей.
Я замолкаю, потому что мимо нас проходит мужчина, проходит мучительно медленно, но я молча жду, крепясь, чтобы не зашвырнуть в него чем-нибудь.
- Отец был алкоголиком, - продолжаю я, словно и не прерывался. - Как и мой дед. Только тот был еще хуже. Думаю, он бил его, но отец никогда об этом не говорил. И я никогда не видел деда. Иногда отец выходил из себя из-за какой-нибудь ерунды. Помню, однажды я разлил стакан молока, так он взбесился и заставил меня слизывать его с пола. Но он меня никогда не бил. Временами я мечтал, чтобы он меня побил, я бы тогда смог избавиться от него, понимаешь?
«Иди откапывай его!»
Я вздыхаю, проводя рукой по волосам, и поднимаю глаза на Энди. Мы встречаемся с ним взглядами. У него на лице написано такое глубокое, искреннее сочувствие, что мне внезапно хочется заплакать. На глаза наворачиваются слезы, и я пытаюсь несколько секунд ни о чем не думать, чтобы не расплакаться. Успокоившись, я продолжаю:
- Мама никогда не останавливала его. Она была в вечной депрессии и сидела на лекарствах, - я горько смеюсь. - Иногда я таскал у нее таблетки, потому что, заглотив целую кучу, ловил кайф. - Я слышу, как Энди вздыхает, но не смотрю на него. - Но она никогда не пыталась остановить отца. Она просто жила в своем собственном маленьком мирке, упиваясь жалостью к себе и интересуясь исключительно собой. Она считала, что только у нее в жизни проблемы и не могла взгляда оторвать от своего гребаного отражения в зеркале. - Я замолкаю и в попытке избавиться от неловкости запихиваю в рот псевдо-китайскую еду. Это мало помогает, и я проглатываю ее, почти не жуя. - Мои родители не были такими уж плохими. На самом деле, не думаю, что они были чем-то хуже родителей из обычной среднестатистической семьи. Может даже были и лучше.
- Могу сказать тебе, что ты ошибаешься, - наконец говорит Энди, и я почему-то испытываю невероятное облегчение, снова слыша его голос. - Но не знаю, поверишь ли ты мне.
- Ты просто хочешь, чтобы мне стало легче, - говорю я, и на моих губах появляется слабая улыбка.
- Я знал, что ты так и скажешь.
- Потому что это правда, и ты это знаешь.
- Ну конечно. - Он рассеянно качает головой и пристально смотрит на меня. - Что-нибудь еще расскажешь?
Я тоже отвечаю ему пристальным взглядом, решая, рассказать ему о Реде, этом глупом псе, или нет. Но упоминание о нем кажется мне неуместным. И кроме того, тогда бы мне пришлось рассказать ему о своем бывшем друге Джоне, а вот этого я не хочу. Так что я отрицательно качаю головой.
Энди протяжно вздыхает и панически оглядывается – совсем не так, как я раньше. Затем наши взгляды пересекаются, и он натянуто улыбается.
- Полагаю, теперь моя очередь, да?
- Угу.
- Ладно, - медленно говорит он, рассеянно тыкая палочками в рис. - С чего бы начать. Боже…
- Я жду, - прерываю я его, просто чтобы позлить. А может, чтобы он немного расслабился. Он бросает на меня раздраженный взгляд, но видно, что на самом деле не злится.
- Окей. Знаешь, бывает так, что ненавидишь человека, при этом чувствуя себя виноватым за это. Полагаю, такие чувства я испытывал к своему отчиму. Он был мне настоящим отцом, более или менее, потому что мама вышла за него замуж, когда мне было всего три года. До встречи с ним я вообще ничего не помню. И отчим всегда был со мной мягок. Он был единственным, кто относился ко мне как к человеку, а не просто досадному результату маминой глупости. - Энди вздыхает, все еще тыкая палочками в рис, будто пытаясь растереть его в порошок. - Но он боялся меня. Никогда не был достаточно смел, чтобы относиться ко мне как к своему родному сыну, поэтому я всегда был ублюдком его жены. Вот он и стал для меня козлом отпущения. Я ужасно вел себя с ним. Они с матерью относились к совместным детям так, словно они были лучше меня, но я не мог выместить злобу на ней, хотя она была гораздо хуже его, поэтому я просто… Я хотел, чтобы он страдал.
Я прикусываю при этих словах губу. Кажется, я хотел того же со своим отцом.
- Но правда в том, - продолжает Энди, в его голосе больше не слышно боли – теперь он какой-то механический, как у робота, или такой, будто он рассказывает историю, не имеющую к нему никакого отношения, - что он относился ко мне лучше, чем моя собственная мать. Я был большим задирой в школе, пользовался популярностью и всегда издевался над зубрилами и ботаниками, пока не признался открыто в том, что я гей – после этого я стал цепляться ко всем, даже к качкам. Так что я всегда нарывался на неприятности и был ходячей проблемой. Я плохо учился и воровал у родителей деньги – но не на наркотики или что-то подобное, а просто так. Большую часть времени я просто копил их, иногда тратил на всякую ерунду. Но у матери было что использовать против меня. Когда я открылся, мать – она католичка – обозвала меня грешником и попыталась выкинуть на улицу, и именно отчим тогда за меня заступился. А потом меня в восемнадцать поймали на воровстве, и опять отчим не дал меня вышвырнуть за дверь. Он заступался за меня до самого конца, пока мне не исполнилось девятнадцать и я не закончил школу – после этого он уже не мог найти причин, оправдывающих мое пребывание в доме. Я правда чувствую себя из-за этого виноватым, потому что он так много для меня сделал, а я не сделал для него ничего, даже не поблагодарил. Наоборот, я ужасно относился к нему.
- Так почему ты не скажешь ему этого сейчас? - спрашиваю я, и Энди смотрит на меня с печалью в глазах.
- Он умер, - тихо говорит он и снова опускает взгляд. - Застрелился.
Я ничего не говорю. Мне бы, наверное, стоило отвести глаза, но я не могу оторвать их от лица Энди. Он же избегает моего взгляда.
Уверен, он винит во всем себя. Он из таких. Чувствует себя виноватым в смерти отчима и считает, что это он подтолкнул его к этому. Мне нужно сказать ему, что он ни в чем не виноват, но слова не идут.
- Тогда-то я и разыскал своего отца, - продолжает он, не то чтобы неохотно, а как-то обреченно. - Я не думал, что наша встреча пройдет так уж прям плохо. То есть, я конечно не ждал, что она пройдет очень хорошо – в конце концов, если бы этому мужчине не было на меня наплевать, он бы ведь сам меня нашел, да? – но я думал, у меня хватит сил выдержать все. Я просто однажды появился на его пороге и его дочь… - Энди замолкает, и на его лице появляется легкая, задумчивая улыбка. - У меня немало сводных братьев и сестер… В общем, дверь открыла девушка, старше меня, и она пошла позвать отца… нашего отца. Он сразу меня узнал. Отослал дочь и начал тут же запугивать, прямо там, на пороге, даже не приглашая войти, называя меня ошибкой, никчемным, отбросом и всяким дерьмом, как будто это я был виноват в том, что он изменял своей жене. Он сказал, что я его проклятие, причина всех его проблем. Я так разозлился, что тоже начал ему угрожать, сказал, что расскажу обо всем его жене и детям, расскажу все. И если это не сработает, то я подам на него в суд – я не знал, могу ли на самом деле это сделать, но все равно его припугнул. Так что он сказал, что оплатит мое обучение в университете, если я оставлю его семью в покое.
Энди поджимает губы, а потом начинает их кусать. Он невидяще смотрит на коробки с китайской едой, погруженный в свои мысли, его рука застывает. Я хочу коснуться его.
- Я и не ожидал, что он примет меня с распростертыми объятиями, но… я не думал, что будет так больно. Что он будет обзывать меня всеми этими словами, говорить, что я никчемный и ненавистный… говорить, что само мое существование ему противно. А я, когда был помладше, надеялся, что мой отец, мой настоящий отец, лучше отчима. Конечно, умом я всегда понимал, что это не так, но всегда надеялся. Такая вот своеобразная надежда на сказку, что все будет хорошо, что все в конце концов образуется. Так что когда он вывалил на меня все это дерьмо… - Энди со вздохом замолкает и качает головой.
Проходит несколько секунд очень неловкого молчания. Я вспоминаю, каким облегчением для меня было услышать его голос после своей «жалостливой» истории, и пытаюсь придумать, что сказать, но в голову ничего не приходит. Я засовываю водянистую китайскую массу в рот и проглатываю ее, чуть ли не давясь. Энди безучастно смотрит на палочки в своей руке.
- Если мексиканцы едят это все время, - говорю я, отодвигая от себя коробку с какой-то суррогатной овощной бурдой, - то хрен я уеду из Америки.
Слабая тень улыбки касается губ Энди, едва видимая, но она есть. Он поднимает на меня глаза и больше не выглядит печальным.
- Это было забавно, да? - говорит он.
- О да, мне ужасно понравилось. Повторим как-нибудь, - с жаром соглашаюсь я, хватая коробку с белым рисом и начиная его есть. Он совершенно безвкусный, но это лучше чем ничего.



Quién eres - Ты кто?

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
13 Ноя 2012 21:30 #26 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 21


Мне кажется, кока-кола отравлена. Она отвратительна на вкус. Когда мы купили ее на автозаправке, я не заметил сбоку небольшой прокол. Уверен, это от шприца, через который в напиток влили яд. Так что теперь я потягиваю отраву, держа банку липкими руками. И что еще хуже – Энди меня полностью игнорирует.
Он не должен злиться на меня. Я не сделал ничего такого, что бы могло вызвать у него подобную реакцию. Если это только не из-за того, что я вытащил на поверхность болезненные воспоминания его детства – но если он винит в этом меня, то я тоже буду злиться на него, потому что он настолько виноват в этом сам, что это даже не смешно.
- Эй, - говорю я, чуть отводя банку с кока-колой от губ, чтобы можно было говорить. Не могу оторваться от этого яда. - Куда мы идем?
- На рынок, - отрывисто отвечает он, и я радуюсь маленькой победе. По крайней мере, это лучше, чем ничего.
Затем я вспоминаю, что мне сказал его засранец брат: «Почему бы тебе не пройтись двумя кварталами ниже к рынку и не продать себя какому-нибудь другому пидорасу?» А потом в голову приходит мысль, что возможно Энди меня тащит к этому рынку, чтобы продать в сексуальное рабство. Следом приходит мысль, что может быть именно Энди отравил мою кока-колу.
Теперь мне есть о чем подумать. И наконец-то есть на что посетовать. Планктон не достаточно хорош даже для того, чтобы акула его съела.
Я с опаской оглядываюсь, рассматривая здания с отбитой от стен штукатуркой, колючую пустынную растительность, грязные дороги, потрескавшиеся вывески с выгоревшей от солнца краской, крохотные лачуги, в которых, видимо, живут… Это такое жалкое, убогое место, что удивительно, что сюда вообще кто-то приезжает. Но все надписи на вывесках на английском, так что должно быть тут привыкли к американским туристам.
«Ресторан», - с трудом можно прочитать на одной вывеске. «Фейерверк» - написано на другой. «Ломбард», - гласит третья.
Мое внимание привлекает легкое движение рядом с ломбардом. Я останавливаюсь как вкопанный, ощущая какой-то своеобразный, парализующий страх, когда вижу, как из рядом стоящего здания выходит никто иной, как Тони – придурошный брат Энди. Он тоже останавливается и смотрит на меня со зловещей усмешкой. К нему присоединяется еще один парень. Ухмыляясь, он играется ножом, пропуская его между пальцев.
Во мне поднимается волна страха, и я напряженно протягиваю руку и дергаю Энди, разворачивая его к себе. Он удивленно смотрит на меня, и я показываю ему на ломбард… но тех двоих уже возле него нет. Энди осматривается и, снова повернувшись ко мне, смотрит как на идиота.
- Что? - спрашивает он.
Я не отвечаю ему. Вместо этого бросаю взгляд поверх его плеча на ломбард, почти ожидая, что пока Энди не глядит в ту сторону, они появятся снова. Так и стою, вцепившись в отравленную колу, словно она может как-то меня защитить.
Я знаю, что мне это не почудилось. Не может этого быть. Мне не приглючиваются незнакомцы или люди, которых я ненавижу… Ведь правда?..
- Что? - снова спрашивает Энди раздраженным тоном, который не очень-то ему идет.
- Я видел… - начинаю я и снова бросаю взгляд на ломбард. - Могу поклясться, я видел там Тони. С еще одним парнем с ножом…
Энди молчит и задумчиво смотрит через плечо в ту же сторону, потом разворачивается и вяло пожимает плечами.
- Забудь, - мрачно говорит он и продолжает свой путь к рынку.
Я провожаю взглядом его удаляющуюся спину с чувством какого-то сокрушительного поражения и делаю глоток отравленной колы. Хоть бы уж яд поскорее подействовал.
У нас с Энди не ладится, и в первые в этом нет моей вины. Мне это не нравится. Я даже не понимаю, что происходит, и от этого мне ничуть не легче.
* * *

Я останавливаюсь у повозки с плетеными коврами. Ослепленный ярко красным, розовым, оранжевым и желтым цветами, я перевожу взгляд на девушку-продавца. Она улыбается мне, а я в ответ просто разглядываю ее.
Клянусь, это одна из самых красивейших девчонок, которых я когда-либо видел. Ей лет семнадцать. У нее чистая золотистая кожа, огромные карие глаза, обрамленные натуральными густыми ресницами, совершенно не тронутыми макияжем, круглое личико, идеальные зубы и пухлые, влажные губы. Цветной платок в замысловатых рисунках сдерживает ее прямые густые черные волосы и подходит к яркому платью.
- Здравствуй, красавчик, - говорит она с сильным акцентом. - Ищешь ковер для дома?
Не думаю, что у меня есть дом. Но я ей этого не говорю. Вместо этого я отвечаю:
- Думаю, эти ковры слишком огромны для моей квартиры.
- Тогда ты можешь украсить ими стены, - говорит она, все еще улыбаясь.
- А от этого не будет слишком жарко? - спрашиваю я.
- Это стоит того, - она заливается легким румянцем. - Яркие цвета сделают тебя счастливым.
Я не могу сдержать улыбки.
- Ты сама сплела их? - спрашиваю я, и она застенчиво кивает.
- Да, вместе с мамой, - скромно отвечает она.
- Должно быть, у тебя красивая мама, - задумчиво протягиваю я, и девушка озадаченно смотрит на меня.
- Почему ты так думаешь?
- Потому что эти ковры очень красивые, а только красивые люди обладают чувством прекрасного. Так что твоя мама должна быть очень красивой, чтобы так замечательно плести, - объясняю я. - Если, конечно, дело не в твоей собственной необыкновенной красоте. Меня бы это не удивило.
- Ты такой добрый, - почти шепчет она. - Мне впервые говорят такие слова.
А я-то тут просто флиртую. Бедняжка.
- Дело не в доброте, - отвечаю я. - Я просто говорю правду.
Она еще сильнее краснеет и отводит взгляд.
- Красивый и добрый… Когда-нибудь ты сделаешь кого-то счастливым.
Я молча смотрю на нее, ее щеки покрыты румянцем, и от смущения она не хочет встречаться со мной взглядом. Теперь мне становится стыдно, и я не могу объяснить, почему. Я отступаю от нее, делая шаг назад, в толпу, и меня чуть не сбивает с ног спешащий прохожий.
- Может быть, как-нибудь увидимся еще, - бормочу я неловко, потому что не хочу уходить, оборвав разговор, но и оставаться тоже не хочу. Развернувшись на пятках, даже не подождав ее ответа, я вливаюсь в людской поток, текущий мимо различных палаток и ларьков, надеясь, что смогу в нем затеряться. Еще я надеюсь найти Энди – может, он уже успокоился и перестанет себя вести так бездушно. Я не видел его больше часа – не стремился идти за ним по пятам, поэтому к тому времени, как добрался до рынка, потерял его из вида. И с того момента шатаюсь тут, как неприкаянный.
Видимо, мне остается бродить по рынку, пока я его не найду.
Из чистого интереса я останавливаюсь у прилавка с тряпичными куклами. Куклы всегда пугали меня. Думаю, дело в их глазах – особенно похожих на настоящие. Чем более реалистично сделаны куклы, тем больше они наводит на меня жуть. Их глазки-бусинки слепо таращатся на мир, бездушные. Меня от них дрожь аж до костей пробирает.
Я смотрю на эти куклы и чувствую то же самое. Вздрогнув, я засовываю руки в карманы и натыкаюсь на что-то ничуть не менее жуткое: холодный метал пистолета Энди. Я холодею, и по телу проходит неприятная дрожь. Я снова слышу слова отца, непрошенные, застрявшие в голове: «Тронешь пистолет, и ты труп!» А за этим следуют образы Реда и Энди, сидящего в исковерканной машине, с текущей по лицу кровью.
Я словно обжегшись (хотя как раз наоборот) выдергиваю руки из куртки и засовываю их в карманы джинсов.
Совсем забыл, что пистолет остался в куртке. Но теперь, когда мне напомнили о его существовании, его тяжесть будто насмехается надо мной. Как я мог его не заметить? Как мог забыть о нем? Теперь такое ощущение, словно пистолет тянет меня к земле, настолько он тяжелый.
В меня вдруг кто-то врезается, и я чуть не падаю. Когда мне удается восстановить равновесие, я оборачиваюсь, чтобы испепелить взглядом виновника, и мои глаза останавливаются на странной женщине, извиняюще склонившей голову. Она шепчет что-то на испанском, затем разворачивается и уносится, растворяясь в толпе, словно призрак. Людская толпа будто волной смывает ее след, и я смотрю на нее в каком-то печальном молчании, завороженный полнейшей сплоченностью прохожих.
Я бездумно смотрю на эту толпу, и у меня появляется такое чувство, словно чего-то не хватает. Среди всех эти спешащих людей кого-то не хватает…
- Эй!
Чья-то рука грубо вцепляется в мое плечо и резко выдергивает из транса. Меня разворачивают, и я вижу улыбающееся лицо Энди. Как только первоначальный шок проходит, меня охватывает неимоверное облегчение оттого, что он снова со мной, особенно когда у него такое знакомое добродушное выражение лица.
- Энди…
- Боже, у тебя такое лицо, словно ты увидел приведение, - замечает Энди и его улыбка становится странно нежной. - Идем, давай выбираться отсюда.
И он тут же тащит меня в сторону, между двух прилавков, и тычет мне в лицо разноцветной палкой.
- Попробуй, - говорит он. - Вкусно.
- Что это? - спрашиваю я, настороженно разглядывая эту штуку.
- Конфета, придурок, - насмешливо отвечает он и пихает ее мне в руку, так что я не могу ее не взять. Я медленно разворачиваю обертку и неохотно засовываю конфету в рот. На вкус она очень напоминает обычный чупа-чупс. - В Америке тоже такие есть, кретин.
- Эй, я не очень-то люблю, когда меня обзывают, - передразниваю его я, притворно нахмурившись и наполовину вытащив леденец изо рта. Затем я снова засовываю его в рот, и собравшийся на языке сахар начинает таять.
Энди улыбается, но улыбка быстро сходит с его лица.
- Эм… - начинает он неловко и отводит взгляд, - прости за то, что вел себя так. Я был… немного расстроен.
Я одариваю его улыбкой, удивляясь, насколько легко мне это дается.
- Что ж, тебе повезло, что ты так быстро вернулся, потому что я только что встретил очень красивую девчонку и мог бы выбрать ее, если бы ты и дальше вел себя как засранец.
- Ты бы все равно выбрал меня, - спокойно отвечает он, словно для сомнений нет места.
Я приподнимаю бровь.
- Да?
- Ага. Потому что у меня есть кое-что, чего нет у нее.
- И это?..
Он смотрит на меня как на идиота, словно я должен и так знать ответ, а потом качает головой, будто я совсем запущенный случай.
- Член, конечно, - отвечает он.
Я закатываю глаза, а Энди вдруг становится серьезным.
- Я думал, ты злишься на меня, - говорю я, и он опускает взгляд на свои ботинки.
- Нет, я злился не на тебя, - отвечает он. - Я злился на… другое…
- Энди. - Я кладу руку ему на плечо.
Он вскидывает на меня взгляд, и я отстраняюсь, передумав делать то, что собирался.
Энди несколько секунд молча смотрит на меня, а потом слабо улыбается.
- Идем домой. Кассандра, наверное, уже вернулась.
* * *

Энди решает приготовить ужин – его семья (за исключением Тони, которого нет дома) от этого в полном восторге. Они по-видимому, считают его каким-то супер-поваром, готовящим самые вкусные блюда на свете. А я этого даже и не заметил.
Кажется, он вступает в сговор с Кассандрой. Когда Энди выкидывает меня из кухни, заявляя, что приготовление еды - это форма художественного выражения, для которого ему нужно уединение (хотя он никогда не возражал против моего присутствия на кухне во время готовки в моей квартире), Кассандра уже ждет в коридоре, чтобы без промедления загнать меня в угол.
- Знаешь, - говорит она, озорно улыбаясь и снова сильно смахивая на Энди, - я думаю, что из всех парней Энди, ты нравишься мне больше всего.
- Как мило, - бормочу я, не зная, что еще на это ответить и отодвигаясь от нее, чтобы пройти к лестнице.
Ее улыбка остается на лице, как приклеенная.
- Но это хорошо, - продолжает Кассандра, - потому что, мне кажется, Энди хочет с тобой серьезных отношений. Ты ему, видимо, очень сильно нравишься как бойфренд.
- Очень, очень мило, - саркастично отвечаю я, пытаясь отодвинуть ее с дороги. - Если не считать того, что я не его бойфренд.
Кассандра моргает, и ее улыбка наконец гаснет.
- Вчера ты говорил другое.
- Я никогда не говорил, что я его бойфренд.
- Но я думала, это и так понятно.
- Значит, ты не так поняла, - пожимаю я плечами. - Я же сказал, что ты предполагальщик.
- Кажется, Энди считает тебя своим бойфрендом, - говорит Кассандра.
В этот момент со скрипом открывается дверь спальни на первом этаже и в коридор, шаркая, выходит древняя бабулька Энди. Беззубо улыбаясь, она плетется мимо нас. Мы должны бы были показаться ей странными – я, загнанный в угол, и загораживающая мне путь девчонка, вполовину меньше меня самого, - но на ее лице не промелькнуло на капли удивления.
Я молчу, настороженно наблюдая за тем, как она совершает свой мучительно долгий вояж в гостиную. Кассандра шумно вздыхает.
- Она не говорит по-английски, - сообщает мне она. - Ни слова не знает, так что расслабься.
- Это странно, - отвечаю я, внимательно смотря на девочку, - говорить о таких вещах при посторонних.
- Это странно для тебя, потому что ты сам странный.
- Может быть, но это ничего не меняет.
Кассандра раздраженно фыркает, и тут же, улыбаясь, разворачивается. Она кричит что-то бабульке на испанском, и та ей шамкает что-то в ответ все еще с улыбкой на лице. Потом она продолжает свое путешествие.
Спустя довольно много времени она, наконец, исчезает в гостиной, и Кассандра снова поворачивается ко мне.
- Как я уже говорила, - начинает она, с надменным выражением лица, склонив голову на бок и полуприкрыв веки – Энди тоже так делает, - Энди считает тебя своим бойфрендом.
- Что ж, в таком случае он ошибается, - отвечаю я с какой-то горечью.
Кассандра не меняет позы.
- Знаешь что? Ты прав. У тебя сложные с ним отношения, - говорит она, и я не знаю, улыбнуться ли мне победно. Я решаю, что не надо, и слава богу, что этого не сделал. - Но это только потому, что ты сам их усложняешь. Ты, и правда, совсем запутался.
- Ну спасибо… - с издевкой отвечаю я.
- Я не имела в виду ничего плохого, - поспешно продолжает она. - Я это к тому, что тебе нужно о многом подумать. Я не пред-по-ла-галь-щик. Просто ясно, что именно ты все усложняешь и портишь.
Я хмурюсь на нее и на ее короткую речь – ее слова говорят о том, как мало Кассандра знает … Она хоть понимает, насколько Энди, мать его, непостоянен?
- Как хорошо ты на самом деле знаешь Энди? - спрашиваю я.
- Он для меня как брат, - не задумываясь, отвечает она.
- Это понятно. Но как хорошо ты его знаешь? Как часто ты его видишь? Раз в год?
Теперь и Кассандра хмурится.
- Нет, чаще. Я вижу его каждые День Благодарения и Рождество, и летом он часто нас навещает, когда у него заканчивается учеба.
- Этого недостаточно. Ты ничего о нем не знаешь. Ты видишь его только в кругу семьи. Когда он вдали от вас, сам по себе или со своими друзьями, он ведет себя совсем по-другому. И ты знаешь лишь тех его друзей, которых он притаскивает сюда с собой, потому что не хочет, чтобы ему тут было одиноко.
- Ты ошибаешься.
- И не кажется ли тебе странным, что он привозит сюда так много парней? И каждый раз нового? Ты серьезно думаешь, что в том, что бойфренды так часто меняются, виноваты только сами эти парни? Энди же идеален, да?
- Да, он идеален, - настаивает она, и я недоверчиво смотрю на нее.
- Он не идеален. Никто не идеален. Тебе никто этого не говорил? - я вздыхаю и провожу пальцами по волосам. - Ты говоришь, что я все порчу, но это не так.
Я замолкаю под сердитым взглядом Кассандры и погружаюсь в свои мысли. Я ничего не порчу. Как я могу что-то испортить, если дело вообще не во мне? Это Энди с Сэмом виноваты во всем этом бардаке, а не я. Я же тут абсолютно бессилен.
- Ты хочешь сказать, что в ваших сложных отношениях виноват Энди? - спрашивает Кассандра.
- Да.
- Ты такой глупый! - кричит она, и я удивленно делаю шаг назад, смачно ударяясь головой о стену. Я проверяю рукой ушибленное место, пока она с жаром продолжает возмущаться. - Мне плевать на твои слова! Энди хороший человек. И если в отношениях есть проблемы, то в них не может быть виновата только одна сторона, разве не так говорят? Ты тоже в этом виноват!
- Ты даже не знаешь, в чем дело! - отвечаю я, даже не задумываясь о ее словах. - Я все это время сопротивляюсь Энди только потому, что не хочу быть втянутым в игру, которую он ведет, какая бы она там не была! Я предпочту быть невинным свидетелем, поэтому и буду бороться с ним изо всех сил!
Я не уверен, что она поняла хоть что-нибудь из сказанного мной, но суть она явно уловила. Ее глаза горят от злости.
- Так перестань же! Перестань бороться и увидишь, что получится!
- Это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал! - рычу я и, оттолкнув ее, сердито поднимаюсь по лестнице и ухожу в спальню. Мягко закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней спиной. Я чувствую досаду и раздражение.
Не хочу тут больше находиться. Хочу вернуться в свою маленькую квартиру, ходить на невозможно скучные университетские лекции, трахать Синди и кутить всю ночь напролет с Марком и его пивными приятелями. Серьезные отношения, которые я когда-либо имел, всегда были утомительны и никогда не приносили ничего хорошего. И неминуемо рушились.
Перестать бороться с Энди… Она ничего не знает. Она не знает о Сэме, да и вообще обо всем этом дерьме. Я не собираюсь следовать совету какой-то нахальной и заносчивой тринадцатилетней девчонки, в каком бы отчаянии сейчас не находился. Я прав. Я знаю, что делаю, потому что и раньше так поступал. Я могу отличить влюбленность от любви и любовь от страсти, и я знаю, что чувства Энди к Сэму не идут ни в какое сравнение с его чувствами ко мне.
Помню, как однажды в школе я пригласил трех одноклассников к себе домой – они даже не были моими друзьями, просто несколько ребят, с которыми я должен был вместе работать надо проектом. Я помню одного из них – Кевина. Он был самым большим засранцем в классе, супер-популярным и всеми обожаемым (кроме меня). Ну, вы знаете таких – типичный качок.
Когда я привел ребят к себе домой, мой отец был пьян и начал меня оскорблять. Он обращался к ним, а не ко мне, используя их в качестве оскорблений. Он сказал, что я такой женственный, что ему даже не верится, что у меня есть друзья мужского пола. Сказал, что готов побиться об заклад, что они согласились прийти к нам и терпеть мое общество только потому, что хотели узнать, нет ли у меня сестренки – то есть, если уж я так похож на девчонку, то какая же тогда у меня может быть сестра.
А потом он заговорил с ними. Он рассказал им, что мама хотела назвать меня Джейми и что лучше бы он против этого не возражал и не требовал, чтобы мальчика назвали Питером, потому что тогда бы не было проблем с именами – он бы просто отрезал мне член, и у него бы появилась дочь.
Я начал плакать – из всех самых худших моментов, вызывавших у меня слезы, я выбрал именно этот, чтобы расплакаться. Поэтому я убежал и заперся в своей комнате. Позже, когда отец попытался вытащить меня на ужин, я накричал на него за то, что он распугал всех моих друзей. Он мне сказал на это: «Настоящим мужчинам суждено быть одинокими. А те, кто не одинок, достойны презрения. Слюнтяи. Тебе не нужны друзья».
Три недели спустя мне пришлось сменить школу – иначе бы меня исключили за то, что я в драке сломал Кевину нос и руку.
Настоящие мужчины… Вот так вот.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
17 Ноя 2012 19:41 #27 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 22


Меня будит звонок мобильного. Я даже несколько ошарашен – не тем, что мой мобильный звонит, а тем что он звонит впервые с тех пор, как я сюда приехал. Марк хоть раз в день да объявится со звонком или смс-кой. И до меня вдруг доходит, что мне вообще никто не звонил.
Но я не успеваю поразмышлять над этим. Чтобы не пропустить звонок, я распахиваю мобильный, даже не взглянув на дисплей.
- Алло?
- Питер. - Голос кажется знакомым, но я все равно не могу определить, кто говорит.
- Кто это?
- Фредди.
Мой дядя. Он, как и мои родители, никогда мне не звонит. Это меня еще сильнее поражает.
- Мне нужно тебе кое-что сказать.
- А это не может подождать? - раздражаюсь я. - За звонки на далекие расстояния мне придется больше платить.
- Ты далеко? - спрашивает он.
- Да, я… - я замолкаю, внезапно задумавшись, стоит ли ему говорить, где я, но решаю не скрывать: - Я сейчас в Мексике.
- В Мексике? - переспрашивает он.
- Угу. - Мое терпение уже на исходе. - Слушай, звонки дорогие, так что мы потом поговорим.
- Нет, мне нужно поговорить с тобой сейчас, - твердо заявляет он, не оставляя места для пререканий.
Но я все равно возражаю:
- Фредди, я не могу себе позволить…
- Питер, ты сам теряешь время, - прерывает меня Фредди таким же раздраженным тоном, как и у меня. Может, даже и больше. - Я оплачу счет, если ты так ч… беден.
Похоже, он только что хотел чертыхнуться. Уверен, у него чуть не вырвалось «Если ты такой чертовски беден». Не помню, чтобы он когда-либо позволял себе грубо выражаться. Должно быть, это что-то важное. Я сдаюсь.
- Прости, - покорно говорю я и слышу, как он вздыхает в трубку.
- Послушай, мне только что звонила твоя мама, - запинаясь, говорит он с явной неохотой.
Я навостряю уши, смутно предчувствуя, что за этим последует.
- Она была этим утром в больнице…
- Он умер, да? - прерываю его я, откидываясь на подушки. - Мой отец умер.
Я почти вижу, как он кивает.
- У него рано утром был еще один сердечный приступ. Он не пережил его.
- Дааа, - мрачно протягиваю я – сам не знаю, почему. Я думал, что обрадуюсь его смерти, думал, буду плясать от счастья и праздновать, позову всех своих друзей и устрою вечеринку. Хотя и горечи я не чувствую. Только… какую-то странную пустоту внутри. Такое же чувство я испытывал, когда заканчивал с кем-то отношения. Я ощущал радость, облегчение от того, что все кончено, но в то же время знал, что буду по этому скучать. В борьбе между собой все эти эмоции умирали, и я оставался ни с чем.
Он умер. Он умер. Умер, умер, умер.
- Это было болезненно? - спрашиваю я. - Он умирал болезненно? - Я не уверен, что хочу услышать – «да» или «нет».
- Я не знаю, - говорит он.
Ни «да» ни «нет». Наверное, это к лучшему. Думаю, мне не нужно этого знать. Я больше никогда об этом не спрошу.
- Прости, Питер.
Я некоторое время молчу, уставившись на дешевый плакат, висящий на противоположной стене. Это репродукция картины женщины в цветастом платье, с улыбкой танцующей сальсу. Почему-то она напоминает мне о девушке, продающей ковры на рынке, с которой я вчера повстречался.
- Я вернусь домой завтра, - говорю я и опять замолкаю. - Спасибо… что сказал мне.
В этот раз молчит Фредди. Когда он снова заговаривает, в его голосе слышно замешательство:
- Конечно.
* * *

Натянув куртку и выйдя на свежий ноябрьский воздух, я нахожу Энди почти в таком же положении, как и вчера – склонившимся над двигателем моего пикапа, без рубашки, с банданой на голове. Я сжимаю кулаки и сверлю его взглядом со своего места на крыльце.
- Ублюдок! Я же сказал тебе прекратить лазить в мою машину! - кричу я, спускаясь со ступеней и широкими шагами направляясь к нему.
Энди, выпрямившись, улыбается мне.
- А я сказал, что сделаю ее быстрее, - отвечает он, и улыбка вдруг сходит с его лица. - Что случилось?
Я моргаю. Как у него это получается? Я же веду себя как обычно, разве нет?
- О чем ты?
Он ничего не говорит, просто делает шаг ко мне, сочувственно глядя в глаза. Затем, без предупреждения, быстро сокращает оставшееся между нами расстояние и так внезапно и так страстно целует меня, что я вынужден отстраниться, чтобы сделать вдох. Но он не отодвигается и несколько секунд почти касается моего лица своим, а потом наклоняется и целует меня снова – в этот раз нежнее. Я дышу через нос, отвечая на его поцелуй, покусываю его губы и обхватываю ладонью его скулу. Раньше я мог бы перебирать его волосы подушечками пальцев, но сейчас касаюсь только ежика на голове и ткани банданы. Мне очень не хватает его волос.
Когда мы наконец разрываем поцелуй, я поднимаю руку к его макушке и запускаю пальцы в «ирокез». Я печально смотрю на волосы Энди, и глаза начинают жечь слезы – когда я опускаю взгляд и вижу, что внимание его больших темных глаз полностью сосредоточено на мне, слезы соскальзывают с ресниц, и я поспешно зарываюсь лицом ему в шею.
Ненавижу плакать. Ненавижу. Но… когда Энди так меня обнимает… я чувствую, что это стоит того.
- Шшш, - утешает он меня, гладя по волосам левой рукой – видимо из-за гипса ему неудобно обнимать меня ею, а он хочет успокоить меня, как только может.
Я ничего ему не говорю, но безумно благодарен за это.
- Энди, - начинаю я, но у меня перехватывает дыхание, и слезы текут еще быстрее. - Я… так сильно н…ненавидел его. Я хотел, чтобы он у…умер, - я заикаюсь между всхлипами, еще крепче обнимая Энди. Уверен, он понятия не имеет, о чем я говорю, но это и к лучшему сейчас.
- Это ничего, - шепчет он. - Это ничего.
Должно быть, его раздражает то, что я плачу, уткнувшись ему в обнаженное плечо. Мне нужно остановиться и проплакаться где-нибудь в одиночестве. Но я не могу. Слишком приятно думать – даже если всего лишь на секунду – что Энди со мной только ради меня, и будет рядом всегда.
Как только я перестаю лить слезы, Энди опускает левую руку, оставляя правую на моей талии, и ведет меня к кузову пикапа. Он открывает дверцу и сажает меня на настил, ни на секунду не отстраняясь. Когда он устраивается рядом со мной, я снова набрасываюсь на него, утыкаюсь лицом в его кожу и опрокидываю нас спинами на пол пикапа.
Я больше не плачу, но не хочу, чтобы он выпускал меня из рук, поэтому притворяюсь, что слезы еще текут. Мне вспоминается, как он сказал: «Все что угодно, только попроси». Уверен, он говорил это серьезно. Так что я знаю, он продолжит меня обнимать, даже если я перестану плакать, но… я не хочу рисковать. Слишком мне сейчас хорошо.
- Скажи мне, что случилось, - шепчет Энди мне в волосы, от его дыхания пряди шевелятся. Он просит, а не требует.
Чтобы рассказать ему об этом, мне нужно сперва кое-что объяснить. Подробно рассказать о наших с отцом отношениях. Рассказать гораздо о большем, чем в тот раз, в том дурацком китайском ресторане, рассказать, как встретился с отцом в больнице, как последние мои слова были о том, что он неудачник. Рассказать обо всем, что отец когда-либо говорил мне и не говорил, делал и не делал. Только тогда я смогу объяснить ему, почему его смерть так расстраивает меня, когда я хотел только одного – чтобы он умер. Но я не могу рассказать ему всего этого. Не только потому, что не хочу, но и потому, что это невозможно.
Энди не поймет. Но когда я говорю ему, что сказал мне дядя, он меня понимает.
* * *

Созерцание звезд намного приятнее созерцания облаков. В пустыне нет воды, нет и облаков. Но сейчас утро, и нет ни того ни другого.
Есть только легкое жалкое облачно у горизонта, и мы с Энди придумываем миллион разных вещей, на которые оно может походить. Я все еще пытаюсь разглядеть пиратский корабль, предложенный Энди. Мне это облако по-прежнему напоминает всего лишь расплывчатый белый сгусток.
- Я не вижу его, Энди, - говорю я, прищуриваясь и слегка наклоняя голову. Облако уже становится довольно трудно разглядеть.
- Видишь у него наверху треугольную штуку? - спрашивает Энди, поднимая руку, чтобы мне ее показать. Мне это нисколько не помогает, потому что с моего угла зрения он вообще тычет не в облако. - Это флаг.
- Я думал, флаги прямоугольной формы, - задумчиво говорю я.
- Не этот, - отвечает он.
- Ты хватаешься за солом…
- Что вы, педики, там делаете? - прерывает нас раздраженный и печально знакомый голос.
Энди подскакивает, садясь, и я вяло следую за ним.
Тони стоит у кузова моего пикапа, прожигая нас злобным взглядом. В такой близи он кажется более высоким и долговязым, чем я предполагал.
- Энди, надень рубашку, - шипит он. - Никто не хочет видеть твое никчемное тело.
Я смотрю на Энди, удивленный тем, что он не отвечает. Он глядит в сторону с досадой и вместе с тем каким-то подавленным выражением. Во мне поднимается злость.
- Эй, - говорю я, снова поворачиваясь к Тони. - Почему бы тебе просто не пойти потрахаться, а? Глядишь, более терпимым станешь.
- Заткнись, педик, - огрызается он, повторяясь в своих оскорблениях. - Не все любят трахаться с другими мужиками, как ты.
- А я ничего и не говорил про мужиков, - отвечаю я, подавляя злость и заставляя себя говорить бесстрастно. По-моему, у меня неплохо получается. - Но если ты думаешь именно об этом, то кто я такой, чтобы тебя судить?
- Ты намекаешь на то, что я тоже гей? - ощеривается он.
Я усмехаюсь.
- Да нет, но сейчас, когда ты сам сказал об этом…
- Заткнись!
- Эй, я просто сомневаюсь, что уважающая себя женщина, да и мужчина, если уж на то пошло, будет с тобой спать. Но, кажется, ты довольно неплохо знаешь людей, тусующихся на рынке. - Я чувствую, как моя злость переходит в сарказм. - Ты ведь сказал мне, что такие как я продают себя там? Уверен, ты сможешь найти себе одинокого мальчика…
- Энди, заткни свою сучку, - рычит Тони, бросая на него взгляд.
- Не можешь придумать, что ответить? - лениво вставляю я.
Он лишь на секунду переводит на меня гневный взгляд, и снова возвращает его к брату. Никогда еще не видел, чтобы Энди выглядел таким безропотным.
- Никто не хотел, чтобы ты родился, - безжалостно бросает Тони ему, Энди лишь вздрагивает в ответ. - Никто не хочет, чтобы ты продолжал жить. Приезжаешь сюда, выставляя на показ своих грязных педиков, заставляя краснеть за себя всех, кто тебя знает, и даже тех, кто не знает. Мир станет лучше, если тебя в нем не будет. Даже бог ненавидит тебя и таких, как ты.
Во мне снова вспыхивает ярость, я встаю и спрыгиваю с кузова на землю перед Тони. Он намного выше меня, и кажется выше Энди.
- Не вмешивай в это бога, ублюдок! - хрипло кричу я. - Откуда, черт возьми, такому как тебе знать, что думает бог?
- Я хожу в церковь, - надменно говорит Тони. - И я уверен, что ты этого не делаешь. Я прав? Ты ведь даже не христианин?
Я сужаю глаза, но не только потому, что он прав.
- О, так ты ходишь в церковь, а? И это делает тебя умудренным проповедником?
- Конечно, нет. Но я уж точно знаю больше…
- Так не хуя мне говорить, что бог думает о нас, когда ты сам ни хрена не знаешь! - рычу я.
Тони выглядит раздраженным. Он явно устал от меня и считает меня недоумком. Его взгляд возвращается к Энди.
- Скажи своей сучке заткнуть рот, - рявкает он. - В последний раз тебя предупреждаю.
- И что же ты сделаешь, если я не заткнусь? - вызывающе спрашиваю я, злобно смотря в его глаза, когда он переводит на меня взгляд.
- Мне не придется ничего делать. Об этом позаботится бог.
- О, а что же так? Боишься, что тебе надерет задницу педик?
- Боже, - нарочито медленно говорит Тони, почесывая свой испещренный угрями подбородок. - Да я одним ударом выбью из тебя всю дурь.
- Докажи. - Я напрягаю мускулы, надеясь, что он поднимет руку для удара и готовясь сразу же отреагировать, но он лишь фыркает.
- Зачем мне это делать? Я и так знаю, что я лучше тебя. Во всем.
- Ты ни хрена не знаешь, - рычу я и, бросившись на него, угрожающе хватаю за воротник рубашки.
Он отступает, и его глаза испугано расширяются, он явно удивлен моими действиями.
- Блять! Парни, сюда! - кричит он, и я отстраняюсь, сбитый с толку его воплем.
Однако вскоре причина крика становится болезненно ясной – шесть парней, мексиканцев, судя по внешности, почти идентичных Тони, выбегают из-за угла дома. Я слышу, как Энди охает и перекатывается в кузове пикапа, но прежде чем я успеваю даже подумать о том, чтобы обернуться и посмотреть на него, парни оказываются прямо передо мной.
Я делаю шаг назад, чтобы не дать себя окружить, но Тони хватает меня за запястья, и к тому моменту как мне удается освободиться, четверо мужчин уже обступают меня со всех сторон.
- Чтоб тебя! Не можешь сам справиться со мной, а? - кричу я, полуприсев в защитной стойке.
Тони только усмехается. Прищурившись, он с нахальной миной на лице наклоняется к одному из своих приятелей и что-то говорит ему по-испански. Тот повторяет его слова и мужчины расступаются, пропуская в круг двух парней, волочащих Энди. Они толкают его, и он смиренно падает на колени. И так и остается униженно сидеть, уставившись в землю.
На меня вдруг накатывает волна страха и тревоги, и я бросаюсь к нему. Двое мужчин за моей спиной тут же хватают меня за руки и дергают назад. Теперь я могу только беспомощно смотреть, как Тони подходит к стоящему на коленях Энди.
- Ты так любишь трахать мужиков и сосать члены, - шипит Тони, наклоняясь и глядя на сгорбившегося брата. - И понятия, блять, не имеешь, как стыдно и позорно осознавать, что в наших венах течет одна и та же кровь, даже если только наполовину.
- Тогда просто считай, что эту кровь передал мне мой отец, и оставь меня в покое, - отвечает Энди так тихо, что я еле слышу его.
И снова во мне закипает злость, но я сжимаю челюсти, пытаясь сдержаться.
- Но ты-то все еще здесь! - раздраженно восклицает Тони. - Ты все еще ошиваешься в округе, марая мир своим мерзким, заразным пороком. Я должен как-то вправить тебе мозги!
- Заткни пасть! Энди, вставай и дерись! - внезапно кричу я, умудряясь прыгнуть вперед, но парни, стоящие позади, снова удерживают меня, хотя один при этом отпускает мой локоть и вцепляется в бицепс. Как только локоть оказывается свободен, моя рука – словно ее направляю не я, а кто-то другой – под странным углом падает вниз и больно ударяется обо что-то твердое в кармане куртки. Я цепенею, позволяя мужчинам отволочь меня на несколько шагов назад.
Тони лишь бросает на меня короткий взгляд, а потом возвращает свое внимание к Энди и начинает говорить на испанском. Я могу только сказать: чтоб меня! Черт меня по дери за то, что я наплевательски относился к чужим словам и пропускал в школе занятия по испанскому языку. Мне говорили, что я об этом пожалею, а я им не верил.
Но, наверное, это не так уж и важно, потому что вряд ли бы я слушал Тони, даже если бы он говорил на английском. Вместо этого я сосредотачиваю внимание на стоящих позади меня мужчинах – напряженно ожидая любого знака к действию – особенно на том, что справа от меня, вцепившемся в мой бицепс, и незаметно (я надеюсь на это) опускаю руку в карман куртки и обхватываю пальцами холодный метал, прикосновение к которому для меня раньше было подобно смерти.
Тронешь пистолет, и ты труп. Какая ирония. Сейчас эти слова вызывают у меня усмешку.
Я молча, словно зритель в кино, смотрю на разворачивающуюся передо мной сцену, и жду. На каждую фразу Тони Энди дает лишь тихий, покорный ответ, и такое ощущение будто он все глубже и глубже погружается в пыльную мексиканскую землю.
В пистолете нет пуль. Надеюсь, я ничем этого не выдам.
Мексиканцы разражаются приглушенным и каким-то натянутым смехом на какую-то из фраз Тони, и Энди поворачивает ко мне лицо. Он смотрит на меня несчастными, жалостными глазами, но поймав мой взгляд, вздрагивает и снова вперивает свой взгляд в землю. Интересно, как я выгляжу сейчас? Может быть, у меня более холодный вид, чем обычно?
- Энди, - зову я его, и он поднимает глаза.
Он выглядит уже не таким жалким, как раньше. И опять мои губы изгибаются в усмешке. Должно быть, это довольно странно, потому что на лице Энди отражается страх.
- Эй, ты! - кричит Тони, резко разворачиваясь ко мне с пылающим злобой взглядом. Он несколько секунд просто смотрит на меня, и от него исходит почти ощутимая ярость. Затем рычит и широкими шагами идет ко мне. - Ты – не помню, как там тебя зовут – всего лишь еще одна грязная шлюшка. Ты позволил злу овладеть собой, так же как и Энди, а теперь как и он распространяешь повсюду порок и грех, - поучительно заявляет он.
- А ты кто такой? Южный Баптист, мать твою? - спокойно спрашиваю я, на что Тони отвечает мне злобный взглядом.
- Заткнись! - кричит он и переводит взгляд с одного держащего меня мужчины на другого. Они тут же, словно услышав мысленный приказ, отпускают мои руки, позволяя мне уже нормально обхватить рукоятку пистолета и почти вытащить его из кармана. Тони ничего не замечает, продолжая свою тираду: - Ты хоть понимаешь, как порочен? Ты испорчен и прогнил изнутри, и Энди пользуется тобой…
- Как же меня… блять… достало, что мне все это говорят! - ору я, давая выход своей ярости. Пальцы так крепко сжимают пистолет, что если бы металл был более мягким, клянусь, я бы его разломал. Тони похоже чувствует, что что-то сейчас будет – его глаза расширяются от страха, и с лица сходит властное выражение, когда я выдергиваю пистолет из глубины кармана и резко поднимаю его, направляя прямо Тони в лоб.
Кто-то испуганно охает, и за этим следует напряженное, нервное молчание. Я снова ухмыляюсь.
- Слушай, - тихо – осторожно – говорит Тони. - Мы не собирались ничего делать.
- Не собирались? - повторяю я, прищуриваясь. - Ты собрал шесть парней, чтобы «ничего не делать»?
- Мы бы не сделали ничего плохого, клянусь, - умоляюще продолжает Тони. - Пожалуйста, не глупи…
- Ты считаешь меня дураком? - спрашиваю я, просто так, вжимая дуло ему в лоб.
- Нет! Я хотел сказать, чтобы ты не делал ничего плохого… нам… пожалуйста, - поспешно говорит он, голос у него от страха хриплый и натянутый.
- На колени, - шиплю я, и он тут же подчиняется.
Должны быть, я садист, раз получаю такое большое удовольствие от того, что он чуть ли не обмочился от страха в штаны. Моя ухмылка становится самодовольной.
- Скажи приятелем, чтобы катились домой, - требую я. - Сейчас же!
Тони нервно кивает и что-то кричит парням. Его друзья колеблются и нерешительно переглядываются, но потом все уходят, осторожничая и искоса наблюдая за мной. Энди встает с земли, отряхивает пыль со штанов и молча застывает. Я возвращаю свое внимание к Тони.
- А теперь ты извинишься перед Энди за все, что ему сказал, - говорю я, но когда Тони открывает рот, я угрожающе дергаю пистолетом, затыкая его. - Подожди! Нет, ты извинишься перед ним за все, что когда-либо делал ему. Скажешь, что никогда больше не будешь доставать его своими садистскими поучениями или «вправлять ему мозги», или что ты там блять хотел с ним сделать еще. Понял? Теперь говори.
Тони некоторое время молчит, чтобы убедиться, что в этот раз я его не прерву, потом косит глазами в сторону, не смея повернуть головы, и зовет:
- Энди! Прости меня. Прости за все, что я делал и говорил тебе. Клянусь, я больше не буду тебя трогать. Богом клянусь… пожалуйста… - и он снова смотрит на меня.
- Что-то я не уверен, что это было сказано искренне, - задумчиво протягиваю я, и Тони чуть ли не скулит.
- Это было искренне. Правда. Искреннее некуда. Богом клянусь. Больше мне нечем поклясться, - спешит он заверить меня, глотая слова. Его глаза наполняются слезами.
- Ну не знаю…
- Боже! Прости меня, Энди. Клянусь, я очень сожалею обо всем! И ты, - говорит он, многозначительно глядя на меня и умоляя глазами, - прости меня за все, что я сделал и сказал тебе. Я вас больше не трону. Я оставлю вас в покое.
Я задумчиво закусываю губу, смеривая его холодным взглядом. Не могу решить, помучить его еще или хватит. Я хочу, чтобы он оставил Энди в покое раз и навсегда, но сколько я могу продолжать это? Все-таки пистолет не заряжен.
- Хорошо, - говорю я, убирая пистолет от его лица.
Тони облегченно вздыхает, но тут мне в голову приходит мысль, и я снова упираю ему дуло в лоб, отчего он весь деревенеет.
- Но, клянусь, если ты когда-нибудь хоть как-нибудь побеспокоишь Энди, я тебя поймаю и отстрелю башку. Понял меня?
Тони усердно кивает, и я отвожу дуло в сторону. Кажется, парень держал себя в руках только благодаря пистолету – как только я его убираю, Тони валится в грязь, поднимая облако пыли. Я пинаю его в плечо.
- Вали давай отсюда, - грубо говорю я, наводя на него дуло, и он вскакивает на ноги и несется вниз по улице. Я провожаю его нацеленным в спину пистолетом, пока он не заворачивает за угол, скрываясь из вида. Затем я поворачиваюсь к Энди.
Он смотрит на меня, и его лицо абсолютно ничего не выражает – мой взгляд встречается с холодными, пустыми, бездушными как у куклы глазами. Это немного нервирует.
- Это ты должен был меня защищать, - говорю я.
Он стоит неподвижный, словно статуя, не шевелясь, даже не моргая. И я вдруг ощущаю себя так, словно не нужен здесь, разворачиваюсь и ухожу в дом, чтобы не видеть Энди.
* * *

Я никогда не был в отношениях сильной стороной. Никогда не был лидером, героем, тем, на кого можно положиться. Когда девчонки хотели, чтобы я был настоящим мужчиной, защищал их и заботился о них, я начинал их избегать. Ничего не объяснял. Просто оставлял.
Не знаю, боялся ли я ответственности потому что вообще страшился серьезных отношений… Или может этот страх был результатом чего-то другого. Но я никогда не делал подобного раньше. Никогда не ввязывался в драку ради кого-то. Дрался, если только дело касалось лично меня. Каждый сам за себя. Я делал это только ради себя и никого другого.
Сейчас же все по-другому, потому что дело касается не только меня одного. Я влез во что-то, что не имеет никакого отношения ко мне и теперь вынужден биться за это.
Правда в том, что… мне нужен Энди.
Я сижу на постели, сжимая и разжимая пальцы правой руки и морщась от боли. Думаю, я сильно повредил эту руку, хотя не знаю, когда. Может, когда ударился ею о пистолет?.. Я перевожу на него взгляд – он лежит на крохотной тумбочке возле постели. Раньше я ненавидел этот пистолет. А сейчас… Если бы его не было сегодня у меня, то я не знаю, чем бы все закончилось.
Я смотрю на него не отрываясь, когда дверь со скрипом открывается, и кто-то заходит. Я не поднимаю взгляда, пока не слышу щелчка замка. Затем смотрю в напряженное лицо Энди. Он же глядит в пол.
- Не нужно было этого делать, - тихо говорит он – почти шепчет. - Ты мог пострадать.
- Я привык драться, - возражаю я и вожу пораненной рукой из стороны в сторону. Холодный воздух приятен, наверное, мне стоит пойти за льдом.
- С оружием?
- Энди, - резко говорю я, укоряющее глядя на него. Он вскидывает взгляд, встречаясь им с моим. - Этот парень тебе угрожал.
- Я к этому привык.
- А я нет.
- Я не привык к тому, что ты пугаешь людей пистолетом, - говорит он окрепшим голосом.
Мой взгляд тяжелеет.
- А я не привык к тому, что ты позволяешь обливать себя дерьмом.
Он смущенно отворачивается и несколько секунд молчит.
- Значит, ты это сделал ради меня?
- А ради кого еще?
- Я думал, может ты защищал себя.
Больно. Не знаю, почему мне так больно.
- Энди, - вздыхаю я и, встав, иду к нему. Я кладу ему руки на плечи, но он все еще не поднимает глаз. - Он угрожал тебе, - повторяю я. - Мне плевать, серьезно он был настроен или на самом деле ничего не собирался делать. Мне все равно. Это не имеет значения.
Энди некоторое время никак не реагирует, а потом наклоняется ко мне, обхватывает мое лицо руками и прижимается к моему лбу своим. Его глаза закрыты, и я смотрю на тонкую линию его ресниц, немного расплывчатую в такой близи.
Я обвиваю талию Энди рукой и притягиваю его к себе. Он отстраняется и прижимается своей щекой к моей. Я целую его и, слегка развернув лицо, нежно чмокаю в губы. Его глаза распахиваются, и он несчастно смотрит на меня.
- Не будь таким, Энди, - шепчу я, касаясь его носа своим. - Помнишь, всего лишь полчаса назад я плакал у тебя на плече?
Это напоминает мне об утреннем звонке. Всплывает на поверхность мысль об умершем отце, но я пытаюсь ее подавить. Губы Энди изгибаются в слабой улыбке, прогоняя ей мои плохие мысли.
- Ты точно знаешь, как заставить парня забыть обо всем на свете. Ты и твоя гребаная ненормальная семейка, - тихо говорю я и снова целую его. Я чувствую, как он улыбается мне в губы, но закрываю глаза и углубляю поцелуй.
Я признаю теперь. Я так сильно нуждаюсь в Энди, что воспользуюсь советом Кассандры. Я уступлю ему. Перестану с ним бороться. Наш разрыв неизбежен, потому что настоящим мужчинам суждено быть одинокими и умереть в одиночестве, и отец слишком сильно на меня повлиял. Но может быть… может быть я смогу насладиться этим, пусть даже только сейчас.
* * *

Я просыпаюсь в объятиях Энди. Одна рука и нога болезненно затекли, вероятно от того, что Энди мне их отлежал. Охая, я высвобождаюсь из кольца его рук. Мне удается не разбудить его – он лишь стонет и перекатывается, чуть не свалившись с края постели.
Не знаю, который сейчас час. Окна снова зашторены, и у меня возникает желание встать и раздвинуть занавески, но я не делаю этого, так как свет может разбудить Энди. Вместо этого я одеваюсь и выхожу в коридор, где так же темно и мрачно, как в комнате, и направляюсь в ванную принять душ. Я подхожу к двери ванной в тот момент, когда оттуда выходит Кассандра. Она выглядит как-то необычно, и, увидев меня, улыбается.
- Хей, Педро, - нараспев говорит она, сдерживая смех.
Я злобно зыркаю на нее.
- Знаешь, я тебе как-то сказал, что ты сильно похожа на Энди, но это не так.
- Почему? - спрашивает она с улыбкой в голосе.
- Потому что ты обладаешь только теми же дурацкими чертами характера, что и он, но ни единой хорошей, - тихо отвечаю я и сдвигаюсь, чтобы пройти мимо нее в ванную, но Кассандра преграждает мне путь.
- Я пропущу мимо ушей этот комментарий, потому что у меня к тебе важный вопрос, - заявляет она, выжидающе глядя на меня.
- И какой же?
- Значит, так. Хоть ты и гей и, наверное, твой вкус отличается от вкуса настоящих мужчин, - она замолкает, чтобы сделать вдох, - но в физическом смысле ты все равно другого пола, так что может быть выскажешь более объективное мнение, чем моя мама. А Энди всегда лжет, чтобы сделать мне приятное.
- Это мило, но я не услышал вопроса, - тихо говорю я, стараясь проигнорировать тот факт, что она только что заявила мне в лицо, что я полностью лишен мужественности.
- Я до этого еще не дошла! - восклицает она, глядя на меня с упреком. - Не перебивай меня. Ладно, вопрос такой: я нормально накрасилась? И отвечай честно. Не бойся обидеть меня.
Кассандра несколько секунд молчит, я открываю рот, чтобы ответить, но она прерывает меня прежде, чем я успеваю хоть что-то сказать:
- Вообще-то, так как это ты, то я беру свои слова обратно. Не обижай меня. Но все равно будь честен.
Я приподнимаю бровь, мне почему-то хочется улыбнуться. Я бы сказал, что заразился улыбчивостью от нее, но у меня иммунитет на это дерьмо, так что я ни хрена подобного не скажу.
Я решаю дать ей передышку и выполняю просьбу, тщательно разглядывая ее макияж. Она накрасила только глаза – тушь, стрелки, тени. Все черное, но ей идет. Она выглядит старше и немного мрачнее.
- Ну, - говорю я, отстранившись и покачав головой, - ты не похожа на шлюху.
Ее улыбку сменяет кривая усмешка.
- Спасибо, Питер. Я очень благодарна за твою оценку.
Сказав это, она начинает что-то напевать себе под нос и, погрузившись в свой собственный маленький мирок, вприпрыжку доходит до своей комнаты и захлопывает за собой дверь.
Я некоторое время задумчиво пялюсь на закрытую дверь. Что ж, Кассарндра конечно, странная, но лучше быть странной, чем скучной.
Отбросив эти мысли, я поворачиваюсь и захожу в ванную. Включаю свет и вижу, что раковина завалена кучей косметических причиндалов – они все разбросаны и раскиданы кое-как, в страшной мешанине. Я качаю головой и, подойдя к раковине, пробегаюсь по этому беспорядку глазами. Мой взгляд натыкается на черный тюбик, украшенный ярко-розовой надписью: "Sammy's Lashes". И я смеюсь про себя, вспомнив о друге-пидоре Энди.
Я поворачиваюсь к душевой и опускаю руку на кнопку включения душа, но вдруг застываю, охваченный внезапным порывом. Развернувшись, я беру тушь и, поколебавшись лишь долю секунды, открываю тюбик и вытаскиваю остроконечную кисточку, покрытую вязкой черной тушью.
Вот теперь я уже медлю подольше, глядя на кисточку и раздумывая. Но, в конце концов, оставляю всякую осторожность, перегибаюсь через раковину поближе к зеркалу и подношу кисточку к глазам.
Энди был прав. Красить ресницы намного труднее, чем кажется. Я продолжаю рефлекторно моргать, и мне приходится оттянуть нижнее веко и сосредоточиться на том, чтобы держать глаза широко распахнутыми. Теперь я знаю, почему девчонки всегда выглядят так глупо, когда наносят макияж.
После, кажется, очень долгого времени, я заканчиваю наконец с этим и отодвигаюсь от зеркала. Закрыв тюбик, кидаю его в кучу косметики на раковине. Затем поднимаю взгляд и внимательно рассматриваю себя.
Мрачный, унылый и слабый. В конечном итоге мы все одинаковые. Я такой же, как и все остальные.
Мы слишком хорошо научились нацеплять на себя такие вот маски. Все мы. Но только девчонки и пидоры умеют их снимать. А страдание почему-то очень привлекает людей.
Наверное, все дело в том, чтобы наложить макияж так, чтобы никто не догадался, что ты вообще накрашен.
- Питер.
Я подпрыгиваю от приглушенного голоса. Дергаюсь назад и со страхом смотрю на закрытую дверь.
- Что?
- Можно мне войти?
Это Энди. Я бросаю взгляд на свое отражение в зеркале, на свои затемненные глаза и, снова повернувшись к двери, глубоко вздыхаю.
- Конечно, - говорю я, и Энди тут же входит.
Он моргает, увидев меня, на секунду прищуривается, а потом тихо смеется.
- Развлекался? - спрашивает он.
- Угу, - напряженно отвечаю я, отступая и прожигая его взглядом.
- Знаешь, если бы я был тобой, то сейчас бы бросил тебя из-за этого, - тихо говорит он, и на меня накатывает иррациональная волна страха. Но Энди продолжает: - К счастью, я не такой ненормальный, как ты, да?
Я секунд тридцать тупо смотрю на него, прежде чем мои губы изгибаются в слабой, робкой улыбке.
- Я думал, мы уже это пережили.
- Ага, настолько пережили, что теперь можем даже говорить об этом, - соглашается Энди, и расплывается в широкой улыбке. Он делает шаг ко мне и протягивает руку, словно хочет прикоснуться к моему лицу, но в миллиметрах от него останавливается. - Ты красивый сейчас.
- Ты хочешь сказать, что обычно я не красивый? - притворно обвинительным тоном спрашиваю я, улыбаясь в ответ на его улыбку.
- Люди, которые с макияжем становятся красивее, чем обычно, по природе своей несовершенны. Так что я хотел сказать только то, что ты один из этих людей.
Моя улыбка гаснет.
- Дурак, ты должен был сказать сейчас что-нибудь хорошее и утешающее.
- Я так и сделал, - отвечает Энди. - Я только что сказал, что ты не идеален.
- Это не комплимент!
- А что же еще? - Он коротко смеется. - Если бы ты был идеален, то не понравился бы мне. - Он вздыхает. - Но ты и правда всегда красивый. Просто сейчас ты еще красивее.
Я закатываю глаза.
- Спасибо, Энди.
- Да всегда пожалуйста, приятель.
Я качаю головой.
- Я хочу принять душ, так что выметайся отсюда, - говорю я и включаю горячую воду.
Энди хватает меня за плечи и разворачивает к себе лицом, но ничего не говорит – только так долго смотрит на меня серьезным и проницательным взглядом, что мне становится неловко.
- Что-то изменилось, да? - задумчиво спрашивает он, и я в замешательстве моргаю.
Мы молча стоим, и я ужасно нервничаю, пока не набираюсь храбрости и не отворачиваюсь от него.
- Выйди, я хочу принять душ, - повторяю я. - Мне нужно смыть эту хрень с лица.
Взгляд Энди блуждает по ванной и останавливается на крошечном окне под потолком.
- Надеюсь, пойдет дождь, - выдыхает он с тоскливым желанием в голосе.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
17 Ноя 2012 19:51 #28 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Глава 23


Три года, они говорят. Три года – долгий срок. Люди женятся, зная друг друга намного меньше. Ничего не понимаю. Я же не боюсь обязательств. Никогда их не боялся.
Так почему тогда отношения с Энди так сильно меня пугают?
Если акула в океане откроет пасть, то естественно заглотнет немного планктона. Так ведь?
Несколько коротких прощальных испанских фраз за завтраком, несколько брошенных в мою сторону сердитых взглядов Кассандры за то, что мой засранец отец так эгоистично отбирает у нее драгоценного двоюродного братца всего лишь спустя пару дней после приезда, и мы с Энди в полном и подавленном молчании уезжаем.
Страх перед обязательствами. Не вижу в этом никакого смысла. Но когда говорил об этом на собеседовании, мне казалось это разумным. «Боюсь обязательств, полагаю». А сейчас что-то не вяжется.
Я пытаюсь вспомнить, что чувствовал в то время – как умудрился три года пробыть с Синди, когда ни на одной работе не мог продержаться больше месяца? Дело не в страхе перед обязательствами.
По дороге из города я чуть не сталкиваюсь с едущим впереди Сатурном. Как только мы выезжаем на шоссе, я чуть не влетаю в бок красной Феррари. Через десять минут такой езды я вынужден остановиться у обочины и поменяться местами с Энди.
На голове у Энди опять темно-синяя бандана. Она ему очень идет. Обычно парни с такими банданами смахивают на воинственного Рэмбо, Энди же больше похож на отмороженного засранца. С Будете-Шутить-Со-Мной-Яйца-Вам-Оторву взглядом. Торчащая в зубах сигарета усугубляет эффект.
- Я разве разрешал тебе курить в моей машине? - резко спрашиваю я, сверля его взглядом и лениво вертя в руках найденный в бардачке черный маркер.
- На пути сюда ты не возражал, - говорит Энди, вынимая изо рта сигарету. - Я и решил, что ты не будешь против.
Я, нахмурившись, молчу, не зная, что на это сказать. Когда я ничего не отвечаю, он делает затяжку.
- Когда ты сказал им, вернешься? - спрашивает он.
- Сегодня, - пожимаю я плечами и засовываю маркер в карман.
- Что ж, уверен, они будут ждать тебя поздно вечером – ты же ведешь машину как дряхлый старец, - говорит Энди, опуская взгляд на спидометр. - Но так как за рулем не ты, у нас есть немного лишнего времени.
- Ты это к чему? - бормочу я.
- Да так, ни к чему, - отвечает он, улыбаясь.
* * *


Проснувшись, я в буквальном смысле слова обнаруживаю себя на руках у Энди – он несет меня по какой-то грязной дорожке. Какая сцена! Так и знал, что он похититель. И он намного сильнее, чем кажется.
Не могу поверить, что не проснулся, когда он вытаскивал меня из пикапа. Уверен, он сунул мне под нос хлороформа. Так и было, точно.
Увидев, что я уже не сплю, Энди ставит меня на ноги и говорит:
- Думаю, ты достаточно проспал, чтобы не суметь определить местонахождение моего супер-секретного места, которое я собираюсь тебе показать.
- Где мы? - спрашиваю я, оглядываясь. Это место похоже на маленькую гору. Слишком много деревьев для того, чтобы это было всего лишь предгорье. Еще, похоже, тут поблизости никто не живет.
- Ответ на твой вопрос сведет на нет всю супер-секретность, - отвечает Энди и молча шагает вперед.
Мне не остается ничего другого, как следовать за ним.
- Ладно, - говорю я ему в спину. - Тогда зачем мы идем туда, куда идем?
- Скажу тебе об этом, когда мы туда дойдем, - отвечает Энди, не сбиваясь с шага.
Я почти трусцой бегу, чтобы поспеть за ним, и уже через несколько минут жалею, что так рано проснулся. Лучше бы он так и нес меня дальше на руках.
Утесы, кажется, растут на глазах, по мере того, как мы поднимаемся, растения становятся выше и зеленее. Мы идем не по дороге, и я уже начинаю думать, что может мы потерялись и Энди просто не хочет этого признавать. У меня такое ощущение, словно мы в самой середине леса, но поблизости нет деревьев, если не считать тех, что растут высоко в горах. Здесь не холодно, так что не думаю, что мы очень высоко. Вот теперь мне реально любопытно.
Когда земля темнеет от лесного покрова, Энди притягивает меня к себе и, улыбаясь, кладет руки на мои плечи.
- Знаешь, раньше меня каждое лето отправляли к тете в Мексику, потому что родители не хотели меня видеть, - говорит он. Если ему и больно, то по его улыбке это не заметно.
Я смотрю в землю и ударяю носком ботинка по камню. Как и меня. Меня точно так же отправляли на дурацкое ранчо Фредди.
- В конце каждого лета за мной приезжал отчим, - продолжает Энди. - Вообще-то он был единственным, кто мог вынести меня восемь часов езды на машине. Неважно. Однажды мне по дороге захотелось отлить. Мы были в сотнях миль от цивилизации – в любом направлении – так что я не мог терпеть. Как раз перед этим я признался в своей гомосексуальности и был весь из себя такой пидарок, ну и знаешь, отказывался писать там, где меня мог кто-нибудь увидеть, так что просто обочина мне не подходила. Поэтому отчим припарковался у края леса. Сказал спрятаться за деревьями.
Мы подходим к густому кольцу деревьев, и Энди выпускает меня из рук, чтобы пройти между двумя стволами. Я следую за ним и вижу маленький водопад, падающий каскадом с двухметрового утеса в старое разрушенное сооружение внизу. Под водопадом нет ручья, что довольно странно. Я подхожу к непонятному сооружению, чтобы его рассмотреть. Это стена из камней, связанных вместе какой-то своеобразной бечевкой, до смешного древней и непрочной. Под ней маленький колодец.
- Его построили индейцы, - говорит Энди, вставая рядом со мной. - Наверное, сотню лет назад, а может и полторы. После них его использовали поселенцы. Но им уже давно никто не пользуется. Здесь больше никто не живет.
- Это колодец? - спрашиваю я.
- Да. Во всяком случае, мы так подумали, - отвечает он. - Поток уходит под землю. - Он замолкает и подбрасывает ботинком камень, который падает в воду, подняв брызги. - Мы, кстати, где-то в Нью-Мексико. Ты проспал Эль-Пасо. Мне так и представляется, что этим местом владеет какой-нибудь богатый фермер. Тед Тернер, к примеру. А может быть это резервация. Не знаю. По-любому никто никогда не узнает, что мы здесь были.
- Если только патрулирующий коп не оставит у меня на лобовом стекле штрафную наклейку.
- Если это резервация, то сначала твой пикап обчистят индейцы.
- А вот это уже расистское заявление.
- Ни фига. Во мне самом есть индейская кровь, так что я совершенно спокойно могу шутить над своими сородичами.
Я тупо смотрю на него, и он смеется.
- В общем, - протягивает Энди, переставая ржать, - мы с отчимом остановились неподалеку отсюда. Чтобы его позлить я ушел подальше и спрятался здесь. Бедняга несколько часов меня искал, и временами я слышал, как он меня зовет, но не отзывался. Я хотел его напугать.
Я сажусь на небольшой камень у колодца, и Энди присоединяется ко мне.
- Думаю, у меня прекрасно получилось это сделать, - продолжает он, напряженно уставившись на воду. - Где-то через пару часов я снова услышал его голос. Отчим охрип от крика и громко молился богу… за меня. Я позвал его, и когда он подошел, я увидел, что он плачет. - Энди закрывает лицо руками, и на секунду я пугаюсь, что он заплакал. Но затем он опускает ладони, открывая сухие глаза, и качает головой. - Боже, это было ужасно. Некоторое время я пытался себя оправдать. Убеждал себя, что он беспокоился только потому, что потеряв меня, выставит себя в плохом свете. Но долго я обманываться не мог. Он был совсем не таким. А я всегда к нему цеплялся и относился просто ужасно.
Я смотрю на свое отражение в колодце. Мне трудно разглядеть себя, от струящегося вниз водопада по воде идут рябь и круги, но я все же могу видеть свои очертания. На меня глядят мрачные глаза… Если бы не они, то я бы мог принять себя за Сэма.
- Так, значит, это твое особенное место? - резко спрашиваю я. - И ты всех своих любовников приводишь сюда, чтобы осквернить память отчима?
Энди сдвигается, и, посмотрев ему в лицо, я вижу в его глазах боль. Он впивается в меня взглядом, будто прожигает им насквозь, и качает головой, но так незаметно, что я бы и не понял, если бы его глаза не двигались. Затем он встает и идет прочь.
- Куда ты? - требую я, наблюдая за ним.
Он останавливается возле дерева, кладет на ствол ладонь и прислоняется к нему.
- Иногда я думаю, что ты этого не стоишь, - холодно говорит он. - Ничего этого не стоит.
Во мне вспыхивает ярость, но она тут же гаснет, и я опускаю голову на колени, чтобы Энди не видел выражение моего лица, хоть я и сам не знаю, какое оно у меня. Я очень жалею о том, что только что сказал.
- Иногда я тоже так думаю, - кричу я, но даже мне мои слова кажутся приглушенными, - и не могу понять, почему еще не закончил все это.
- А иногда, - продолжает Энди тихо и более мягко, его злость уступила место… покорности? - Иногда я думаю, что всему этому есть оправдание. Что именно ты все это время преследуешь меня.
Повисает тяжелое молчание, и я так и сижу, уткнувшись в колени и дыша в них. Я слышу, как Энди снова подходит ко мне, поднимает мою голову и заставляет посмотреть в свои большие черные глаза.
- Ты так противишься этому, Питер, - говорит он, склонив голову на бок и явно пытаясь подавить улыбку. - Почему бы тебе просто не уступить?
- Чему?
- Мне.
Я отвожу от него взгляд, пытаясь придумать ответ – а лучше, объяснение. Он же должен понимать, как больно мне будет потом, если я ему сейчас уступлю. Значит… значит я для него действительно всего лишь игрушка. Он просто пользуется мной. Если я сломаюсь, он найдет себе другую.
- Почему ты сопротивляешься мне? - спрашивает он, садясь верхом на камень передо мной и притягивая меня к себе, чтобы обнять.
Теперь я зарываюсь лицом ему в плечо – достаточно хорошая замена моим коленям.
- Потому что ты… - У меня не получится объяснить. Он не поймет. Он слишком… слишком самоуверен и эгоистичен, чтобы это понять.
Энди ждет, что я продолжу, всего лишь секунду, и когда я этого не делаю, целует меня в висок и крепко прижимает к себе. А потом он снова говорит эти слова – треснувшим, умоляющим шепотом, словно это действительно правда:
- Я люблю тебя, Питер.
Мне это говорили множество раз. Джон ворчал, что я умею найти подход к девчонкам. Почему-то (и он никогда не мог понять этой девчачьей причуды) они считали меня привлекательным. Я никогда не оставался без подружки, и практически со всеми ними я порвал отношения сам. И все они, каждая из них, говорили мне эти слова. Что они любят меня. Но ни одна из них не говорила этого всерьез.
Мне хочется поверить в то, что Энди и правда любит меня, но я видел слишком много доказательств обратного.
Однажды я поверил Синди, когда она сказала мне эти слова. Правда, поверил. И из-за этой веры пожертвовал тремя годами своей жизни. А потом она жестоко отвергла меня. Вот поэтому я и сопротивляюсь Энди. Как бы сильно я в нем не нуждался, как бы сильно его не любил, я не переживу, если он поступит со мной точно так же.
Вот в чем дело. Лучше самому бросить кого-то, чем быть брошенным. Лучше самому уйти, чем быть прогнанным. Лучше быть одиноким, чем бояться.
Это не страх перед обязательствами. Я никогда не боялся обязательств. Это страх быть отверженным. Я уверен, что Энди меня отвергнет, не сейчас, так со временем, потому что он не любит меня. Он только притворяется, что любит, может быть, даже обманывая при этом самого себя. Он любит Сэма.
Потому что – и мы не должны об этом забывать – все это только из-за Сэма.
Если бы Энди на самом деле меня любил, я бы навсегда остался с ним. Но не думаю, что есть такой человек, который действительно меня любит.
Я напряженно отстраняюсь от Энди и смотрю в его блестящие черные глаза.
- Пожалуйста, - почти шепчет он. - Не делай такое лицо.
- Люди наживаются на любви, - тихо говорю я, и Энди печально улыбается.
- Это наш наркотик.
- Секс – наш наркотик, - поправляю его я. - А любовь только все разрушает. Если ты посмотришь мне в лицо, то…
- Полюбишь это навсегда, - покорно заканчивает он. - Используешь мои же слова против меня.
- Потому что ты думал так же, как я, - объясняю я. - Ты знал, что нужно делать, чтобы оставаться в безопасности. Секс делает нас счастливыми, любовь - больными.
- Перестань так сильно волноваться о безопасности, - умоляет он. - Живи опасной жизнью.
- Энди, - жалобно говорю я.
Я боюсь быть отвергнутым, но что сейчас испытывает он?
… Лучше бросить самому, чем быть брошенным. Нельзя думать о нем.
- Тебе так легко об этом говорить, - продолжаю я, - потому что именно ты всегда контролируешь ситуацию.
- Это не правда. Если бы это было так, то ты бы уже давно был моим, - глухо говорит он.
Твоим бы был Сэм, - думаю я, но не осмеливаюсь сказать этого вслух. Энди подавленно смотрит на меня.
- Я не понимаю, почему ты не можешь просто принять меня, - шепчет он, и я не отвечаю, пытаясь придумать, что сказать. Но в голову ничего не приходит.
На этот раз наше молчание длится, наверное, не меньше десяти минут. Энди разворачивается на камне, вытягивает перед собой ноги и ссутуливается. Задумавшись, он слепо смотрит в колодец.
Я точно так же погружаюсь в себя, но не для того, чтобы найти какие-то ответы, а для того, чтобы успокоиться.
Лучше быть одиноким, чем преданным. Лучше быть одному, чем бояться. Иногда лучше страдать, чем быть счастливым. Только немногие это понимают.
Потому что... только одна вещь во вселенной бесконечна – страдания.
Я беру его руку – левую, с гипсом, и начинаю ее рассматривать. Не знаю почему, она вдруг кажется мне очень занимательной. На гипсе наклеен пластырь ярко-красного цвета – Энди он совсем не подходит. Уверен, это врачи выбрали такой цвет.
Но ему все равно идет. Ему все идет. Он из таких людей.
Не то что я. Я лезу в карман и достаю маркер, который заснул туда еще в машине. Я машинально снимаю с него колпачок и толстой черной тушью вывожу на гипсе свое имя – так красиво, как только могу, что все равно выглядит не очень.
П-И-Т-Е-Р.
Первая подпись. Может, он и не настолько популярен, как я думал. Но это же как-то странно. Его все должны любить. Я его люблю.
- Вот теперь ты можешь быть настоящим спортсменом, - тихо говорю я, отпуская его руку. Закрываю маркер колпачком, какое-то время смотрю на него удрученно, а потом убираю в карман.
Энди с чем-то возится рядом, но я не обращаю на это внимания. Потом он поворачивается ко мне, я чувствую его взгляд, но продолжаю упрямо игнорировать его, пока Энди не зовет меня по имени. Тогда я сдаюсь и смотрю на него. И только мой взгляд останавливается на его серебристом мобильном, как раздается электронный щелчок.
Я застываю. Энди отворачивается и снова возится с телефоном, явно не заметив моей реакции.
- Что ты делаешь? - восклицаю я наконец, и Энди лишь бросает на меня короткий взгляд.
- Фотографирую тебя, - бесстрастно говорит он.
- Зачем? - напряженно допытываюсь я.
Энди бросает на меня еще один взгляд, говорящий мне, что вопрос был идиотским.
- Потому что может быть это последний раз, когда я могу тебя заснять, - отвечает он с какой-то горечью в голосе.
- Но… - раздраженно восклицаю я, правда тут же обрываю себя, потому что сказать-то мне нечего. Я не понимаю. Он сфотографировал меня на мобильный. Зачем? Я не вписываюсь в его маленький архив.
- Что? - спрашивает он, как мне кажется… искренне удивленный.
- Я же не сплю, - говорю я.
Энди выгибает брови.
- Мне было бы очень не по себе, если бы ты сейчас спал.
- Сотри его, - требую я.
- Что?
- Сотри снимок, который только что сделал.
Энди моргает и опускает взгляд на дисплей своего мобильного.
- Почему? По-моему, вышло очень хорошо.
- Потому что моему снимку не место среди остальных твоих фотографий.
- Да о чем ты?
- Я видел твои фотки, - поспешно продолжаю я, не обращая внимания на его вопрос. - Когда ты оставил мобильный у меня в квартире, я их все просмотрел…
- Что за…
- Заткнись! - кричу я.
У Энди такое лицо, словно он никак не может мне поверить.
- Просто послушай. Я просмотрел все фотографии и видел их всех. Всех твоих гребаных любовников…
- Вот только не говори мне, что ты никогда не спал ни с кем другим, - прерывает меня Энди, тут же начиная защищаться.
- Но я никогда не горел желанием вести учет всех своих случайных связей, - парирую я. Энди смотрит на меня вызывающе. - И кроме того, - продолжаю я, игнорируя его взгляд, - не это главное. Любовники только на половине фоток. Остальные же снимки с Сэмом – Сэм тут, Сэм там, Сэм счастлив, Сэм грустит, Сэм, Сэм, Сэм. Ты словно какая-то чокнутая фанатка. Это просто омерзительно.
Энди смотрит на меня так, будто этим замечанием я его только что предал.
- Сэм мой друг, - говорит он.
- Я тогда все понял. Сэм на фотографиях бодрствует, в то время как все остальные любовники спят. Сэм единственный, кого ты заснял больше одного раза. Сэм особенный, - объясняю я. - И сейчас ты нарушаешь собственные правила. Мне не место там, среди них.
Энди опускает взгляд на телефон, и в его глазах наконец отражается понимание. До него наконец доходит, что я все знаю о Сэме.
- Так… - говорит он. - Я понял. Ты чувствуешь себя нелюбимым, потому что твой снимок точно такой же, как снимки остальных моих «любовников», говоря твоими словами.
Я моргаю.
- Что?
- Из-за снимка ты думаешь, что для меня ты – всего лишь короткое развлечение, - безрадостно говорит он. - Потому что он такой же, как и фотки всех остальных парней.
- Нет, - говорю я, и Энди вскидывает голову. Он выглядит таким же озадаченным, как и я. - Как мой снимок может быть таким же? Я же не спал.
- Нет, я не о нем. - Энди снова возится со своим мобильным. - Я о том, который сделал раньше.
- Что? - восклицаю я. Какого черта? Там не было моих фоток!
- Ты же видел его, да? - спрашивает Энди, все еще не глядя на меня и листая фотографии. - Я знаю, в мобильном был уже твой снимок, когда я оставил его у тебя в квартире, потому что я сделал его у Тома. Посмотри, вот он.
Он протягивает мне телефон, и я беру его, предчувствуя недоброе. Я с неохотой опускаю взгляд на дисплей.
И еле сдерживаю крик. Я видел этот снимок. Помню, что видел, потому что именно после него мне было так плохо. Наверное, я его не рассмотрел. По крайней мере, совсем не приглядывался. Это то фото с необычным освещением и странными тенями. То фото, которое выпало из общей схемы коллекции.
На нем Сэм спит. Только, оказывается, это не Сэм. Это я. Теперь я узнаю комнату Тома. И свое лицо… Я красивее. Я не выгляжу так по-девчачьи, как он, и волосы у меня лучше.
Я такой идиотище…
- О боже, - простанываю я. Мне необходимо хоть как-то выразить чувства.
Энди наклоняется ко мне поближе и тоже глядит на дисплей.
- Ты разве не видел его? - удивленно спрашивает он.
- Видел, но я думал… - начинаю я, но обрываю себя. - Значит, вот что было твоей целью? Я должен был быть одним из твоих любовников на ночь?
Энди не мешкает с ответом:
- Первоначально, да. Правда потом я решил, что ты мне нравишься. Но я не хотел удалять твое фото, потому что у меня только оно и было. Ну, то есть, я подумал, что это же лучше, чем совсем ничего. И если бы у нас ничего не получилось, у меня по крайней мере остался бы один снимок.
- Так почему ты меня больше не снимал? - спрашиваю я, нажимая на кнопку «вперед» и ожидая, что вернусь в начало списка, но вместо этого вижу свое собственное спящее лицо.
Энди вскрикивает, отбирает у меня телефон, быстро его захлопывает и прижимает ладонями к коленям в попытке спрятать, как делают маленькие дети.
- Это… эм… - запинается он, заливаясь краской. Я впервые вижу, как он краснеет. Он никогда не краснеет. - Я… кажется… я тебя еще снимал…
- Дай посмотреть, - прошу я, протягивая руку.
Он колеблется с секунду, но потом послушно открывает в мобильном фотографии и протягивает его мне. Я опускаю взгляд на еще не виденный мной снимок, лишь на секунду задерживаю его на своем спящем лице и сразу начинаю разглядывать фон. Первый план мне ни о чем не говорит, а вот задний я узнать могу – это моя собственная кровать в моей квартире. Трудно сказать, когда это фото было снято. По второму же снимку, похожему на предыдущий, сразу понятно, где он был сделан – выдает это крохотная постель. Это дом Шарлотты, маленькая гостевая комната, которую мы с Энди делили. Значит, Энди сфоткал меня на днях.
Следующее фото я узнаю тут же. Это снимок, сделанный Энди несколько минут назад. Он очень странный, потому что на моем лице безмятежное выражение, и я уж точно не чувствовал никакой безмятежности в тот момент.
- Зачем ты сфотографировал меня? - спрашиваю я, переводя взгляд на Энди. - Зачем ты столько раз меня снимал?
Энди выглядит озадаченным.
- А ты как думаешь?
- Нет, пожалуйста, ответь мне сам!
Он пожимает плечами.
- Может быть, потому что ты нравишься мне, и я не хочу тебя забывать?
- Но ты сделал меня особенным, - тихо говорю я, возвращая взгляд на дисплей. - А я никакой не особенный. Для тебя особенный Сэм. Я же никчемный. Тебе не следует так зацикливаться на своей игрушке.
Я удивлен, когда в ответ слышу лишь молчание. Я поднимаю глаза на Энди, он неверяще смотрит на меня.
- Ты вообще слышал, что только что сказал? - наконец спрашивает он, и я вопросительно смотрю на него, побуждая продолжить. - Я же никчемный? - повторяет он, явно ожидая, что это сразу мне все прояснит.
- Что? - спрашиваю я. - Я никчемный, ты так считаешь, в сравнении с Сэмом.
Энди открывает рот, а затем его губы изгибаются в какой-то странной усмешке.
- О, так значит, я так считаю? А ты прям точно знаешь мои мысли, да?
- Я умею различать чувства, - объясняю я резко. - И я для тебя ничто.
- Ничто, - повторяет он, поморщившись. - Господи боже ты мой… Ты хочешь сказать, что в этом-то и была проблема все это время?
- О чем ты говоришь? - спрашиваю я, заволновавшись. Я упускаю контроль над ситуацией. Энди снова главный.
- У тебя ничтожная самооценка, а я этого даже не понимал, - говорит Энди больше себе, чем мне. Я начинаю злиться на то, что он меня игнорирует. - Она настолько низкая, что когда я говорю, что люблю тебя, ты мне даже не веришь! Боже, этим многое объясняется.
- Это не так! - практически кричу я и наконец добиваюсь его внимания. - Дело не в этом, потому что я даже ничего для тебя… - он открывает рот, чтобы прервать меня, но я его опережаю: - Послушай! Я сопротивляюсь тебе, потому что не хочу быть с тобой. Потому что знаю, что у нас ничего не получится. Потому что тебя волнует только Сэм, а я всего лишь игрушка, с которой можно скоротать время, пока ты не добьешься его.
Энди молча меня разглядывает, на его лице не отражается никаких мыслей, он меня просто изучает.
- Нет, я думаю, что я прав, - это его единственный ответ, и он вырывает у меня невольный стон.
- Только не говори, что Сэм не имеет к этому никакого отношения, потому что я знаю, что это не так.
- Сэм не имеет к этому никакого отношения, - скучным тоном протягивает Энди, наклоняясь, чтобы опереться на локоть.
- Я знаю, что ты к нему неравнодушен, - продолжаю я упорно сопротивляться. Однако мне почему-то кажется, что я уже проиграл.
- Откуда ты это знаешь?
Энди спрашивает так спокойно и непринужденно, что я лишаюсь последних остатков какой-либо уверенности. Осознание того, что я не прав, что все мои страхи были надуманными и я тратил свои душевные силы ни на что, обрушивается на меня такой тяжестью, что я чувствую себя так, словно вся моя жизненная философия только что была стерта в порошок. Наверное, так бы себя чувствовал Тони, если бы ему дали неопровержимые доказательства того, что бога не существует. И я поступаю так же, как поступил бы Тони – я ожесточенно сопротивляюсь.
- Я знаю это, потому что… - и тут я замолкаю. Я сделал вывод по фотографиям. Но этот ответ уже никуда не годится. Единственное, что осталось… - Потому что ты все еще спишь с ним. С Сэмом. Просто друзья такого не делают.
- Я не сплю с ним, - говорит Энди, все так же непринужденно.
- Ты сам сказал, что спал с ним, - настаиваю я.
Энди со вздохом садится.
- Ладно. Во-первых, я никогда такого не говорил. И во-вторых, я сказал, что спал с ним, пока не знал тебя. И хотя я несколько покривил душой, это все равно правда.
- Несколько покривил душой? - повторяю я. - Так значит, ты спал с ним, когда уже был со мной знаком? - Контроль над ситуацией должен бы был вернуться в мои руки, но это не так. Энди все еще слишком уверен в себе. Он не боится меня, а это значит, что ему нечего бояться.
- Все немного запутано, - просто говорит он, затем, понимая, что я не приму это в качестве ответа, объясняет: - Сэм мне больше как, ну знаешь, как говорят… друг с привилегиями…
- О. - Я готов уже ринуться в атаку, но Энди чувствует это и опережает меня:
- Так что после того первого раза с тобой… ну, у Тома, - говорит он с легкой улыбкой, - я никак не мог выбросить тебя из головы и переспал с Сэмом, чтобы тебя забыть. Когда это не помогло, я начал тебя разыскивать. Но знаешь, я ведь не обманывал тебя тогда, я ведь действительно тебя не знал.
Не думаю, что Энди когда-либо обманывал меня. Я верил, что он не будет мне лгать, и он мне не лгал. Я думал, что был для него игрушкой и что ему нужен только Сэм, а получается… как раз наоборот. Сэм был игрушкой, а я…
- Теперь ты мне веришь? - спрашивает Энди.
Когда я не отвечаю, размышляя и продолжая пялиться в пространство, он резко наклоняется ко мне, обхватывает мою голову руками, больно ударяя при этом гипсом, и притягивает к себе, отчего я оказываюсь в довольно неудобной позе – я вроде как сижу на камне, в то время как верхнюю часть моего тела Энди затащил на себя.
- Оу… черт, Энди, - охаю я, потирая голову и пытаясь высвободиться из его рук.
Он лишь еще крепче сжимает меня в объятиях.
- Веришь мне?
- Да, да! Верю! - восклицаю я, и он меня отпускает. - Господи!
- А теперь можешь сказать, что тоже любишь меня, - говорит он, но не ждет моего ответа. Вместо этого он вскакивает и заявляет: - У меня для тебя подарок.
Это конечно же привлекает мое внимание. Энди тянется в карман и вдруг бросает на меня предупреждающий взгляд.
- Не подглядывай! Закрой глаза.
Я закатываю глаза, но потом послушно их закрываю.
- Вытяни руку, - приказывает он, и я с неохотой подчиняюсь, надеясь, что он не подшутит как-нибудь надо мной, как обычно делают в школе.
Я с тревогой жду, и спустя несколько секунд чувствую, как мне в ладонь ложится что-то холодное и склизкое. Вскрикнув, я распахиваю глаза и роняю это «что-то» из руки. Оно со странным звяканьем падает на камень.
- Мда, реакция была не ахти, - замечает Энди.
Я опускаю взгляд и вижу, какую вещь он положил мне в руку – она не склизкая, просто холодная и металлическая… Такое ощущение, что это уже когда-то было.
Я подцепляю пальцами цепочку и, подняв ее, смотрю на кулон с горгульей, обвивающей меч и усмехающейся мне. Она намного прикольней, чем я ее помнил.
- Дорогая вещь, но ведь это делает подарок более ценным, да? - говорит Энди. Он снова садится напротив меня, касаясь своими коленями моих, и глядит на кулон. Его улыбка гаснет, когда он добавляет: - Я хотел вернуть тебе цепочку. Только все никак не мог набраться храбрости.
- Энди, я… - начинаю я, но не договариваю, когда он останавливает на мне взгляд своих серьезных черных глаз.
- Знаешь, я ведь так и не дошел до главного в своей истории, - говорит он, отводя взгляд и блуждая им по воде. - Я был шокирован, когда отчим пришел сюда, плача и крича, и безумно волнуясь за меня. Я сказал тебе, что пытался себя оправдать, убеждал себя, что он беспокоился только потому, что потеряв меня, выставит себя в плохом свете, но долго обманываться не мог. Мой отчим был единственным человеком, который действительно меня любил. И в тот день, на этом маленьком клочке земли, я впервые за всю свою жизнь почувствовал себя по-настоящему любимым. - Энди вздыхает. - И еще кое-что. Ты первый, кому я показываю это место и кому я рассказал эту историю. И перестань, мать твою, считать себя никчемным. Ты не никчемный. И я правда тебя люблю.
- Энди… Наши отношения долго не продлятся. Ты и я... у нас с тобой ничего не получится.
- Докажи, - говорит он, вызывающе глядя на меня.
- Я… - начинаю я, пытаясь вернуть самообладание. - Я не могу это доказать. Единственный способ это сделать – быть с тобой, пока мы не расстанемся.
Он усмехается, и я тяжело вздыхаю.
- Я не буду этого делать, - говорю я. - Иначе потом будет слишком поздно.
- Так ты что, никогда больше не будешь ни с кем встречаться? - спрашивает он.
- Не с тем, к кому я неравнодушен.
Энди качает головой.
- Пожалуйста, Питер. Дай мне шанс! Ну что я сделал такого плохого?
- Ничего.
- Тогда почему «нет»? Что такого ужасного в расставании?
Быть отверженным. Вот что в этом ужасного. Я этого не переживу. Меня слишком много раз отвергали. Я больше этого не вынесу.
Настоящим мужчинам суждено быть одним. Настоящие мужчины слишком умны, чтобы их отвергали – они просто не дают другим такой возможности. Настоящие мужчины выше всех и всего, они – властители мира. Мой отец растил меня настоящим мужчиной, растил самым большим говнюком.
Все это так… но если я правильно помню, то последнее, что сказал ему – что он потерпел неудачу в моем воспитании. Я перестал быть настоящим мужчиной, когда признался в гомосексуальности. И… это ведь делает меня просто… человеком, да?
До того как я успеваю что-либо сказать, Энди вклинивается со своими собственными мыслями.
- Ты пожертвуешь всей своей жизнью только потому, что боишься будущего? Нельзя ни в чем быть уверенным, Питер. Никто не знает, что может случиться. Но если ты хочешь быть счастливым, то должен рисковать.
Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Или что-то вроде того. Пользуйся моментом, так ведь? К черту.
Точно. Просто пошло все к черту. Вот и все.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Лазурный, Naro_Law, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Kind Fairy
  • Kind Fairy аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Свои Люди
  • Свои Люди
  • Чем больше топор, тем добрее фея.
Больше
17 Ноя 2012 19:54 #29 от Kind Fairy
Kind Fairy ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
Полуразвернувшись к нему, я говорю:
- Ладно. Ладно. - Я пытаюсь выразить свои мысли словами, но меня клинит. - Хорошо.
- Хорошо? - спрашивает он.
- Я… - Это тяжело. - Я попробую… быть с тобой. Быть… твоим парнем.
Лицо Энди освещает улыбка, такой сияющей улыбки я у него еще не видел, и это уже о чем-то говорит. Он набрасывается на меня, снова ударяя по голове гипсом, и обнимает так, что аж кости трещат. Я чертыхаюсь. Он начинает осыпать меня короткими, еле ощутимыми поцелуями, и я выгибаюсь назад, пытаясь избавиться от него, эффектно теряю равновесие и распластываюсь на камне, треснувшись при этом об него башкой.
Когда все это закончится, головная боль мне точно обеспечена.
Энди не теряет времени и забирается на меня. Он скользит руками под мою голову и обхватывает затылок ладонями. Я открываю веки и смотрю ему в глаза – большие и черные, они вдруг напоминают мне глаза моего пса. Глаза Реда, как он смотрел на меня. Этот пес любил меня больше всех на свете, и я тоже его любил, веря, что он останется со мной навсегда, хоть этого и не случилось.
Мы с Энди не будем вместе всегда. Но… ведь ничто не длится вечно? Мы живем не в сказке. И я никогда не надеялся на чудо. И все же я люблю Энди.
Он целует меня в губы, а потом зарывается лицом в мою шею, подсовывает под мою спину загипсованную руку и крепко сжимает меня в объятиях. Я тоже обвиваю его руками, прижимаю к себе, чувствуя, как его волосы щекочут мой подбородок.
Я хочу обнимать его вечно, но как только я думаю об этом, он чертыхается и садится. Я присоединяюсь к нему.
- Что у тебя там за хрень? - рычит он, лезет в мой карман и достает блестящий черный пистолет.
Мы оба молча смотрим на него, пока я не набираюсь сил, чтобы отвести взгляд в сторону, к колодцу.
- Хочешь его забрать? - тихо спрашиваю я. - Он твой.
- Он все еще не заряжен, - замечает Энди, крутя его в руке и изучая. - Когда ты… с Тони. Он же не был заряжен?
- Не был.
- Питер, - напряженно говорит он, и я поднимаю на него глаза, обхватывая в защитном жесте колени. - Хочешь оставить его себе?
Я отрицательно качаю головой и покорно смотрю на него, умоляя взглядом принять решение за меня, какое там оно не будет.
Энди со странным выражением смотрит на пистолет, словно пытается понять, что это за штука.
- Как ты думаешь, от него больше пользы или вреда?
- Было больше пользы, - отвечаю я. - Но…
- Но… я знаю, что ты хочешь сказать. - Энди встает на камне. - Знаешь, я в школе играл в баскетбол. Вместе со своим лучшим друганом Фрэнком Кретином.
- Фрэнком? Не Сэмом?
- Неа. Мы с Сэмом в школе не особо ладили, - говорит он, крутя пистолет на пальце, как это делают в старых вестернах, только у него ни фига не получается. - Смотри!
Я поднимаю на него глаза. Он подбрасывает пистолет в воздух, играюче ловит его ( в отличие от того, как только что неуклюже крутил на пальце) и поднимает руку вверх.
- Он стреляет! - кричит Энди, подбрасывая пистолет, и тот, сделав виток, по красивой дуге с брызгами падает в колодец. - Очко в его пользу! Ура! Победитель Энди Родригес!
Я удивленно таращусь в колодец, где только что был героически погребен пистолет. Струи водопада уже смыли последние круги на воде. Никаких следов не осталось.
После короткого, непристойного победного танца Энди плюхается на камень рядом со мной, обхватывает мои плечи загипсованной рукой, поворачивается ко мне и придвигается ближе.
- Время победного секса, - заявляет он и, не дожидаясь ответа, нагибается и толкается языком в мой рот.
Я почти рефлекторно отталкиваю его.
- Энди, нет! - кричу я, и вижу на его лице шок, поэтому поспешно объясняю: - Это камень, болван! Гранит, должно быть! Тебе не кажется, что будет больновато?
Он некоторое время упрямо смотрит на меня, а потом вздыхает и отводит взгляд.
- Ладно, - коротко говорит он, но притягивает меня к себя и, обняв, молча созерцает колодец. Я облокачиваюсь на него, практически укладываясь ему на колени, вдыхаю его запах – это безумно странно, но он стал уже таким знакомым.
Повисает какое-то напряженное молчание, хотя я не чувствую никакой неловкости. Просто такое ощущение, словно мы оба хотим что-то сказать, но слишком нервничаем, чтобы сделать это. Энди первым набирается храбрости.
- Прости меня, - почти шепчет он, и я моргаю, пытаясь понять, за что он извиняется. Энди только несколько секунд колеблется, прежде чем пояснить. - Я чувствую себя теперь таким дураком. Я не знал, что ты ревновал меня к Сэму. То есть, я знал, но не понимал, что так сильно.
- Я не ревновал тебя к… - начинаю я защищаться, но он меня обрывает. На самом деле он не обрывает меня – он ничего не говорит, но я практически ощущаю его нежелание того, чтобы я заканчивал фразу. И я этого не делаю.
- Думаю, это потому, что Сэм не давал мне этого увидеть, - задумчиво продолжает Энди, и я ерзаю, давая ему знать, что хочу услышать больше. - Все это время Сэм ревновал к тебе.
- Я знаю это, - говорю я, вспоминая нашу первую с ним встречу и его злобный взгляд. Он смотрел на меня так, будто я убил его родителей. - Из-за Тома. Он думал, я окручу Тома.
Энди смеется. Наверное, ему смешна сама мысль о том, что я могу быть с Томом. У меня она тоже вызывает смех, потому что это полный абсурд.
- Нет, - говорит он, отсмеявшись. - Из-за меня.
Я молчу, соображая, что он хотел этим сказать. Сэм ревнует Энди ко мне? Но Энди ревновал Сэма к Тому – нет, тут что-то не так. Любой выбрал бы между Энди и Томом Энди. О чем, блять, я думал?
Это означает, что Сэм, все это время…
- Слушай, мы с Сэмом знакомы… ну, кажется уже вечность. Мы учились в одной школе, - объясняет Энди. - Но я практически не знал его до… до выпускного класса. Именно тогда я признался в том, что я гей, и он пригласил меня на свидание. До этого я все время издевался над ним, не знаю даже, как я мог ему понравиться. И он мне совсем не нравился – я сказал, что не буду с ним встречаться. Но вскоре меня вышвырнули из дома, и я стал жить у него. Тогда-то мы и стали друзьями. А как поступили в колледж, так сняли одну квартиру на двоих. Я даже не осознавал до недавнего времени, когда он стал стервозничать из-за тебя, что он так и не пережил свою маленькую школьную влюбленность. Ну, я к тому, что ты же не первый мой парень, как и сам уже знаешь, - на этом он вздыхает. - У меня была хренова туча парней на одну ночь. Его никогда это не заботило. Думаю, все дело в тебе… - он снова краснеет. Второй раз за день. Я не могу сдержать улыбки. - Потому что ты особенный.
Он замолкает и не смотрит на меня, словно боится моей реакции. Если бы он посмотрел, то увидел бы, что я улыбаюсь. Но он нервно убирает с глаз прядь волос и глядит в небо.
- Энди… - начинаю я. Сейчас самое подходящее время, чтобы сказать ему то, что я хотел сказать. Но слыша свое имя он переводит взгляд на меня, его темные, взволнованные глаза встречаются с моими, и такое ощущение, будто мне передается его нервозность, потому что он вдруг выглядит более спокойным, а я еще больше нервничаю. Забив на «подходящий момент», я отвожу от Энди взгляд.
- Я просто хочу сказать, Питер… - продолжает Энди, в его голосе слышится страх, словно он думает, что сделал что-то не так. Должно быть, на эту мысль его навела моя реакция, но я еще не готов к какой-то другой... - что тебе не нужно опасаться Сэма. Я выбрал тебя, а не его. Он даже дал мне последний шанс… эм… два дня назад… Он позвонил мне, наверное потому, что я не говорил с ним с… с того времени, как попал в аварию, и он переживал, что я куда-то пропал. И когда я сказал ему, что я в Мексике вместе с тобой – в общем, он разозлился. Полагаю, он считал, что мы с тобой навсегда расстались. Но до этого… мы с Сэмом и так не особенно хорошо ладили. В последнее время он был таким капризным… а, не важно. Прости, что я тут так бессвязно мямлю.
Я перевожу на него взгляд – Энди смущенно смотрит в сторону.
- Я испортил твои отношения с лучшим другом, - говорю я, искренне чувствуя себя виноватым. Как бы сильно я не ненавидел Сэма, все равно это плохо. Все это время я надеялся, что Энди разругается с ним. Мне казалось, это будет замечательно, а теперь уже так не кажется.
Энди ловит мой взгляд и грустно улыбается.
- Не переживай, - говорит он. - Это не ты виноват, а мы с Сэмом. И потом, у меня же не один лучший друг.
- Не один лучший друг? - повторяю я, сужая глаза. Как можно иметь не одного лучшего друга? Не понимаю. Мне всегда было трудно найти себе обычных приятелей, что уж говорить о лучших друзьях. Как можно иметь несколько лучших друзей?
И разве слово «лучший» не означает того, что он единственный?
- Ага. Я работаю с парнем, которого зовут Дэниэль – он классный. И я знаю еще одного парня, с которым познакомился через Дэниэля – Джона, и его подружку Кэрол.
Я думаю о том, чтобы объяснить Энди, что по определению можно иметь только одного лучшего друга. Но знаю, что он этого не поймет – или не согласится с этим, – так что я ничего по этому поводу не говорю.
- Так кто из этих трех нравится тебе больше всех? Вот если бы ты мог общаться только с одним из них, то кого бы выбрал? - спрашиваю я, просто из любопытства.
- Дэниэля, наверное, - пожимает плечами Энди.
- А между Дэниэлем и Сэмом, кого бы ты выбрал?
В этот раз он дольше не отвечает, но я не знаю, молчит ли он потому, что обдумывает ответ или пытается понять цель моего вопроса. Думаю, все-таки последнее.
- Дэниэля, - говорит он, наконец. - Хотя он натурал и всегда таскает меня по стрип-клубам и тому подобным заведениям. Но я не против.
Я сразу чувствую себя лучше. Намного лучше, вообще-то. От облегчения я даже позволяю себе снова прижаться к Энди, и он охотно принимает меня в свои объятия. И опять этот его запах. Трудно поверить, что он может пахнуть не только сигаретами, но к моему удивлению, может.
Энди – мой парень. Никогда бы не подумал, что подобная мысль вызовет у меня улыбку. Но я улыбаюсь. И с улыбкой целую его в плечо. Это настоящая, искренняя улыбка. Не злобная усмешка или надетая на лицо маска. Она настоящая. И так улыбаться намного легче и намного приятнее, чем я мог себе когда-либо представить. Я закрываю глаза, наслаждаясь этим ощущением, но вскоре возвращаюсь на землю, почувствовав ударившую по руке ледяную каплю.
Я вижу, что Энди вытянул перед нами руку, ладонью кверху.
Еще одна капля упала мне на щеку. Другая – на шею.
- Дождь, - говорит Энди, и сразу же после этого, словно сказанное слово было чем-то вроде сигнала к действию, мелкий дождь превращается в сильный. За считанные секунды наши волосы, плечи и бедра вымокают под влажными каплями. Энди улыбается, прижимая меня к себе, чтобы было теплее.
- Люблю дождь, - шепчет он мне на ухо.
Мы снова погружаемся в молчание, наслаждаясь прохладой и каким-то успокаивающим ощущением дождя. В Энди чувствуется спокойствие и умиротворение, во мне же наоборот растет потребность сказать ему кое-что. К тому моменту, как желание становится таким сильным, что я нахожу в себе силы прервать молчание, наши волосы и одежда полностью промокают.
- Энди, я хочу тебе кое-что сказать.
- Хмм?..
Я забираюсь ему на колени, обхватываю ногами его талию и руками – шею, утыкаюсь лицом в его кожу и нежно целую под подбородком.
И снова это оказывается намного легче сделать, чем я думал:
- Я люблю тебя. Я солгал тебе тогда. Я правда тебя люблю.
Еще одно мгновение проходит в молчании, и я неосознанно напрягаюсь, готовясь к худшему. На нас хлещет холодный дождь. Энди отрывает меня от себя, чтобы посмотреть мне в лицо. Я бы сказал, что он вглядывается в мои глаза, но нет, он просто… просто смотрит.
Пожалуйста. Пожалуйста, господи… Пусть это не закончится плохо…
Наконец на лице Энди появляется улыбка, и я облегченно вздыхаю. Я думал, что видел все его улыбки, но эта для меня – новая.
- Тоже тебя люблю, - отвечает он, и я улыбаюсь.
Потом, наверное, дело обстоит так: акула целует планктон, и они спокойненько живут себе дальше.
Точно. А «жили долго и счастливо» вы можете представить себе сами.
Конец.

— Странная вы все-таки женщина, Николь.
— Ну что вы! — поспешно возразила она. — Самая обыкновенная. Верней, во мне сидит с десяток самых обыкновенных женщин, только все они разные.
Френсис Скотт Фицджеральд, «Ночь нежна»
Поблагодарили: Alexandraetc, ЖАРКИЙ ПОЛДЕНЬ, Renge, Lelika, Marchela24, alfer, lenutzab, Brjunetka, VESNA545, Тарарум, Naro_Law, blekscat, JCB, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
13 Окт 2013 07:27 #30 от Brjunetka
Brjunetka ответил в теме Re: American Schokolade "Тушь"
У меня в голове такая каша была после прочтения :upal:

На самом деле, мужчины признают наличие женской интуиции, но называют ее по-своему: "Накаркала!"

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.