САЙТ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ДЛЯ ПРОСМОТРА ЛЮДЯМ МОЛОЖЕ 18 ЛЕТ

lightbulb-o lustyville "Страдая без любви"

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:34 - 30 Мар 2016 16:51 #1 от denils
denils создал эту тему: lustyville "Страдая без любви"
lustyville
Страдая без любви
[/b]


Переводчик: Zhongler
Обложка: Zhongler
Жанры: современный роман, ангст, школа/колледж
Рейтинг: NC-17
Статус: закончен
Размещение: С согласия команды ОС и ссылкой на наш сайт

Аннотация
[/b]

Подушечка пальца краснеет, приобретая бордовый цвет с легким оттенком синевы. Резинка успешно перекрыла циркуляцию крови. Я смотрю на палец, пока слабое покалывание не переходит в онемение.
- Ты так можешь пальца лишиться, - шепчет сидящий рядом парень.


Скачать текст целиком
Поблагодарили: Калле, VikyLya, sta222, Hellwords, ml_SElena, elyara, Liebchen, АЛИСА, BlackTiger, Maxy, Jolyala, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:35 - 29 Мар 2016 19:38 #2 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 1 - Несовершенство
[/b]

Подушечка пальца краснеет, приобретая бордовый цвет с легким оттенком синевы. Резинка успешно перекрыла циркуляцию крови. Я смотрю на палец, пока слабое покалывание не переходит в онемение.
- Ты так можешь пальца лишиться, - шепчет сидящий рядом парень.
Я показываю ему фак, и парень переключает свое внимание с меня на учителя. Я не собираюсь терять палец, я играю в эту игру с самого детства. Со скуки, буквально вынуждающей меня заниматься этим. Я наматываю резинку на сгиб между первой и средней фалангами пальца, наблюдая за тем, как подушечка немного набухает, а потом начинает менять цвет. Я не снимаю резинку, пока не перестаю ощущать покалывание.
По правде говоря, я не должен обвинять во всем одну лишь скуку. Я знаю, что сам виноват. Я настолько сломлен, что боль и онемение – единственное, что напоминает мне о том, что я все еще жив. У меня замечательные родители – для других, но не для меня. Замечательные брат и сестра – опять же для родителей, но не для меня. Я же… ну… я не замечателен даже для себя самого. Я слишком пухлый, слишком депрессивный, слишком странный. Волосы у меня чересчур длинные, но нравятся мне именно такими. Три года назад я покрасил их в черный цвет.
Я думаю о нашем недавнем семейном фото – на нем все совершенно отчетливо видно. Мама, отец, брат и сестра – все светловолосые и синеглазые, идеальная американская семья, и вот он я, пытающийся затеряться на заднем фоне, со своими фирменными черными волосами, черной одеждой и черными ногтями. Я ни в коем разе не гот и не люблю готическую музыку, но мне очень нравится, как они одеваются, совершенно не стесненные рамками общества. Мой психотерапевт говорит, что я так одеваюсь, потому что боюсь выглядеть нормальным и при этом быть не таким как все, поэтому своим внешним видом, словно защищаю себя от возможного непринятия обществом. Я считаю, что он несет бред. И регулярно ему об этом говорю.
Рост у меня – 175см., мой единственный друг Том говорит, что я тонкий как щепка, но при взгляде в зеркало я всегда вижу на своем теле жир. У меня синие глаза, как и у всей семьи, потому что я никак не могу заставить себя надеть контактные линзы. Я спокойно причиняю себе физическую боль, но до смерти боюсь засунуть эти штуки в глаза. У меня нет ни пирсинга ни тату, потому что в моем штате я считаюсь недостаточно взрослым для того, чтобы сделать это легально, но мысль о том, чтобы сделать это в чьем-нибудь подвале вызывает такое же чувство, что и линзы. Об одежде и волосах вы уже знаете, так что в общем-то я о себе все рассказал. О, подождите, забыл сказать, что был жутко жирным и большинство моих эмоциональных проблем происходит, видимо, из этого темного периода моей жизни. Психотерапевт говорит, что между моей полнотой и окраской волос есть тесная связь. Мне кажется, что с того времени, как я страдал ожирением, прошла целая вечность, хотя на самом деле прошло всего лишь три года. Я родился щекастым ребенком и продолжал набирать вес до тринадцати лет. Представьте, каково быть толстым в семье, где у всех идеальные тела. Я ненавидел брата и сестру за то, что они без особого труда оставались стройными. Мы ели одну и ту же пищу, но лишь я набирал вес. В школе ребята были безжалостны ко мне, пока в город не приехал Том.
Том был моим принцем в сияющих доспехах из зеленого свитера. Он в первый же день заступился за меня, и с тех пор был низведен в статус лузера.
Как только у меня появился друг, я начал переживать из-за своего внешнего вида. Меня беспокоило, что когда мы садились в автобус, мне приходилось теснить Тома своим жиром. Так что следующем классе я решил, что пора мне меняться. Я начал тайно заниматься у себя в комнате зарядкой, делал приседания, растяжку, отжимался и урезал порции пищи. Я пытался есть вполовину меньше обычного, что не прошло незамеченным. Удивительно, но брат и сестра бросились поддерживать меня. В первый месяц все было великолепно – килограммы просто таяли, но потом вес застопорился. Моя диета, известная большинству, как расстройство питания, была достаточно проста. Я ел завтрак, обед, а потом ужин. Но ужин я оставлял в туалете, засунув два пальца в рот. И я снова начал терять вес. Родители хвалили меня за успехи в похудании, но не знали моего секрета. Вот с этого-то все и началось. Вскоре я стал вызывать рвоту после каждого приема пищи и к тринадцати с половиной годам почти ничего не ел. Я пропускал ужин, задерживаясь у Тома, или ходил в библиотеку, а потом говорил родителям, что уже поел в кафе. Некоторое время мои отговорки принимались, но потом мама начала беспокоиться и вскоре родители обнаружили, что я вообще ничего не ем. Они так разволновались, что отослали меня в клинику, где лечат людей, страдающих расстройством питания. Там-то я и познакомился со своим психотерапевтом. Это было ужасно, но меня все-таки заставили начать есть.
Я вернулся домой, считая, что полностью вылечился. Я почти полгода продержался, прежде чем взяться за старое, и тогда родители с психотерапевтом решили, что мне опять необходимо лечение. Я никогда не говорил об этом Тому, но именно он был виноват в том, что я перестал есть. Просто однажды настал момент, когда я больше не смог отрицать свои чувства к нему. Я пытался уговорить себя, что люблю его как брата, но в одну ночь все изменилось. Мы играли в его комнате в видео-игры, веселились и потом, как обычно, начали бороться. Только в этот раз я не смог справиться со своим возбуждением. Мне безумно хотелось, чтобы Том меня поцеловал, и когда он этого не сделал, я почувствовал себя круглым идиотом из-за того, что решил, что это вообще возможно. После этого я не мог заставить себя есть.
Меня снова отправили в клинику, я провел там год и больше не собираюсь туда возвращаться. Я ем немного, но все-таки ем. На днях я видел передачу со специальным комплексом упражнений для тех, кто страдает анорексией. Наверное, у меня она и есть, и я пытаюсь справиться с ней своими собственными силами, чтобы родители и психотерапевт не отсылали меня опять лечиться. Я знаю, что это болезнь, и что битву с ней я буду вести всю жизнь. Не думаю, что когда-нибудь смогу снова нормально есть, но родители с Томом радуются тому, что я хоть как-то ем.
В любом случае, из клиники я вернулся, понимая, что нездоров и что с этим делать, но все еще недовольный собой. Никто этого не знает, но как только я перестаю мучить себя голодом, я начинаю причинять себе боль. Думаю, я делал себе больно всеми способами, какие только приходили мне в голову. Я намеренно хлопал дверью по пальцам. Пробовал резать себя, и время от времени все еще режу. Регулярно тушу о себя сигареты. Когда я только вернулся из центра, то бросился с лестницы и сказал родителям и докторам, что споткнулся. Я сломал тогда руку, но боль от этого приносила кайф. Самое ужасное, что я наслаждался этим так сильно, что мне ежедневно приходится уговаривать себя не споткнуться на лестнице снова.
Я знаю, что что-то со мной не так. Том не причиняет себе боль. Брат и сестра не причиняют себе боль. Родители не причиняют себе боль, и я готов поспорить на чемодан с деньгами, что ребята в школе тоже не причиняют себе боль намеренно. Я так страстно желаю сделать себе больно, что мысль об этом вызывает на глазах слезы.
Я возвращаю внимание к своему онемевшему пальцу. Снимаю резинку и надеваю ее на другой палец.
Не могу дождаться конца этого занятия, когда смогу провести время с Томом. Встреча с ним самая большая для меня радость, и что самое смешное – я могу видиться с ним только за ланчем. Он как хищник следит за тем, как я ем, так что я всегда устраиваю из этого целое шоу. Если на моей тарелке недостаточно еды, он отдает мне часть своей. Сначала меня это безумно раздражало, но сейчас мне это приятно, потому что я знаю, что он заботится обо мне. Иногда я специально беру меньше еды, чтобы он что-нибудь по этому поводу сказал. Он говорит: «Тебе нужно есть больше». И я слышу: «Я тебя люблю».
Я знаю, что полюбил его с первого взгляда, но так же знаю, что он никогда не обратит внимание на такого, как я. Наверное, мне стоило бы обсудить это с психотерапевтом, а то мы говорим только о таких вещах, как еда, самообладание, и самооценка и я прилагаю массу усилий, чтобы он не знал, что происходит со мной. Если бы он знал, что я намеренно причиняю себе боль, то упек бы меня в психушку. Как бы мне хотелось никогда его больше не видеть! Не люблю наши встречи. Он задает слишком много вопросов.
Звенит звонок и, схватив книги, я иду к двери. На полном автомате я кладу книги в свой шкафчик и направляюсь в столовую. Парень, идущий передо мной, резко останавливается, и я в него врезаюсь.
- Смотри, куда идешь, урод! - рычит он, обернувшись.
- Извини.
Я обхожу его и продолжаю идти в столовую, но теперь мои мысли не такие безоблачные, как раньше. Я зацикливаюсь на том, что произошло в коридоре. Все, кроме Тома, обращаются со мной как с дерьмом, и я это принимаю. Я прогибаюсь перед этими идиотами, словно они боги, и не знаю, почему это делаю. Я охотно встал бы на свою защиту только для того, чтобы с радостью получить наказание за это, но меня всегда что-то сдерживает.
Я беру обед и сажусь на свое обычное место в углу. В ожидании Тома я сижу, уставившись в стол. Что-то больно ударяет меня по затылку. Я слышу смех и поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как парень, на которого я наткнулся в коридоре, тычет в меня пальцем и хохочет. Он окружен друзьями, и они тоже смеются. Если бы мне было десять, я бы заплакал, но я давно уже не в том возрасте, чтобы распускать нюни. Я снова опускаю глаза. Наверное, парни вполне довольны этим, потому что больше в меня ничего не кидают. Уверившись, что они не смотрят в мою сторону, я подбираю ударившее меня яблоко и кладу его на поднос. Я улыбаюсь, вспоминая свои ощущения при ударе – внезапное давление сбоку головы, сопровождающееся резкой болью.
- Чему улыбаешься? - спрашивает Том.
Я еще больше расплываюсь в улыбке, когда он садится напротив меня. Он смотрит на мой поднос и качает головой.
- Тебе нужно есть больше. Это весь твой обед?
Я внимательно рассматриваю его поднос, заполненный едой – похоже двойной порцией макарон с сыром.
- Ты не устал спрашивать меня об этом?
Он закатывает глаза и вздыхает.
- А ты не устал от того, что заставляешь спрашивать тебя об этом? Если бы ты положил хоть немного гребаной еды на свою тарелку, у нас бы не было этой проблемы.
Он поднимает свою тарелку, и я знаю, что за этим последует, но в притворном ужасе смотрю, как он перекладывает половину макарон со своей тарелки на мою.
- Я не буду это есть.
- Лучше бы съел.
- Давай я съем половину? - я всегда пытаюсь поторговаться, но он никогда не сдается.
- Нет, ты съешь все. Тут не так уж и много.
Мне хочется назвать ему приблизительное количество калорий всего того, что находится на моем подносе и количество часов, которые мне придется потратить на упражнения у себя в комнате, чтобы избавиться от них. Но мне так же хочется, чтобы он улыбнулся. Я люблю его улыбку. Поэтому я беру вилку и начинаю есть макароны.
- Видишь, они не так уж плохи.
- Да уж.
Я съедаю еще немного, прежде чем он начинает меня раздражать.
- Обязательно все время смотреть на меня? Я ем, хорошо?
Иногда он смотрит на меня так напряженно, что мне кажется, что он сейчас прожжет меня взглядом, и я превращусь в пепел. Ненавижу себя за то, что так сильно его хочу. Ненавижу, потому что понимаю, что жаждая его становлюсь геем. Если я буду геем, то еще больше буду отличаться от других. Я бы поговорил об этом с психотерапевтом, но боюсь, он скажет, что это лишь еще одно проявление моего страха быть отверженным обществом и что таким образом я лишь воздвигаю преграду между собой и всеми остальными. Он вероятно сказал бы мне, что моя влюбленность в Тома – способ испытать его любовь, и тем самым я сразу же обрекаю его на провал, потому что знаю, что он никогда не полюбит меня так, как люблю его я. По крайней мере, так я всегда представляю себе наш разговор с психотерапевтом, но мне не хватает смелости начать его. Я могу ошибаться насчет доктора Конли, как я его прозвал, но не думаю, что это так. Я твердо уверен, что он всегда несет бред.
- Ты придешь завтра на лакросс , посмотреть, как я играю? - спрашивает Том. Я знаю, что он пытается сменить тему, чтобы я не злился.
- А я был хотя бы на одной?
- Нет, и именно поэтому ты должен прийти завтра. Это важная игра. Если мы выиграем, то может быть, поедем на окружные соревнования. - У него всегда блестят глаза, когда он говорит о любимой игре. Она была его пропуском к мгновенной популяности, но Том абсолютно доволен тем, что сидит со мной в канаве, пожалуй, стоит добавить – сточной. Я знаю, что удерживаю его. Пытался отпустить в девятом классе, но он словно потерянный щенок все время возвращался ко мне, и через какое-то время я перестал мучиться попытками оттолкнуть его от себя. Сейчас мы уже в одиннадцатом классе, почти совсем взрослые, но он все еще мой единственный друг. Половина парней из его глупой команды изводят его из-за дружбы с неудачником. Он говорит, что никто его не достает, но я знаю, что он лжет, потому что слышал, как они его дразнят.
Я бесспорно самый большой неудачник в школе, это правда. Если бы проводился конкурс на самого большого неудачника, то я бы вышел победителем. И он, наверное, не проводился только потому, что никто не хочет, чтобы в ежегодном альбоме лишний раз мелькало мое лицо. В прошлом году редактор ежегодного альбома, Молли Кинкейд, решила, что будет забавно заменить мою фотографию на картинку с жирафом в черном парике. Это не было забавным. Том был взбешен и поднял большую шумиху, но на этом все и закончилось, потому что все сказали, что это произошло «случайно». Ага, мать вашу, случайно. Можно случайно вырезать фотографию и заменить ее другой? Это все равно, что если бы я случайно дал ей ногой под зад. Она сучка, и я почти ненавижу ее. Почти – потому мы вместе делаем лабораторки на химии, и она всегда очень вежлива со мной, по крайней мере, в лицо, но я слышал, как за моей спиной она говорит обо мне гадости.
- Ну так? - спрашивает Том.
- Что, «ну так»?
- Ты придешь завтра или нет? Все придут.
- О боже.
- Да ничего страшного в этом не будет. Просто смотри все время только на меня, и с тобой все будет хорошо.
- Разве я не буду похож на гея, если буду смотреть все время только на тебя?
- Да пофиг. И, кроме того, я вот все время на тебя смотрю. Не становлюсь же я от этого геем.
- Это другое дело.
- Почему?
- В тебе нет ничего гейского.
- А в тебе есть?
Еда попадает не в то горло, и я начинаю кашлять.
- Ты в порядке?
- Не в то горло попало.
- Оу. - Он ждет, пока я попью, прежде чем спросить: - Так ты придешь?
- Нет.
- Мне нужно, чтобы ты пришел. Для меня это много значит. Я наконец-то попал в команду, мы выиграем и, скорее всего, поедем на соревнования. Все что мне надо – смотреть на трибуну и видеть тебя.
Сердце пропускает удар.
- Почему ты так сильно хочешь, чтобы я пришел? - я перестаю притворяться, что ем.
- Потому что ты будешь моим вдохновением.
- Э?
- Мои родители не смогут прийти, а ты единственный человек, который может их заменить, потому что я тебя люблю. Я играю намного лучше, когда знаю, что кто-то пришел только ради меня. Ты же знаешь это.
Я закатываю глаза.
- Помнишь, что случилось несколько игр назад, когда мои родители не смогли прийти?
Я смеюсь, вспомнив, как он ворвался ко мне в комнату с все еще влажными от пота волосами и в игровой эпикировке.
- Что с тобой случилось?
- Я дерьмово играл, вот что со мной случилось. Боже, это было ужасно. Я даже мяч поймать не мог! Подачи были слабыми. Я так облажался! В следующей игре меня ни за что не выпустят играть в стартовом составе. Меня будут держать в запасе.
- Успокойся, Том, уверен, что ты не так уж плохо играл.
- Плохо!
- Тогда что, черт возьми, произошло? Ты заболел?
- Родители не пришли на игру.
- И?
- А они для меня что-то типа счастливого талисмана. Я начал паниковать, когда посмотрел на трибуну и увидел лишь толпу незнакомых людей. Не знаю, что случилось. Я был не в себе, когда играл. И продолжал смотреть на трибуны в надежде увидеть хотя бы отца или мать.
- Ну, тогда ты сам виноват.
- Что?
- Ты отвлекся от игры.
- Заткнись.
Он сел рядом со мной и меня обдало запахом его тела. Мама бы сказала, что он пахнет улицей.
- Ты не мылся что ли?
Он посмотрел на меня, и, увидев мою улыбку, ответил:
- Заткнись.
- Земля вызывает Сэма. - Я смотрю на Тома, который не сводит с меня глаз. - Если придешь на игру, то я целую неделю не буду доставать тебя за ланчем.
- Обещаешь?
- Обещаю.
- Ну, я подумаю об этом.
- Окей, но я знаю, что увижу тебя там.
- Почему ты так думаешь?
- Потому что я только что сделал тебе предложение, от которого ты не можешь отказаться, - подмигивает он мне.
Остаток ланча проходит довольно обычно. Я ем еще немного, но не съедаю всего, что лежит на подносе. Мы с Томом говорим на привычные темы, а затем приходит время снова расстаться. Все что произойдет дальше в этот день не имеет для меня значения, потому что не касается Тома.

После занятий я час занимаюсь пробежкой, а потом иду домой. Принимаю душ и, в ожидании ужина, делаю домашнее задание. За ужином я не произношу ни слова. Мой брат учится на первом курсе одного из городских университетов. Сестра – в девятом классе школы при Монтвильской Академии. Она умоляла родителей разрешить ей учиться там, потому что в школе есть баскетбольная команда, но я убедил себя, что она просто-напросто не хотела ходить в одно и то же учебное заведение с ее неудачником-старшим братом. Все они рассказывают о том, как провели день, и вспоминают что-то из прошлого. Это всегда так. Я знаю, что мне тут не место. Как только заканчивается издевательство под названием «ужин», я сразу же иду в свою комнату, чтобы поупражняться и избавиться от съеденных калорий. Засыпаю я где-то около полуночи.

Проснувшись утром, я думаю об игре Тома. В девятом классе я как-то попытался сходить на лакросс и закончил тем, что меня засунули в мусорный бак прежде, чем я дошел до трибун. Игра значит для Тома очень много, иначе бы он не стал идти на уступки насчет моего питания. К тому же все что я хочу – чтобы он был счастлив, поэтому решаю, что все-таки пойду. Я принимаю душ и начинаю собираться. Чувствую себя перед завтраком дерьмово, и мне просто необходимо получить хотя бы небольшое облегчение. Я засовываю указательный палец левой руки в открытый ящик и захлопываю его. Это не самая болезненная вещь, которую я с собой совершал, но ноющая боль успокоит меня на время, пока я не смогу сделать чего-нибудь еще. Я не забываю каждый раз менять пальцы, потому что боюсь, что при проделывании этого с одним и тем же, нанесу себе серьезную травму, и тогда все узнают о моем секрете.
Я спускаюсь вниз, ем хлопья с молоком, хватаю сумку и иду в школу. Странно, но в коридоре я встречаюсь с Томом. Он подходит и обнимает меня.
- Ты чего это? - спрашиваю я.
- Ты выглядишь так, словно тебе это необходимо. - Он хлопает меня по спине. - Мне пора в класс.
До ланча ничего интересного не происходит. В столовой я занимаю свое обычное место и жду Тома. Он садится напротив и тут же пробегает взглядом по моей тарелке.
- Я иду на твою игру, так что лучше тебе помолчать насчет того, что я ем.
- Окей. - Ни говоря ни слова, он кладет на мою тарелку кусок жареного цыпленка. Я приподнимаю бровь. - Я не говорил, что не буду пытаться тебя накормить. Я только сказал, что не буду тебя с этим доставать. Ты можешь съесть это, а можешь оставить. Я ничего не буду говорить. По крайней мере, следующую неделю. Но если ты не пойдешь на мою игру, я тебя скручу и накормлю насильно, - смеется он.
- Я уже сказал, что приду, - улыбаюсь я.
Он тянется ко мне через стол и убирает прядь моих волос за ухо. Ненавижу открывать свое лицо.
- Вот так лучше, - говорит Том. - А теперь улыбнись еще раз. В первый раз я не видел всей твоей улыбки.
Я возвращаю прядь волос на место и смотрю на него.
- Не слишком ли мы сегодня разнежничались?
- А разве это такая редкость?
Я начинаю резать цыпленка, и на губах Тома появляется улыбка.
- Так во сколько начинается игра? - спрашиваю я.
- В семь тридцать.
- Не могу поверить, что собираюсь идти туда. Если я снова окажусь в мусорном баке, то отвечать за это будешь ты.
- Если ты опять окажешься в мусорном баке, то я надеру кому-нибудь задницу.
- И с чьей же это помощью?
- Я и сам справлюсь.
- Уверен в этом.
Остаток ланча Том разглагольствует о важности игры и о том, что если они победят, то могут попасть на областные соревнования, как будто в первый раз я его не слышал. После обеда я нахожусь чуть ли не на грани нервного срыва. Мне кажется, все знают о том, что я иду на лакросс, и замышляют против меня что-то унизительное.
После школы я час занимаюсь пробежкой, затем иду домой и делаю свои обычные дела. Ужин проходит не так, как всегда, потому что я должен сказать родителям, что иду на лакросс.
- Ты уверен, что тебе это надо? - спрашивает мама, как только я заканчиваю предложение.
- Это важно для Тома.
- Он что-то типа твоего бойфренда? - вклинивается сестра.
- Повзрослей уже, - огрызаюсь я через стол.
- А ты стань нормальным, - парирует она.
- Милая, не говори так со своим братом. - Мама смотрит на меня. - Хочешь, чтобы Чарли пошел с тобой?
- У меня свои планы, - отрезает он.
- Нет, мне не нужна нянька. Со мной все будет хорошо.
Она беспокоится, что надо мной снова будут издеваться. Тогда придя за мной в школу, она найдет меня в чрезвычайно возбужденном состоянии, и ей придется устраивать немедленную встречу с доктором Конли.
- Хорошо. Но позвони мне, если захочешь, чтобы я за тобой заехала.
- Да, мама.
И моя семья снова возвращается к своей беседе между четырьмя ее членами. После ужина я иду в комнату, чтобы собраться на игру. Мне нужно успокоиться, поэтому я открываю нижний ящик прикроватной тумбочки и достаю оттуда столовый нож с зубчиками. Ненавижу себя за то, что собираюсь сделать, но мне нужно избавиться от напряжения. Я прячу нож под рубашку и в ванной тщательно мою его с мылом. Я страшно боюсь порезать себя грязным ножом и занести какую-нибудь инфекцию, ведь тогда мой секрет откроется. Кажется, все в моей жизни вращается только вокруг страха, что люди узнают обо мне правду. Я возвращаюсь в комнату и запираю дверь. Спускаю штаны, собираясь сделать свежий порез вверху бедра, но передумываю, решая пойти обычным путем. Я убираю нож, достаю зажигалку, сигарету и пепельницу. Я не курю, потому что это отвратительно, но полагаю то, что я делаю с сигаретами, тоже можно посчитать отвратительным.
Я поджигаю конец сигареты и смотрю на свое левое бедро. Правое бедро – для порезов, левое – для ожогов. Время от времени я использую для этого и другие части тела, но бедра кажутся мне наиболее укромными местом. Я беру сигарету и медленно приближаю ее к ноге. Я чувствую жар перед тем, как кончик сигареты касается бедра, и слышу слабый шипящий звук, когда он прижигает кожу. Подняв руку, я думаю, повторить ли действие еще раз. Тело говорит «нет», но разум отвечает, что мне это необходимо, поэтому я опускаю сигарету и оставляю еще одну отметину. Я тушу сигарету в пепельнице и внимательно изучаю свежие ожоги. Знаю, что в течение игры мои боксеры будут натирать поврежденную кожу, напоминая о том, что я сделал, и почему-то знание этого приносит еще большее облегчение. Я натягиваю штаны и некоторое время отдыхаю, прежде чем убрать все вещи обратно в ящик.
Я тихонько выхожу из дома ни с кем не попрощавшись. Я приезжаю на игру рано, поэтому сажусь так далеко, как только могу. Закрываю глаза и представляю, что нахожусь не тут, а потом сгибаюсь, опуская голову на колени. Кто-то трясет меня.
- Сэм.
Я поднимаю глаза и вижу Тома.
- Почему ты сидишь в самом конце?
- Я… эм…
Он хватает меня за руку и поднимает на ноги.
- Идем со мной. Я хочу, чтобы ты сидел с моим отцом.
- Ты же сказал, что твои родители не придут.
- Он передумал.
Я вижу по лицу Тома, что он лжет.
- Ты обманул меня!
Он поворачивается и тянет меня за собой на несколько рядов ниже.
- Только так я мог затащить тебя сюда.
- Зачем я тебе здесь?
- Затем, что после игры я хочу с тобой кое-куда съездить, а знаю, что не приди ты сюда сейчас, позже бы никуда не поехал.
- Ты серьезно? Я мог бы встретить тебя у твоей машины или еще где. Как ты мог так со мной поступить?
- Расслабься, ничего страшного не случится. Никто не тронет тебя, пока рядом будет мой отец.
Я наконец вырываю руку.
- Надеюсь, поездка стоит всего этого.
- Стоит.
Мне хотелось бы видеть его лицо в этот момент, потому что по голосу Тома я слышу, что он улыбается. Оставив меня со своим отцом, Том уходит переодеваться.
- Как поживаешь, Сэм? - спрашивает его отец.
- Хорошо, сэр.
- Не могу поверить, что Тому удалось уговорить тебя прийти на одну из его игр. Он был так взволнован все утро.
- Правда?
- Да, и он весь день строил планы. После игры, вы парни, здорово проведете время.
Мне хочется спросить, что он имеет в виду, но за нами кто-то садится, и мне становится неловко продолжать с ним разговор.

* Лакросс - командная игра, в которой две команды стремятся поразить ворота соперника резиновым мячом, пользуясь ногами и снарядом, представляющим собой нечто среднее между клюшкой и ракеткой.
Поблагодарили: Hellwords, АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:41 - 21 Апр 2016 20:19 #3 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 2 – Будь осторожен в своих желаниях
[/b]

Отец Тома - настоящее олицетворение того отца, о котором я так отчаянно мечтаю. Он говорит со мной как с равным и никогда не обращает внимания на мой внешний вид. Он знает об анорексии, но ведет себя со мной совершенно обычно, а не так, словно я могу сломаться. И он никогда не относился ко мне по-другому.
Пока мы смотрим игру, он спрашивает о том, что произошло в моей жизни со времени нашей последней встречи, и время от времени бросает на меня взгляды. Мне нравится, как он смотрит на меня, без растерянности и замешательства, которые я так часто вижу в глазах его сына, без осуждения, отражающегося в глазах моих одноклассников, и без грусти, мучающей моих родителей. Я знаю, что глядя на меня, родители задаются вопросом: почему же я так не похож на брата или сестру? Они всегда смотрят на меня с таким выражением в глазах. Клянусь, они презирают меня за то, что я такой. Как ребенок, я подвел их, так же как и они меня подвели.
- Как поживают твои родители? - спрашивает мистер Игер.
- У них все хорошо.
- Они начали общаться с тобой?
- Не сказал бы. По большей части у нас все по-прежнему. Они игнорируют меня, я игнорирую их.
- Жаль. Я наделся, что все изменится к лучшему.
- Я тоже, - вырывается у меня.
Сколько бы я не уговаривал себя, что рад и благодарен родителям за то, что мы почти не общаемся, у меня не получается не завидовать отношениям Тома с его родителями. Они так сильно любят друг друга, что это видно всем окружающими, начиная с того, как они говорят друг с другом и заканчивая улыбками на их лицах на фотографиях в семейном альбоме. Моя семья была бы такой же, если бы не было меня. Я ненавижу думать об этом, потому что тогда получается, что именно я виноват в том, что у меня ненормальная семья, и мое рождение испортило всем жизнь.
- Ну, ты всегда можешь поговорить со мной, - говорит отец Тома с улыбкой.
- Я знаю, мистер Игер. Вы всегда были рядом, даже когда я втягивал Тома в неприятности.
- Том делал только то, что сам хотел сделать.
Это правда, но проблема в том, что когда мы были помладше, единственное чего он хотел – защищать меня. Он большую часть времени отгораживал меня от нападок школьников и не позволял никому ранить мои чувства. Сам по себе он не был ни жестоким ни вспыльчивым, но не терпел хамства в отношении меня или его. Думаете, дети сообразили, что лезть ко мне не надо и оставили меня в покое? Ничего подобного. Они не могли отказать себе в удовольствии потретировать меня – это было слишком увлекательно для них. Обычно они цеплялись ко мне, когда Тома не было рядом. И с тех пор ничего не изменилось.
После игры, мы остаемся на трибуне, ожидая, когда Том примет душ и наденет чистую одежду. Том выходит из раздевалки и бежит к нам.
- Мы выиграли! - радостно кричит он, словно мы могли проворонить часть игры.
- Мы в курсе, - отвечаю я.
- Видел, как я показал тебе, что все супер? - спрашивает он.
- Видел. Но думал, что ты показал это отцу.
- Нет, тебе, - улыбается Том.
- Оу.
Я напоминаю себе, что не должен краснеть.
- Вы, парни, иногда такие милашки, - замечает отец Тома.
- Отец! - отчаянно краснеет Том.
- Я так понимаю, мне пора оставить вас одних. Увидимся завтра, ребята.
Он обнимает Тома, а затем меня.
- Береги себя.
- Мы пройдем с тобой до стоянки, - говорит Том.
Он на короткое мгновение хватает меня за руку, чтобы потянуть за собой. Мы провожаем его отца до гостевой парковки, а потом идем к студенческой, время от времени задевая друг друга руками. Мне хочется схватить его ладонь и сжать ее, но я не настолько глуп, чтобы сделать это. По дороге к машине Тому кричат со всех сторон, хваля за игру. Мы садимся в автомобиль, и меня охватывает чувство вины, что я опять его удерживаю рядом с собой. Мы уже отъехали от школы, когда Том спрашивает:
- Что случилось?
- Ты был бы таким популярным, если бы не дружил со мной.
Он припарковывается у обочины, хватает меня за подбородок и разворачивает к себе лицо, чтобы посмотреть в глаза.
- Перестань говорить эту чушь. Сколько раз я должен повторять тебе, что мне не нужна популярность?! Ты мой лучший друг, и я ни на кого и ни на что тебя не променяю. - Он открывает бардачок и достает из него коробочку. - Это должен был быть сюрприз для нашего особенного вечера, но ладно, открывай ее здесь!
Я не двигаюсь.
- Я говорю, открывай!
Он кидает коробочку мне на колени, и я беру ее в руки. Открыв ее, я вижу два серебряных кольца и достаю одно, чтобы рассмотреть.
- Прочитай, что на нем, - говорит Том.
На внешней стороне кольца написано: «Лучшие друзья навсегда».
- Там еще есть надпись.
Я смотрю на внутреннюю сторону и вижу: «Том и Сэм навсегда».
- На другом кольце то же самое. Я подумал, что мы могли бы носить одинаковые кольца. Это должен был быть сюрприз на нашу годовщину, но…
- Нашу что?
- Сегодня ровно пять лет как мы встретились.
- Как ты мог это запомнить?
- До этого дня это был самый важный момент в моей жизни, - отвечает Том. На секунду он грустнеет, а потом улыбается. - Я распланировал весь вечер, с ужином, кино и ночевкой в палатке. Собирался подарить тебе кольцо у костра, за разговором.
- Мы никогда не отмечали этот день раньше.
- Ты или болел или находился в клинике, но сейчас ведь дела налаживаются, да?
- Полагаю, что так.
Он протягивает руку.
- Дай мне кольца.
Я кладу кольцо обратно в коробочку и отдаю ему. Он берет ее и достает одно из колец.
- Дай мне руку, - нежно шепчет он.
Я протягиваю ему ладонь, и он надевает кольцо мне на палец.
- Мы сейчас похожи на геев, - смеюсь я, но он не смеется в ответ.
Том бросает взгляд на мои часы, затем убирает коробочку в бардачок и возвращает руки на руль.
- Мы опаздываем.
Мы подъезжаем к местной пиццерии, куда вряд ли могли бы опоздать, но я держу рот закрытым. Когда мы садимся за стол, Том спрашивает:
- Ты помнишь это место?
- Немного. Знаю, что мы здесь уже были.
- А помнишь, когда?
- Нет. Но это было давно.
- Мы были в шестом классе. Я упросил отца высадить нас здесь, когда он поехал за прописанным маме лекарством. - По его лицу я вижу, что это яркое воспоминание для него. - Мы впервые ели в ресторане. Ты откусывал свою пиццу маленькими кусочками, словно боялся съесть ее, а я уговорил всю свою пиццу целиком. Мы тогда в первый раз поссорились, потому что ты даже не доел свой кусок, а я знал, что ты голоден. Кто ж знал, что пять лет спустя мы все еще будем ругаться по поводу того, что ты ешь.
- Точно не я.
- И не я.
К нашему столу подходит официантка с огромной пиццей «Пепперони» и пивом.
- Спасибо, Сара.
- Все что угодно для тебя, Малыш. - Она переводит взгляд на меня. - Так это он?
- Ага. Сэм – это Сара. Сара – это Сэм.
Она протягивает мне руку.
- Приятно познакомиться с тобой, Сэм. Я о тебе так много слышала.
Я жму ее руку.
- И мне приятно.
Мне хочется сказать ей, что я о ней вообще никогда не слышал, но слова не идут из горла.
- В общем, если вам что-нибудь будет нужно – зовите меня.
Она проводит пальцами по волосам Тома, и у меня возникает желание откусить ей руку.
- Кто это? - спрашиваю я, как только она отходит от нашего столика.
- Она из команды болельщиц.
- Ты никогда о ней не говорил.
- На это есть причина, но я тебе расскажу об этом позже, хорошо?
- Хорошо.
- А теперь, сколько кусков пиццы ты съешь?
- Один.
- Сегодня особенный день. Давай договоримся, что ты съешь два куска.
- Два? Да она все пропитана жиром!
- Сделай это ради меня. Пожалуйста.
- Мне казалось, у нас был уговор, что ты неделю не будешь приставать ко мне с этим.
Он хмурит брови. Я смотрю на пиццу, потом на пиво и подсчитываю калории, которые мне потом придется сжигать.
- Окей, я съем два куска, но не буду пить пиво.
- Ну хотя бы полбутылки?
- Только несколько глотков и точка.
- Окей.
Желудок начинает крутить от одной только мысли о том, что я собираюсь запихнуть в себя столько калорий в такой поздний час. Но для Тома это очень много значит, а он единственный человек в моей жизни, которому я хочу угодить.
Ужин проходит замечательно. Мы вспоминаем только хорошее и претворяемся, что плохого не было вообще. Сара подходит несколько раз к нашему столику, но я успешно игнорирую ее.
Мы продолжаем предаваться воспоминаниям, когда уходим из пиццерии, и я замечаю, что мы едем все дальше от города.
- Мы что, не пойдем в тот кинотеатр, куда впервые ходили вместе? - смеюсь я своей собственной шутке.
- Видишь? Я тут пытаюсь быть внимательным и заботливым, а ты прикалываешься.
- Хорошо, я больше не буду. Куда мы едем?
- Смотреть твой любимый фильм.
- Но он же старый.
- В Гринфилде есть кинотеатр, в котором устроили показ старых фильмов. Угадай, что есть в списке?
- Не может быть!
- Знаю. Это почти невероятно. Я прочитал об этом в газете неделю назад и решил, что это просто идеально.
Я сижу и думаю о том, как сильно он меня любит, если потратил столько времени на планирование идеального вечера. Я задумчиво перевожу взгляд на дорогу и замечаю, что Том включил фары. Мое внимание занимают линии света на шоссе, отвлекая от голосов в голове.
В кино было здорово. И для меня не имело никакого значения, что там было полно пожилых пар, потому что рядом со мной был Том. Я даже разошелся и решил поесть попкорн.
После фильма мы возвращаемся в дом Тома, чтобы переночевать в палатке у него на заднем дворе, который на самом деле является частью местного парка, но мы все равно называем его задним двором Тома и относимся к нему соответственно.
Том разжигает костер, и мы садимся рядом друг с другом на огромный камень.
- Это был идеальный вечер, - говорит Том.
- Даже несмотря на то, что ты вынужден был провести его со мной?
- Не делай этого.
- Чего?
- Не принижай себя. Меня никто не заставляет проводить с тобой время. Я сам хочу быть с тобой. Почему ты не можешь этого принять?
- Потому что в этом нет никакого смысла. Как может кто-то хотеть быть моим другом? Я же такой неудачник, - говорю я вслух свои мысли.
- Как ты можешь думать так, после сегодняшнего вечера? Я, черт возьми, месяц планировал его, чтобы все было идеально, и…
В том-то и дело. Сегодня – это слишком для меня. Я не заслуживаю того, чтобы ко мне так чудесно относились.
- Проблема во мне, а не в тебе.
- Я знаю, что проблема в тебе, и я устал пытаться разрешить ее. Ты как Исаак! Как бы сильно я тебя не любил, этого все равно недостаточно, чтобы ты полюбил себя сам. Меня недостаточно.
- Прости, - говорю я. - Я не хотел тебя расстроить.
Я бы спросил, кто такой Исаак, потому что однажды этим именем меня назвал отец Тома, но не уверен, что заслуживаю это знать.
- Хочешь узнать, почему на самом деле мы переехали сюда?
- Уху.
- Из-за Исаака. Моего старшего брата. Он был моим кумиром. - Том вытирает глаза и собирается с силами, чтобы продолжить. - Он проводил со мной очень много времени, и я никогда не задавался вопросом, почему у него не было друзей ровесников. Я не знал, что над ним издевались в школе. Он не был самым маленьким или хилым, не был толстым или некрасивым, но дети всегда находили за что его подразнить. Все стало еще хуже, когда он пошел в старшие классы. Исаак был добрым и милым, а они постоянно цеплялись к нему. Они были злобными и безжалостными в своих нападках, и он начал отдаляться от всех, даже от меня. Перестал играть со мной, а потом и разговаривать. Закрывался в своей комнате и не пускал меня к себе. И так продолжалось изо дня в день. Исаак умолял родителей позволить ему переехать в другой район, но они отвечали, что хулиганы есть везде. Он выкрасил волосы в синий цвет, и отец начал говорить, что Исаак сам дает повод дразнить его. Вскоре, его лучшим другом стала еда. Он набрал большой вес, но я не стал любить его из-за этого меньше, потому что что бы он не сделал – я бы никогда его не разлюбил. Но родители были очень черствыми. Они кричали, чтобы он перестал есть и сел на диету, и доводили его до слез. Отец заставил его посещать занятия по самообороне, но он не понимал, что Исаак не боец.
Том соскальзывает с камня и садится на землю. Кладет голову на мои колени и продолжает рассказывать срывающимся голосом:
- Я никогда не забуду тот день. Исаак вернулся домой с обрезанными волосами и в разорванной одежде. Почти в истерике. Он умолял родителей забрать его из этой школы, но отец ответил, что он должен наконец повзрослеть. Они кричали и кричали, пока я не выдержал и не прервал их, умоляя не заставлять Исаака ходить в эту школу. Родители проигнорировали нас обоих, и Исаак убежал в свою комнату, хлопнув дверью. На ужин он не спустился. Помню, я сидел за столом и ковырялся вилкой в тарелке, потому что мне кусок в горло не лез. Мы все пошли спать не сказав друг другу ни слова, а ночью меня разбудил крик матери. Я выпрыгнул из кровати и добежал до кухни одновременно с отцом. Мама стояла, уставившись в окно, поэтому я тоже туда посмотрел – он был там – болтался на дереве, повесившись на нашем заднем дворе. Отец схватил нож и побежал перерезать веревку. Я тоже хотел выскочить за ним, но мама меня удержала. Самое ужасно было – смотреть, как они его уносили. Наутро мы нашли на его кровати предсмертную записку. Мы пытались продолжать жить в этом доме, но без него все было не так, нам всем нужны были перемены, поэтому мы собрались и переехали. Родители совсем о нем не говорят, словно его никогда и не было.
Я слышу, что Том плачет.
- Почему ты не рассказывал мне о нем раньше?
- Они сказали, что мы оставим все в прошлом.
Я сажусь на землю рядом с ним и обвиваю его рукой. Он смотрит прямо мне в глаза, и в свете костра в них блестят слезы.
- Ты напомнил мне о нем. Поэтому я и заступился за тебя в первый же день. Я подумал, что ты можешь быть им, и у меня появился еще один шанс защитить его, но потом я осознал, что ты не он, и что я люблю тебя, потому что ты – это ты. Слышишь меня? Я люблю тебя такого, какой ты есть. Мне плевать на то, что с тобой что-то не так, или на то, что ты думаешь, что с тобой что-то не так. Это не имеет никакого значения. Но ты должен перестать ненавидеть себя, потому что убиваешь меня этим. Я чувствую себя так, словно снова теряю Исаака, только сейчас все еще хуже, потому что я люблю тебя. Люблю тебя очень сильно.
Он удивляет меня, целуя прямо в губы. Том принимает мое замешательство за приглашение и разрешение продолжать и снова наклоняется, чтобы прижаться к моим губам. Я в шоке пытаюсь осознать происходящее. Наступил момент, о котором я так давно втайне мечтал, а я слишком потрясен признанием Тома, чтобы наслаждаться им. Я отталкиваю Тома и встаю.
- Прости, - говорит он.
- Ничего. Давай… эм… немного отдохнем.
- Ты не злишься?
- Нет, я удивлен, но не злюсь.
- Даже из-за истории с Исааком?
- А почему я должен злиться из-за этого?
- Прошло пять лет. Ты мой лучший друг, я должен был рассказать тебе о нем раньше.
- Я провел достаточно много времени с доктором Конли, чтобы понять, что люди не говорят о подобных вещах, пока не готовы к этому.
- Может, в чем-то ты и прав. Но дело еще и в другом. Я не люблю вспоминать о случившемся. Больно осознавать, что мир может быть настолько холодным и жестоким, что раздавливает человеческую душу, а потом продолжает существовать дальше, как будто ничего не произошло. Мы продолжаем жить дальше.
Я не привык быть в отношениях сильной стороной, но понимаю, что должен вести себя так, будто знаю, что в таких случаях делать. Я хватаю Тома за руку.
- Давай потушим костер и ляжем спать.
Погасив огонь, мы забираемся в палатку.
Я пытаюсь вести себя обычно, когда мы просыпаемся утром, но всего боюсь. В душе я безумно напуган, а губы растянуты в нервную улыбку.
- Ты напуган, да?
- Немного.
- Из-за чего? Если из-за меня, то я попросил прощения. Я больше никогда тебя не поцелую. Не знаю, что на меня нашло.
Я мог бы воспользоваться моментом и сказать, что люблю его, но я знаю, что недостоин его любви. Я сейчас отказываюсь от того, чего хотел больше всего на свете и не понимаю, что со мной такое. Я должен быть счастлив, но вместо этого расстроен.
- Мне нужно идти.
- Пожалуйста, не уходи. Давай поговорим об этом. Я хочу остаться с тобой друзьями. Прости меня.
- Не извиняйся. Мы и останемся друзьями, просто мне надо уйти, чтобы подумать. - Я почти вылезаю из палатки, когда понимаю, что веду себя очень некрасиво. - Спасибо за вечер и за кольцо. Это было самое лучшее, что кто-либо делал для меня. - Мне мучительно хочется добавить, что я этого не заслуживаю, но я не хочу его расстраивать еще больше.
- Не за что, - улыбается Том. - Позвони, как придешь домой.
- Окей.
Мысли путаются в голове, когда я иду к автобусной остановке. Том дарит мне возможность исполнения моей мечты, а я швыряю ему ее в лицо, словно мне это не нужно. Всю дорогу домой я ругаю себя.
Когда я вхожу в свою спальню, до меня наконец доходит: я не могу быть с Томом, потому что он не сможет любить меня вечно, а я не переживу, если он бросит меня, потому что слишком сильно в нем нуждаюсь. По венам медленно разливается желание физической боли, я пытаюсь бороться с ним, но оно переполняет меня. Испытываемая сейчас душевная боль – особенная, и облегчить ее можно только особенным способом. Я достаю из ящика нож и иду в ванную, чтобы его помыть. Закрываю дверь и ложусь в кровать, готовый помочь себе хоть немного. Сняв одежду, я опускаю нож к бедру. Я думаю о поцелуе Тома, когда провожу лезвием по коже и вижу появившуюся кровь.
Том сказал, что любит меня, но я знаю, что это не так. Он не может любить меня, никто не может. Я делаю еще один надрез, думая об этом. Боль приносит наслаждение и удовлетворение, временно замещая растерянность и замешательство блаженством. Я очищаю ранки и нож от крови и снова одеваюсь. Убрав нож, я избавляюсь от окровавленной тряпки, словно только что совершил преступление. Я беру телефон и звоню Тому.
- Алло, - отвечает он.
- Ты не можешь любить меня, - говорю я.
- Прости, но могу.
- Почему?
- Просто потому, что люблю.
- Не надо.
- Я не могу изменить своих чувств, но обещаю, что больше никогда тебя не поцелую.
- Значит, между нами все будет как прежде?
- Да.
- Хорошо.
Я знаю, что ничего уже не будет как прежде, но эти слова успокаивают нас обоих.
Мы говорим о следующей игре, о том, как Том ждет этого и волнуется. Он открывается и делится со мной воспоминаниями об Исааке. Не могу поверить, что произошедшее пять лет назад все еще приносит ему такую боль, что ему трудно об этом говорить. Мне приходят на память некоторые события из моей жизни, но даже самые худшие воспоминания не причиняют боли, потому что я их уже пережил. Интересно, если бы меня не стало, скучали ли бы по мне мои брат или сестра хотя бы вполовину так сильно, как Том скучает по брату?
Поговорив с ним минут десять, я вдруг понимаю, что совершенно забыл поупражняться. Я решаю, что до конца дня больше ни крошки не съем и встаю, чтобы начать избавляться от калорий. Перед глазами стоит лицо Тома, я будто снова слышу, как он говорит, что любит меня. Не знаю, зачем он это сказал. Мне не нужна его любовь, она меня слишком сильно пугает. Я внезапно осознаю, что жду встречи с доктором Конли, но еще не уверен, расскажу ли ему о поцелуе.

Глава 3 – Терапия 101
[/b]

Я – идиот. Меня любит единственный человек, чья любовь мне нужна, а я этого не хочу. С моей головой явно что-то не в порядке, раз я отталкиваю его. Мне нужно поставить мозги на место, но что если я сделаю это, мы начнем встречаться, а потом он не захочет со мной быть? Я не могу его потерять. Я не потеряю его.
По пути к психотерапевту мы с мамой не обмениваемся и парой слов. Хотя с чего бы ей хотеть со мной о чем-нибудь говорить? Я лишь постоянное напоминание о том, что дома у нас проблемы, и причина того, что наша семья неидеальна.
Оставив машину на стоянке, мы направляемся к клинике. Мама идет на несколько шагов впереди меня, так что со стороны невозможно понять, что мы вдвоем. Не могу винить ее в этом, на ее месте я бы тоже не хотел быть увиденным со мной. Черт, да я бы вообще отправил себя в школу-интернат, чтобы только глаза не мозолил.
Я знаю, она была счастлива, когда я жил в клинике. Наверное, она вздыхала с облегчением каждое утро, просыпаясь и осознавая, что проведет еще один день без меня. Должно быть, я заставляю ее чувствовать себя виноватой. Мне бы очень хотелось, чтобы она не винила себя. Чтобы она знала, что проблема во мне. Только во мне.
Когда я вхожу в приемную, она уже сидит в кресле, читая книгу. Я подхожу к администратору, чтобы она записала о моем приходе. Она и так знает меня в лицо, но я все равно отмечаюсь. Женщина улыбается и спрашивает, как прошла моя неделя, и я говорю, что все хорошо. Я всегда отвечаю так, но уверен – она понимает, что это неправда. Если бы все было хорошо, то я бы не приезжал так часто к доктору Конли. Я сажусь напротив мамы, чтобы никто в приемной не решил, что мы с ней вместе, потому что таким образом ей не придется признавать, что она меня родила. Достаточно того, что она вынуждена привозить меня сюда. Я наблюдаю за тем, как она читает книгу, но стараюсь не делать этого слишком явно. Она настолько увлечена чтением, что я почти завидую этой книге – мне такого внимания никогда не уделялось.
Администратор называет мое имя, и мама даже не поднимает глаз. Психотерапевт сказал, что однажды, когда я буду к этому готов, мы проведем групповую терапию со всей семьей. Думаю, мы оба знаем, что этот день никогда не наступит.
Я захожу к нему в кабинет. Он приветствует меня и спрашивает, как я поживаю, я тоже приветствую его и плюхаюсь на обычную в таких учреждениях кушетку из красной кожи. Когда я впервые пришел сюда, то пошутил, что доктор Конли мог бы быть пооригинальней и взять кушетку другого цвета, но сейчас она мне даже в какой-то степени нравится, хоть я ему в этом и не признаюсь. Это уже третья красная кушетка с тех пор, как я стал приходить в этот кабинет.
Я гляжу на доктора Конли – он, как обычно, избегает смотреть на меня, потому что знает, что от его взгляда мне становится не по себе. Его пальцы проходятся по краю медной именной таблички, на которой написано: Доктор Конрад Лейланд. Он прекрасно знает, что или я все-таки начну говорить сам, или мы просидим тут молча, пока наше время не подойдет к концу. Он не жалуется, потому что ему по-любому заплатят.
- Доктор Конли, - говорю я.
Он поднимает на меня глаза и берет ручку.
- Да, Сэм.
- Вчера вечером кое-что произошло. - Знаю, что должен продолжить, но все равно жду его ответа.
- О.
- Один человек сказал, что любит меня, и это меня напугало.
- Почему это тебя напугало?
- Этот человек меня поцеловал.
- И ты испугался?
- Я хотел, чтобы он… эм… этот человек поцеловал меня. То есть, я очень сильно этого хотел, но, когда это произошло, я был шокирован. - Надеюсь, он не раскрыл моего секрета. «Он» вырвалось у меня до того, как я успел остановиться, но я ведь мог просто оговориться. Люди часто путают слова.
- И как ты отреагировал?
Окей, все хорошо. Он недостаточно хорошо меня слушал. Он не обратил внимание на то, что я ляпнул.
- Я больше не хотел разговаривать с этим человеком. Я хотел просто лечь спать, а как только проснулся, сразу же ушел. Не знаю, почему я так поступил. Мне нужно было остаться и поговорить с этим человеком, но я просто не понимаю, как меня кто-то может любить. Ну посмотрите на меня.
- А что ты думаешь с тобой не так?
- Да то же, что и обычно. Я уродлив.
- Ну, если ты уродлив, то почему тогда он… то есть, этот человек, любит тебя?
Доктор Конли только что сказал «он». Это было намеренно? Он все понял?
- Думаю, этот человек считает, что если будет сильно любить меня, то я стану лучше. Но никто не может мне помочь. Я сам должен помочь себе, правильно ведь, доктор?
- Правильно, но ты не должен отказываться от поддержки, потому что тебе нужна любая поддержка, которую только тебе могут оказать.
- Я знаю, знаю. Я буду всю жизнь вести борьбу с моим телом, и хотя с годами это станет легче делать, полностью я никогда не вылечусь. - Доктор Конли открывает рот, но я не собираюсь слушать, что он там хочет мне сказать. - Пожалуйста, не говорите ничего. - Он что-то корябает на листке. - Что вы там записали? - спрашиваю я. - Забудьте, я знаю, что вы все равно не ответите. - Мне хочется сказать ему, что человек, о котором я говорю – Том, но при этом не хочется, чтобы он знал мой секрет. - Я же могу вам все-все рассказать, правда?
- Конечно. В этом кабинете не будет ни критики, ни осуждения.
- Человек, который поцеловал меня был… был… был… эм…
- Очень близким тебе человеком.
- Да.
- Тем, кто, как ты думаешь, заставит меня изменить свое мнение о тебе, если я узнаю, кто это на самом деле.
- Да.
- Ничего, чтобы ты ни сказал мне, никогда не изменит моего мнения о тебе. Я здесь для того, чтобы помочь тебе справляться с любыми трудностями в твоей жизни, не только анорексией, потому что эта болезнь лишь последствие более глубокой проблемы.
- А если я скажу вам что-то, что сделает меня еще более ненормальным? Что подтвердит то, что я не смогу быть таким как все, как бы ни пытался? Не будет ли это означать, что я только зря теряю тут время? - Я кручу на пальце подаренное Томом серебряное кольцо.
- Ты не зря тратишь здесь свое время. Ты тут для того, чтобы тебе помогли научиться лучше заботиться о себе и чтобы у тебя было безопасное место, где можно свободно обсуждать все, что ты захочешь. Ты нормальный, и единственный человек, мешающий понять тебе это – ты сам. С тобой все в порядке. Мне ты кажешься совершенно обычным подростком.
- Обычным подростком с черными волосами и в черной одежде?
- Окей, обычным подростком-бунтарем, желающим выделиться среди толпы, но в то же время пытающимся защитить себя, прячась за образ, в котором он чувствует себя неловко.
- Мне не неловко в этом образе.
- Тогда почему ты его стыдишься?
- Не знаю.
- Ты нормально одеваешься.
- Угу, вы еще скажите, что быть геем тоже нормально.
- А почему ты думаешь, что это не так?
Он всегда хочет услышать мое мнение. Раньше это доводило меня до белого коления, но теперь я знаю, чего ожидать.
- Это не нормально.
- Кто так считает?
- Вообще-то весь мир, кроме вас.
- Поэтому ты решил, что должен жить, пытаясь угодить всему миру?
- В этом вопросе какой-то подвох? - Он ведет к тому, чтобы я признал, что я гей.
- Нет, тут нет никакого подвоха.
- Тогда что вы имеете в виду?
- Ты предпочтешь осчастливить весь мир или быть счастливым сам?
- А весь мир будет любить меня хоть чуточку больше, если я его осчастливлю?
- А сам ты как думаешь?
- Я думаю, что чтобы я не сделал, этого будет недостаточно, чтобы меня приняли в этом мире.
- Если это так, то почему тебе так важно, что о тебе думают другие?
- Не знаю.
Я перестал думать о том, почему я так отчаянно жду одобрения всех, когда все только что и делают – оскорбляют меня. Я не заслуживаю одобрения. Я слишком большое ничтожество.
Мы несколько минут молчим, прежде чем доктор Конли спрашивает меня:
- Ты готов мне рассказать о поцелуе?
Я возвращаюсь мыслями к мгновению до поцелуя и захлестнувших меня противоречивых эмоциях, когда губы Тома прижались к моим. Скажи это. Скажи. Просто скажи.
- Это был Том.
У доктора Конли не меняется выражение лица, и я немного успокаиваюсь. Я сказал ему это, и ничего не случилось. Он не вышел из кабинета с отвращением на лице, и не прогнал меня. Он просто ответил:
- Я так и подумал.
- Почему?
- Потому что ты часто о нем говоришь и обычно улыбаешься, когда произносишь его имя. Он делает тебя очень счастливым, и я знаю, что он много для тебя значит.
- Он действительно много для меня значит. Он мой единственный друг. Иногда он вообще единственный человек, который со мной говорит. Именно поэтому я не хочу, чтобы он делал этого с собой.
- Делал что?
- Ну был, знаете, геем из-за меня. Я не достоин его любви и не хочу, чтобы он разрушил свою жизнь. Быть геем все равно что поставить на себе клеймо, особенно если это такой человек, как он. Он классный парень и нравится многим девушкам. Он должен быть с одной из них, потому что это его будущее. Он слишком нормален для того, чтобы оставаться рядом со мной.
- Ты ответишь мне на один вопрос?
- Это зависит от вопроса, но пожалуйста, не спрашивайте, гей я или нет.
Я понимаю, что сейчас признание того, что я гей будет чистой формальностью, но все же мне не хочется подтверждать это, произнося слова вслух. Достаточно того, что этот факт доказан другими моими признаниями. Ведь я бы не смог любить Тома так, как люблю, если бы был натуралом, тут и так все понятно. Нет никакой необходимости произносить это вслух.
- Что тебя больше пугает: что твоя любовь взаимна или что ты можешь потерять человека, которого любишь?
- Что я могу потерять этого человека.
- Ты очень быстро ответил.
- Я боюсь этого больше всего. Я не переживу расставания с Томом.
Том – моя опора. Единственная причина, по которой я продолжаю есть, вместо того, чтобы позволить себе наслаждаться голоданием, которое, согласно докторам, приведет к истощению организма и ослаблению органов, пока они наконец не откажут и я не умру. Я никогда не видел себя слишком тощим, даже когда доктора показывали мне фотографии людей, с таким же весом и комплекцией, как у меня. Я смотрел на эти фото, и они вызывали у меня отвращение, но я не видел того, что сам точно такой же. Однажды врачи подсунули мне мою фотографию. Это было странно. Я ужаснулся, увидев болезненного и хилого юношу, но как только осознал, что это я, то мне сразу же бросился в глаза весь тот жир, который доктора не замечали. Я рассказал об этом Тому, на что он ответил, что, должно быть, первая моя реакция была самой верной, но откуда ему знать.
- Ты сказал Тому о своих чувствах?
- Как я мог? Он сказал, что любит меня!
На обычно равнодушном лице доктора Конли появляется замешательство, но он быстро берет себя в руки.
- Ты не мог сказать ему, что любишь его, потому что он сказал, что любит тебя?
- Нет. Я не мог сказать ему об этом, потому что не хочу, чтобы он это знал.
- Ты можешь объяснить, почему не хочешь этого?
- Честно? Думаю, мне гораздо легче уберечь себя от того, чем, я точно знаю, все это закончится, чем рискнуть и попробовать быть с ним вместе. Я очень сильно завишу от нашей с ним дружбы. Что я вообще из себя представляю без него? Я много думал об этом, когда пытался его оттолкнуть. Вы помните этот период в моей жизни. И я сделал один только вывод – он нужен мне. Без него я распадусь на части.
- Мы говорили уже о твоей зависимости от Тома и о том, что он нужен тебе, чтобы ты был счастливым, и что мы решили?
- Я знаю, знаю. - Я довольно живо помню тот разговор с доктором Конли, когда он думал, что я слишком завишу от Тома. Он тогда меня не понимал и сейчас не понимает. - Вы считаете, что мне не очень полезно проводить время с Томом, потому что я так сильно от него завишу?
- А ты так не считаешь?
- Нет.
- Хорошо, но тогда почему ты не позволишь Тому любить тебя так, как вам обоим хочется того? Тебе настолько не по себе от того, как расширятся при этом границы вашей дружбы?
- Да.
- Ты понимаешь, что даешь мне разные ответы на один и тот же вопрос?
- Вы только один раз задали его.
- Я задал его тебе не раз. Слова были разными, но смысл не менялся.
- Вы пытаетесь сбить меня с толку?
- Нет, я хочу, чтобы ты признал истинную причину, по которой отношения с Томом пугают тебя.
- Я уже отвечал на этот вопрос.
- Ты думаешь, что честно ответил на него?
Ненавижу, когда он пытается заставить меня заниматься самоанализом и найти в себе какой-нибудь сногсшибательный ответ. Если бы у меня были ответы на все вопросы, то я не находился бы здесь. Том – моя глупая мечта, которую я должен выбросить из головы до того, как что-нибудь произойдет между нами. Я чокнутый. Между нами уже что-то произошло, и я это оборвал. Я мог иметь с Томом отношения, о которых мечтал, но отказался от них. Это еще одно доказательство того, что со мной действительно что-то не так. Скорее бы домой, где я смогу… что бы мне сделать сегодня с собой? Все происшедшее сводит меня с ума. Может, мне еще раз себя порезать? Да, от этого мне полегчает. Хмм. Интересно, доктор Конли подозревает, что я могу делать подобное дома? Не думаю, что он знает, иначе попытался бы поговорить со мной об этом. Он не должен об этом знать. Я смотрю на часы. По крайней мере, мне не пришлось сегодня говорить о еде.
Доктор Конли быстро делает еще несколько записей, пока я жду, когда закончится сеанс терапии. Потом я благодарю его за то, что он выслушал меня, и он говорит, чтобы я подумал над его вопросом и дал в следующий раз ответ на него.
Я плетусь за мамой в машину. Она не спрашивает меня о том, как прошел разговор с доктором Конли. Ей все равно.
Когда мы подъезжаем к дому, я вижу, что меня ждет в своем автомобиле Том. Мама машет ему рукой и заходит в дом. Я иду к нему и сажусь на пассажирское сидение.
- Ты что здесь делаешь?
- У вас дома никого не было, и я решил подождать.
- Окей, но почему ты здесь?
Он улыбается.
- Я подумал, что мы могли бы побыть друг с другом немного, как друзья, конечно.
- Классно. Чем ты хочешь заняться?
Мне хочется, чтобы он наклонился ко мне через сидение, поцеловал меня и сказал, что хочет целый день только целоваться, но я знаю, что он этого не сделает.
- Если захочешь, мы можем посмотреть кино, я взял напрокат несколько фильмов.
- У меня или у тебя?
- Мне все равно.
- Давай поедем к тебе. Твою семью я люблю больше, чем свою.
- Я знал, что ты так скажешь. Мама готовит ужин.
Не знаю, зачем я это делаю, но я целую его в щеку, и он краснеет.
- Спасибо. За все, - говорю я.
- Не стесняйся благодарить меня так в любое время.
Он заводит машину, и мы едем к нему домой, даже не предупредив мою маму. Но вряд ли до моего прихода она вообще заметит, что меня не было.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:43 - 21 Апр 2016 20:50 #4 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 4 - Маленькими шагами к большим переменам
[/b]

Это очень неприятно – когда тебя ненавидят. Меня достаточно давно и по совершенно разным причинам ненавидят так много людей, что я перестал уже на это реагировать. Я прошу хотя бы о маленьком намеке на надежду, но ни капли не удивляюсь, не видя никаких изменений, потому что на самом деле никогда их и не жду. Том и его семья освещают мою унылую жизнь. Я знаю, что рядом с ними могу позволить себе проявлять свои чувства, и благодарен им за это. Рассказ об Исааке дал ответы на многие мои вопросы и объяснил, почему его родители так относятся ко мне. Я точно уверен, единственное, что им нужно от меня – чтобы я просто жил, и это хорошо, потому что я очень сомневаюсь, что могу оправдать чьи-либо ожидания.
Я нарушаю данное себе слово, что не буду сегодня есть, и ужинаю у Тома. Не могу упустить такую возможность, потому что ужин с семьей Тома – это все равно что умереть и попасть в рай. Его родители живо интересуются мной и моей жизнью, и я чувствую себя так, словно действительно чего-то стою. В их присутствии я перестаю смущаться, забываю о том, что я ходячая болячка и что не такой, как все. С Томом все по-другому. Я влюблен в него и поэтому рядом с ним всегда напряжен – я слишком хорошо осознаю, насколько неловок и закомлексован. Но своим присутствием Том приносит радость в мой мир. Он – мое счастье.
За едой я пытаюсь не фокусировать внимание на Томе, даже несмотря на то, что ощущаю на себе его сосредоточенный взгляд – он следит за каждым откусываемым мной куском. Думаю, если бы он мог, то глотал бы пищу за меня. После ужина мы с Томом идем к нему в комнату смотреть фильмы. Во всяком случае, я так думал. Только в комнате я понимаю, что у него другие намерения. Когда я сажусь на кровать, он закрывает дверь на замок.
- Знаешь, мы ведь так и не поговорили о том, что произошло вчера вечером. Мы только вскользь упомянули об этом, - замечает он, садясь рядом со мной на кровать.
- О чем ты хочешь поговорить?
- Ну, ты теперь знаешь, что я чувствую к тебе, но я не знаю, что ты чувствуешь ко мне. Уверен, поцелуй застиг тебя врасплох и, должно быть, смутил. Я не собирался поднимать эту тему, потому что в нашем разговоре ты ясно дал мне понять, что не хочешь обсуждать случившееся. Но потом ты поцеловал меня в машине, и это заставило меня задуматься. Я вижу по твоему лицу, что ты пытаешься что-то скрыть. Так в чем же дело? Я тебе неприятен, но ты боишься мне об этом сказать, или ты тоже меня любишь?
- Я не могу ответить на этот вопрос.
- Нет, можешь.
- Нет, не могу.
- Можешь. Просто не хочешь.
- Любой мой ответ приведет к тому, что я тебя потеряю, так зачем мне что-то говорить?
- Ты действительно так думаешь? Что бы ты ни сказал или сделал не изменит моих чувств к тебе. Ты часть моей жизни, и я не могу даже представить себе, что значит лишиться тебя. Поэтому просто ответь.
- Ну как я могу тебе ответить? - восклицаю я.
- Давай так, я скажу, в чем дело, а ты скажешь, прав я или нет. Согласен?
- А ты выпустишь меня из комнаты, если я откажусь? - саркастично спрашиваю я.
- Да, я выпущу тебя, если ты не захочешь отвечать, но я знаю – ты хочешь, просто боишься.
- Ну, раз ты все уже знаешь, валяй, говори мне, что я чувствую к тебе.
- Ты любишь меня, и не только как лучшего друга. Ты любишь меня так же, как люблю тебя я. И не хочешь говорить мне об этом, потому что боишься, что у нас ничего не получится, и ты меня потеряешь. Я могу обещать тебе, что этого никогда не случится и что я всегда буду рядом с тобой. Ты считаешь меня сильным, но это не так. Если ты уйдешь из моей жизни, я сломаюсь, и, скорее всего, оправиться уже не смогу, потому что даже не знаю, кто я без тебя. Да, это меня до смерти пугает, но иногда нужно отбросить сомнения и просто жить. Не бойся любить меня, потому что я не боюсь любить тебя.
Его слова – абсолютная правда, он прекрасно меня понимает, но я еще не готов это признать.
- Когда мы будем смотреть фильмы? - спрашиваю я.
- Ты серьезно сейчас задал этот вопрос?
- Да. Я готов смотреть кино.
- Хорошо. Я не буду тебя ни к чему принуждать. Ты знаешь, что я не такой.
По его лицу видно, что он очень расстроен, и мне хочется прибить себя за то, что я причинил ему боль.
Я опускаю голову и, слушая шаги Тома по комнате, стараюсь сдержать слезы. Он не спрашивает, какой фильм я хочу посмотреть. Он ставит диск и садится на пол.
- Почему ты не садишься со мной?
- Не хочу, чтобы ты считал, что я чего-то добиваюсь, - отвечает он намного более низким голосом, чем обычно.
- Каким образом? Мы всегда сидим на твоей кровати. Это странно, что ты сидишь на полу.
Том с минуту игнорирует меня, и я уже решаю, что он хочет держаться на расстоянии, но как только заканчивается реклама, он молча садится на кровать и нажимает «пуск». Обычно я чувствую себя неловко во время наших кино-фестивалей, потому что расположившись на маленькой кровати рядом с ним, начинаю думать о сексе, но почему-то сейчас его присутствие не беспокоит меня. Наоборот, сейчас рядом с ним я чувствую себя в безопасности, и мое сердце замирает, когда Том подвигается на кровати, прислоняясь спиной к стене.
- Спасибо, - говорю я, не поворачиваясь к нему.
- Не за что.
Проходит половина фильма, когда я вдруг осознаю, что понятия не имею, о чем в нем речь. Мой мозг агонизирует, пока два голоса ведут спор у меня в голове. Один говорит, что я не должен вовлекать себя в любовные отношения с Томом, потому что из этого все равно ничего не выйдет: я слишком большой лузер, чтобы у нас что-нибудь получилось. Другой хочет, чтобы я сказал Тому о своей любви, потому что нет никаких причин скрывать это – я и так знаю все его мысли по этому поводу: мне совершенно нечего бояться, потому что он точно меня не отвергнет.
Я смотрю на руку Тома и приказываю себе сделать, наконец, хоть что-нибудь. Мое дыхание замедляется, когда я решаюсь на смелый шаг. Я кладу ладонь поверх мягкого покрывала и миллиметр за миллиметром подвигаю ее к ладони Тома. Когда я задеваю ее, он отдергивает руку. Несколько секунд спустя он снова опускает ее рядом с моей ладонью. Он ужасно медленно придвигает свою руку к моей – неуверенно и осторожно, и я стараюсь не шевелиться, когда наши ладони соприкасаются. Вскоре он накрывает мою руку своей, и, видя, что я не вырываю ее, переплетает наши пальцы. Он поспешно убирает руку, когда я приподнимаю свою ладонь для того, чтобы перевернуть ее внутренней стороной вверх, но видя это, снова сплетает наши пальцы. Чувствуя его взгляд, я поворачиваюсь к нему лицом, чтобы посмотреть в глаза. Мы понимаем друг друга без слов, Том улыбается, сжимает мою ладонь, и мы снова возвращаемся к просмотру фильма. Мне приятно держать его за руку, это доставляет такое большое удовольствие, какое раньше я испытывал, только причиняя себе боль. Это чувство изумительно. Кто бы знал, что простое соприкосновение рук может значить так много? Мы и раньше брались за руки, но никогда не понимали так отчетливо, как сейчас, что между нами что-то происходит, полностью осознавая, что понимаем это мы оба. Мое дыхание затрудняется, когда я пытаюсь не потеряться в обуреваемых меня мыслях.
Мы держимся за руки до самого конца фильма, и мое сердце, кажется, пробегает целый марафон, в то время как тело находится в неподвижности. Чем ближе фильм к концу, тем больше я покрываюсь испариной и думаю о том, что натворил. Я не хотел переступать черту наших с Томом взаимоотношений, но сидеть на кровати в таком положении было все равно что просто начисто эту черту стереть. Кино заканчивается, и начинаются титры, но никто из нас не двигается с места. Руки словно приклеились друг к другу.
- Ты будешь вынимать диск? - спрашиваю я.
- Да, но не сейчас. Мне хочется посидеть так еще несколько минут. - Мы молча сидим, и когда мне уже кажется, что Том никогда не встанет, он говорит: - Я сейчас отпущу твою руку.
Снова читает мои мысли, - думаю я.
- Окей.
Он не спешит расплетать наши пальцы, но когда наконец делает это, я снова хочу их соединить. При этом я усердно делаю вид, что мне все равно. Вынув диск, Том убирает его в коробку.
- Хочешь посмотреть еще один фильм?
- Конечно.
- Какой?
- Без разницы.
Я все равно не буду смотреть этот фильм.
Пока Том ставит диск, я вытягиваюсь на постели, разминая мышцы. Я как раз собираюсь сесть, когда он возвращается к кровати и говорит:
- Не поднимайся.
И тоже вытягивается на постели, повернувшись ко мне спиной.
- Я не мешают тебе смотреть?
- Нет.
Мое внимание приковано к его телу, глаза скользят вверх-вниз по спине. Он мог бы быть моим, а я его оттолкнул. Мне безумно хочется прикоснуться к нему, и пальцы начинают поглаживать его руку, прежде чем здравый смысл успевает меня остановить. Сначала Том напрягается, но затем расслабляется и наклоняет голову так, что его шея соблазнительно и дразняще выгибается. Мое тело продолжает двигаться само по себе, пока губы не замирают над шеей Тома. Я выдыхаю, слегка приоткрыв рот, и ощущаю, как мое дыхание касается кожи Тома. Мне трудно дышать, в груди больно от грохочущего в панике сердца. Я касаюсь губами шеи Тома и провожу языком по коже, чтобы почувствовать его вкус. Он соленый. У Тома вырывается стон.
В штанах становится тесно, и мной снова овладевает неуверенность.
- Прости, - шепчу я, садясь.
- Почему ты остановился? - спрашивает Том. Он разворачивается и садится ко мне лицом.
- Я люблю тебя, - вырывается у меня.
Все его лицо освещается улыбкой, и я думаю о том, что так, должно быть, люди светятся от счастья.
- Я знаю, но почему ты остановился?
- Потому что ты был прав – я боюсь.
Том нежно касается ладонью моей щеки и притягивает мое лицо к себе.
- Тут нечего бояться, - говорит он, наклоняясь ко мне.
Он почти целует меня, когда я отстраняюсь.
- У нас ничего не получится. Ничего хорошего не выйдет.
- Почему?
- Из-за меня. Я слишком ненормален.
- Мне плевать на то, что ты считаешь, что с тобой что-то не в порядке. Ты совершенно нормальный. Я всё в тебе люблю. Всё.
- Правда? А за что меня можно любить?
Хлынувшие из глаз слезы обжигают щеки.
Том обвивает меня руками и тянет за собой лечь. Я зарываюсь лицом в его рубашку и плачу.
- Мне тоже страшно, - шепчет он. - Я боюсь, что не смогу дать того, что тебе нужно, и мне страшно смотреть на то, как ты ненавидишь себя. Мне больно знать, что ты не можешь увидеть себя моими глазами, потому что если бы это было возможно, то ты бы понял, почему я тебя люблю. Ты такой отзывчивый и милый и невинный. Ты очень хороший, и никогда никого не унизишь, кроме себя. Я смотрю в твои глаза и понимаю, что мне есть ради чего жить. Любить тебя – смысл моей жизни. Я уверен в этом.
Я так сильно плачу, что мне становится плохо, и я начинаю кашлять. Меня начинает трясти, но я не могу взять себя в руки и подчинить тело разуму. Не знаю, что происходит со мной, но понимаю, что что-то не так, потому что я не могу открыть глаз.
- Сэм. Сэм. Сэм! - зовет меня Том, и я слышу его голос словно издалека.
Когда я открываю глаза, то вижу склонившегося надо мной Тома. Я хочу сесть, но тело не слушается.
- Ты в порядке? - спрашивает он.
Мне удается кивнуть. Том касается моего лба ладонью.
- Ты горячий. Я принесу тебе воды и расскажу родителям о случившемся.
Мне не хватает его, как только он встает с кровати. Я хочу, чтобы он вернулся насколько возможно быстро, потому что мне одиноко, и я чувствую себя потерянным. Я безумно устал и поэтому, как мне кажется, всего лишь на секунду, закрываю глаза.
- Сэм.
Я распахиваю ресницы.
- Не тряси его, - говорит отец Тома.
- Да, не тряси меня.
- Ты в порядке? - снова спрашивает Том.
- Думаю, да. Просто почему-то чувствую себя смертельно уставшим.
- Пап, я думаю, у него были конвульсии.
- У меня не было конвульсий, - возражаю я.
- Ну, что бы это ни было, мы должны отвезти тебя в больницу, - говорит отец Тома.
- В этом нет никакой необходимости. Со мной все в порядке, - отвечаю я.
- Нет, сынок, с тобой не все в порядке. Тебя должен осмотреть врач.
Мне становится лучше уже только от того, что он назвал меня сыном.
- Ваша жена – врач. Она не могла бы меня посмотреть?
Я не хочу к врачу, тогда моим родителям придется приезжать за мной в больницу. Почему-то это кажется мне несправедливым по отношению к ним. Они, скорее всего, наслаждаются вечером.
- Она в магазине, а тебе нужен немедленный осмотр.
Он поднимает меня на руки до того, как я успеваю запротестовать.
- А меня ты на руках больше не носишь, - шутит Том.
- Ты слишком много весишь, - отвечает его отец.
- Нет, это Сэм весит слишком мало. Я наверное в десять лет столько весил.
Я знаю, что Том пытается приободрить меня, как обычно поддразнивая из-за, по его мнению, мелкой комплекции.
- Ага, очень смешно, - говорю я ему. - Вы можете опустить меня. Я в состоянии идти сам.
- Я не хочу, чтобы ты упал и ушибся.
- Не упаду. Со мной все в порядке. Правда, Том? - я смотрю на него и жду поддержки, но он меня предает.
- Нет, пап, он не в порядке, но я сам хочу его нести.
Он обхватывает меня и практически вырывает из рук отца.
- Опусти меня.
- А ты заставь меня это сделать, - смеется Том.
Он прекрасно знает, что я с ним ни за что не справлюсь, он – сплошные мускулы, а я – сплошной жир.
- Пап, ты не оставишь нас на минутку? Я его тут же принесу, но сначала мне надо с ним поговорить.
Отец Тома улыбается, и мне приходит в голову мысль – как много он знает о чувствах Тома ко мне?
- Пойду заведу машину, - отвечает он.
- Спасибо, пап.
Как только его отец выходит из комнаты, Том целует меня в лоб.
- Я люблю тебя, и даже если это убьет меня – обязательно спасу. А теперь пойдем-ка за помощью.
Том доносит меня до машины и опускает на заднее сидение. Его мама подъезжает к дому как раз, когда он собирается захлопнуть дверцу. Я слышу по быстрому стуку ее каблуков, что она спешит к нам.
- Что случилось? - спрашивает она.
- У Сэма были конвульсии, - говорит Том.
- О боже, как он сейчас?
- В порядке, - отвечаю я, принимая сидячее положение.
Она кладет ладонь на мой лоб.
- Температуры у тебя вроде бы нет, но я сейчас схожу за градусником.
- Дорогая, мы везем его в больницу, - говорит отец Тома.
- Хорошо, но давайте сначала я его осмотрю. Вы же знаете, что он ненавидит больницы.
От ее слов у меня теплеет на сердце. Она сказала это так, словно действительно волнуется за меня и уважает мои желания.
- Ты хочешь, чтобы я отнес его обратно в дом? - спрашивает Том.
- Спасибо, милый. Отнеси его в комнату для гостей.
Том протягивает ко мне руки, но я легким пинком отталкиваю его.
- Я сам могу идти.
- Нет, не можешь. Если у тебя снова начнутся конвульсии, то ты упадешь и расшибешь себе голову или еще что.
Том хватает меня за ноги, тянет к себе, а потом перебрасывает через плечо.
- Что ты творишь?! Не будь с ним таким грубым и не держи его в таком положении, - возмущается его мама.
- Прости, - отвечает он, медленно спуская меня на руки и неся на них словно маленького ребенка.
В спальне для гостей Том опускает меня на кровать и подкладывает под спину подушку. Он успевает чмокнуть меня в щеку до того, как в комнату входит его мама с врачебной сумкой в руках.
- Нам нужно остаться вдвоем, - говорит она Тому.
- Окей.
Он выходит и закрывает за собой дверь.
- Так что случилось? - спрашивает она.
- Мне кажется, я потерял сознание.
- В другой ситуации я бы спросила, ел ли ты, но ты поужинал с нами. Ты же не вызывал рвоту, да?
Спасибо, что спросили меня об этом. Приятно узнать, что вы так сильно в меня верите.
- Нет.
- Ты раньше когда-нибудь падал в обморок?
- До того, как попал в клинику – несколько раз. Но это не было похоже на сегодняшний случай.
- А чем этот раз отличается от других?
- До того, как я потерял сознание, меня начало трясти. Такого раньше никогда не было.
- Хорошо, мне нужно осмотреть тебя, ты не против?
- Нет.
Хоть мне и неловко, но лучше уж пусть меня осматривает она, чем какой-то незнакомый врач с холодными руками.
- Знаю, что эти несколько лет не были для тебя легкими, - замечает она после того, как заканчивает измерять мне давление. Я отвожу взгляд. Закончив осмотр, она говорит: - С внутренними органами проблем не вижу, но ты немного худоват.
- Мой доктор считает, что со мной все в порядке.
- Возможно, так и есть, но тебе все равно надо набрать вес. Пока же тебе придется сдать кое-какие анализы, чтобы выяснить, что вызвало этот обморок и конвульсии. Я дам твоей матери имя специалиста.
- Пожалуйста, не говорите ничего моей маме.
- Ты ее ребенок, я должна рассказать ей об этом. Ей нужно как можно скорее отвезти тебя в больницу на полный медицинский осмотр.
- Как можно скорее? Я болен?
- Не знаю, поэтому-то и нужно провести более тщательное обследование и сдать анализы. Когда ты в последний раз был на медосмотре?
- Когда меня выписали из клиники.
- Это ведь было год назад?
- Да.
- Нужно, чтобы тебя снова осмотрели.
- А вы не можете это сделать?
- Нет, но могу рекомендовать замечательного врача.
- У меня уже есть.
- Хорошо, я скажу твоей маме, чтобы она записала тебя на прием.
- Я не хочу, чтобы она знала об этом, - жалобно говорю я.
- Почему? Она твоя мама.
Она ненавидит меня.
- Я не хочу ее беспокоить.
- Мне бы очень хотелось, чтобы ты понимал, как сильно она за тебя волнуется. Поверь мне, ты не побеспокоишь ее. Никогда. Она тебя любит.
Я закатываю глаза и держу язык за зубами. Если открою рот, то скажу ей о том, что мама ненавидит меня и любое иное восприятие наших отношений абсолютно неверно, так что я лучше промолчу.
- Ты же знаешь, что она тебя любит, правда?
- Мм…хмм.
С моей стороны бессовестно лгать ей, но я не могу сказать ей правду о том, какие чувства на самом деле испытывает ко мне моя мама, никто не должен об этом знать. Я бы отдал что угодно за возможность порезать себя сейчас.
- Скажу Тому, что он может зайти. - Она целует меня в лоб.
- Спасибо, - отвечает Том, входя.
- Ты подслушивал у двери?
- Конечно, нет, - его широкая улыбка говорит об обратном.
Я вытаскиваю из-под спины подушку и швыряю ее в Тома, но она приземляется на полу, даже не долетев до него.
- Слова «врачебная тайна» ни о чем тебе не говорят?
Он, улыбаясь, поднимает подушку. Его мама встает.
- Том, позаботься, чтобы Сэм не вставал с постели и отдохнул немного.
- Окей.
Она уходит, и Том обходит кровать и прыгает на нее с другой стороны, усаживаясь точно так же, как и я. Вся кровать сотрясается, и мне на секунду становится дурно, но я стараюсь, чтобы это не отразилось на моем лице.
- Ты заставил меня очень сильно поволноваться, - говорит Том.
- Прости.
- Ничего, главное, что сейчас с тобой все хорошо.
- Да, сейчас все нормально.
- Так… эм… хочешь посидеть взявшись за руки, пока ты отдыхаешь?
- Хочу, - смеюсь я.
Он кладет руку на кровать, и я накрываю ее своей, переплетая наши пальцы. Мы сидим так, ничего не говоря друг другу, пока не заходит мама Тома. Она спрашивает, останусь ли я у них на ночь и говорит, что поговорила с моим отцом, так как матери не было дома.
Мне настолько стыдно из-за всего случившегося, что единственное что я хочу – поехать домой и порезать себя, поэтому я говорю Тому, что мне надо поговорить дома со своими родителями. Уверен, он знает, что я лгу. Я предлагаю поехать на автобусе, а он отвечает, что просто обязан меня отвезти, потому что теперь мы больше чем друзья, и он будет волноваться, если не увидит собственными глазами, что я добрался до дома в целости и сохранности. Это очень мило.
Поездка домой весьма странная. Том ведет машину одной рукой, потому что весь путь мы держимся за руки. Я не совсем понимаю, почему он не выпускает мою ладонь. Каждый раз, как мы останавливается на светофоре, он сжимает мою руку. От чувств у меня сжимает горло, и я вряд ли мог бы что-нибудь сказать, но это неважно, потому что Том молчит до самого моего дома.
- Хочешь, мы завтра встретимся? - спрашивает он.
- У меня много дел.
- Оу. А поговорить со мной по телефону у тебя будет время?
- Я когда-нибудь не находил для этого времени?
- Да, ты прав. - Он выпускает мою руку. - Хочешь, я заеду за тобой в понедельник по дороге в школу?
- А тебе не надо рано вставать, чтобы потренироваться со своей командой?
- Точно, как я мог об этом забыть.
Его глаза блестят, когда он смотрит на меня, и мне вдруг хочется выпрыгнуть из машины и убежать.
- Тогда увидимся за обедом. Надеюсь, что я все-таки доберусь до столовой, - смеюсь я.
- Это не смешно. Лучше тебе там быть.
- Буду.
Я выхожу из машины и закрываю дверь.
Никто ничего не говорит мне, когда я захожу в дом и иду на кухню за бутылкой с холодной водой. Мама стоит у микроволновки, ожидая, когда будет готов попкорн. Она смотрит на меня, я смотрю на нее, а потом мы занимается каждый своим делом.
Я в удивлении вижу на своей двери записку: «В понедельник позвоню доктору Томасу. Мама». Она мне ни слова не сказала на кухне. Я захожу в комнату и закрываю дверь. Я думаю только о ноже и том, как снять напряжение от прошедшего дня и избавиться от стыда за инцидент у Тома, когда я потерял сознание прямо у него на глазах. Несколько минут спустя я уже сижу на кровати, готовый сделать несколько свежих порезов. И впервые за долгое время мне это совсем не помогает.
Я перевожу взгляд на фотографию на своей прикроватной тумбочке и понимаю, в чем проблема. На меня смотрит моя семья, и я чувствую излучаемую их глазами ненависть. Обычно я могу не обращать внимания на снедающую меня тоску, но время от времени она слишком сильна. Я опускаю рамку с фотографией лицевой стороной вниз, чтобы не видеть своей семьи, но все еще могу ощущать идущий от нее холод. Я делаю еще несколько разрезов, более глубоких, чем всегда, и смотрю на сочащуюся из ранок кровь – мои кровавые слезы. Я закрываю глаза и пытаюсь думать о Томе, но даже мысли о нем не могут спасти меня от поглощающей изнутри пустоты.
Я сосредотачиваюсь на боли. Как только эмоции проходят, я вытираю себя и пытаюсь уснуть. Внутренняя сторона бедра болит, когда я ерзаю на постели, но я благодарен за эту боль, потому что она напоминает мне о том, что я недостоин любви.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:45 - 21 Апр 2016 21:59 #5 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 5 – Нижний ящик
[/b]

Большую часть воскресенья я провожу у себя в комнате, упражняясь, и я совсем ничего не ем, потому что для двух выходных и так уже съел предостаточно. Я только выпиваю витамины и немного воды, поэтому когда встаю на весы и вижу, что похудел на полтора килограмма, на душе сразу же становится легче. Доктор Конли сказал родителям не подпускать меня к весам, потому что я слишком зациклен на своем весе, но так как отцу и матери на меня наплевать, мне все равно разрешили их купить и поставить у себя в комнате. Не понимаю, кого пытался одурачить доктор Конли, ведь весы есть везде. Я взвешиваюсь каждый раз, как прихожу на прием к доктору Томасу, могу сделать это в школьной раздевалке и на больших весах, установленных перед некоторыми магазинами – ненавижу такие, потому что не люблю, когда другие люди видят, какой я жирдяй, хотя это и так понятно при взгляде на меня.
Весы – стимул, побуждающий меня делать упражнения каждый день. Ну, почти каждый день – Том частенько нарушает мой привычный график. Он хочет, чтобы я снова стал уродливым толстяком, но я предпочитаю быть хотя бы в половину менее толстым, чем раньше. Я был бы не против, если бы у меня вообще не было ни капли жира, но он покрывает каждый миллиметр моего тела.
Вечером я разговариваю по телефону с Томом и лгу ему, рассказывая о том, как много сделал домашней работы, потому что он расстроится, если узнает, что я весь день провел за сжиганием калорий. Поговорив с ним, я иду в кухню за водой. В гостиной моя семья смотрит фильм. Никто не предложил мне посмотреть кино вместе с ними, но я не удивлен. Они не любят меня, поэтому и не удосужились пригласить. Каждый из них поворачивается и бросает на меня взгляд. Слава богу, они не делают этого одновременно, потому что я ненавижу, когда они смотрят на меня все вместе – мне и так неловко проходить мимо них, когда они собираются всей семьей. Я чувствую себя виноватым за вторжение к ним, так что поспешно юркаю в кухню и практически бегу с водой обратно в свою комнату. Я выпиваю воду, еще немного упражняюсь и потом ложусь спать.
Я пытаюсь устроиться в кровати так, чтобы порезы на бедре причиняли такую же боль, как и во время упражнений, но добиться этого у меня не получается. Мне трудно заснуть, потому что я сильно нервничаю перед предстоящей встречей с Томом, и в скором времени я для успокоения начинаю расковыривать ранки на бедрах.
Проснувшись утром, я подумываю о том, чтобы пропустить и занятия и встречу с Томом, но жадный до боли и унижений, все-таки встаю и одеваюсь. На шею я надеваю ошейник. Том ненавидит его, а я люблю. Я не часто его ношу, но когда надеваю, то он придает мне сил. Сев за стол, я наношу на ногти свежий слой черного лака. Обычно я останавливаюсь только на черной одежде и черном лаке, но иногда захожу чуть дальше. Сегодня я крашу губы черной помадой, а затем выделяю глаза черной подводкой и черными тенями. Доктор Конли сказал бы, что я пытаюсь спрятаться за своим макияжем. И, скорее всего, он был бы прав, но я не доставлю ему удовольствия признанием этого. Я чувствую себя намного увереннее в полном вооружении из макияжа, одежды и всего прочего. Я бы и на игру Тома так нарядился, если бы не был точно уверен, что это гарантирует мне посещение мусорного бака. Хуже всего ко мне люди относятся именно тогда, когда я выгляжу подобным образом.
Войдя в школу, я тут же слышу обычные издевки. Некоторые насмехаются надо мной прямо в присутствии учителей, но те игнорируют это. Так было всегда. Я как-то слышал разговор двух учительниц о себе, и одна из них сказала: «Этот парень просто ненормальный. Сначала он приходит в таком виде, а потом удивляется, почему все настроены против него. Мне его жаль, некоторые из ребят жестоки, но слушай, одеваясь так, ты сам напрашиваешься на неприятности». Я думал, другая учительница будет более разумной и встанет на мою защиту, но она наоборот согласилась с ней: «Точно. Если бы он был моим сыном, то я бы его даже из дома не выпустила в таком виде. Я слышала, у него еще какие-то проблемы с психикой. Медсестра сказала, его лечили от анорексии. Ты представляешь себе парня, у которого анорексия? Иногда я удивляюсь, зачем родители вообще отпускают его в школу». «Сама поражаюсь этому», - последовал ответ первой.
Они смеялись, потягивая сок, а я побежал в туалет. Я плакал, закрывшись в кабинке, и ненавидел себя за эту слабость, потому что получалось, что они добились своего, но я не мог сдержать слез и не мог облегчить боль другим способом. Я благоразумно воздерживаюсь от причинения себе физической боли в школе – боюсь, что потом меня будут мучить кошмары, что кто-то застукает меня. Не знаю, почему это имеет для меня хоть какое-то значение – мне же плевать, что все они думают обо мне, по крайней мере, я твержу себе об этом каждый день. Люди не могут причинить тебе боль, если тебе на них наплевать, но хоть я и стараюсь не дать им задеть своих чувств, им все равно каким-то образом удается ранить меня.
Мне как-то нехорошо, когда я сижу за столом и жду Тома. Через несколько минут он садится рядом со мной и, даже не поприветствовав, перекладывает еду со своей тарелки на мою.
- Ты мог хотя бы поздороваться.
- Привет, Сэм, - улыбается Том.
- Почему ты сел рядом? Мы похожи на геев.
- Мы и есть геи, - отвечает он.
Я закатываю глаза.
- Не обязательно, чтобы об этом узнал весь мир.
Улыбка сходит с его лица.
- Тогда скажи спасибо своей счастливой звезде, что я не поцеловал тебя, хоть и собирался это сделать.
Он встает, обходит стол и садится на свое обычное место напротив меня.
Как бы мне хотелось увидеть со стороны, какими глазами я смотрю на него. Мне не удается побороть растущий в душе восторг – ведь Том собирался поцеловать меня при всех. Он хотел поцеловать меня. Затем я вспоминаю какие чувства испытывал, держась с Томом за руки, и не могу оторвать от него глаз. Он ловит мой взгляд и молча смотрит на меня, пока я не заливаюсь румянцем.
- Что? - спрашиваю я.
- Почему ты так смотришь на меня?
- Ты собирался меня поцеловать?
- Да, но знал, что ты перепугаешься, так что это не стоило того.
- Я перепугаюсь? О чем ты? - строю я из себя невинность.
Он тихо смеется.
- Ты сегодня нацепил всю свою защитную экипировку. Тебя уже что-то до смерти перепугало и почему-то мне кажется, что это был я.
- Ничего я не нацеплял. Это мой стиль, ясно?
- Нет, это ты просто боишься смотреть мне в лицо и пытаешься спрятаться за насколько возможно большим количеством защитных слоев. - Затем он саркастично добавляет: - Особенно радует ошейник.
Я улыбаюсь.
- Ты же знаешь, как я его ненавижу.
- Знаю, - смотрю я в тарелку с едой.
Я беру листья салата и уже собираюсь полить их легкой заправкой, когда Том выхватывает ее у меня из-под носа.
- Поешь сначала нормальной еды, а уж потом жуй свою траву.
- Это салат, а не трава.
- Он зеленый и в форме листьев – значит, трава.
- Мне кажется, у нас был договор насчет обеда. Я ходил на твою игру, помнишь?
- Помню, но я заключил эту сделку с Сэмом – моим лучшим другом, а теперь ты Сэм – мой бойфренд, так что с технической стороны сделка теряет всю свою силу.
- С чего это? Я тот же Сэм, что и раньше.
- То есть, ты не считаешь, что теперь между нами другие отношения?
- Нет. - Я откусываю от сэндвича и кладу его обратно на тарелку. - И ничего мне не говори.
- Не буду.
Полагаю, Тому тяжело удержаться от комментариев по поводу моей еды, потому что разговор о том, как я ем, является важной частью его обеда. Он слишком сильно за меня волнуется, но с другой стороны я люблю его за это, потому что таким образом он показывает мне свою любовь. Я откусываю от сэндвича еще несколько раз, прежде чем кладу его снова на тарелку и принимаюсь за салат. Том ничего не говорит.
- Так что ты собираешься делать сегодня после тренировки? - спрашиваю я.
- Поехать к тебе и провести с тобой несколько часов.
- Окей.
Остаток обеда мы подшучиваем друг над другом, и Том больше не возвращается к разговору о еде, что меня удивляет.
Шесть часов спустя я упражняюсь в своей комнате, когда слышу стук в дверь. Я знаю, что это Том, поэтому поднимаюсь с пола и ложусь на кровать – пусть он думает, что я отдыхал.
- Входи.
Когда он заходит, я замечаю в его руке листок бумаги.
- Он был на твоей двери. - Том протягивает мне листок. - Приятно видеть тебя без макияжа и ошейника. Я люблю твое лицо без всей этой ерунды.
Я закатываю глаза, а потом читаю записку: «Я позвонила доктору Томасу, и мы договорились о встрече в пятницу в 12.30, так что я заберу тебя из школы сама. Мама. P.S. в пять мы идем ужинать в ресторан, если тебе это интересно».
Смяв бумагу в руке, я говорю:
- Я был здесь все это время. Как тебе нравится это? Вместо того, чтобы просто сказать мне об этом, она оставляет на двери записку.
Том садится ко мне на кровать.
- Ты должен сказать ей, что чувствуешь, когда она так поступает.
- Зачем? Чтобы она поняла, что я знаю, как она на самом деле относится ко мне?
- А как она на самом деле относится к тебе?
Он задает этот вопрос прямо точно как доктор Конли.
- Мы не будем об этом говорить.
К счастью, Том знает, что на меня лучше не давить.
- Ладно, я знаю, о чем мы можем поговорить вместо этого.
- О чем?
- Я понимаю, что у нас только-только начались другие отношения, какими бы они там ни были, но ты ведешь себя так, словно мы с тобой все еще просто друзья. Мы сейчас больше чем друзья.
- Я знаю.
- Тогда почему ты отстраняешься от меня, стоит мне приблизиться к тебе хотя бы на миллиметр?
- О чем ты?
- Не веди себя так, будто не понимаешь. Это же совершенно очевидно.
Я и не понимал. Не осознавал, что отстраняюсь от него, пока Том не указал мне на это. Я даже не заметил, как отодвинулся от него на кровати.
- Прости. Я неосознанно это делал.
- Оу, это значит, что ты подсознательно не хочешь, чтобы я находился рядом с тобой?
- Нет, скорее всего, это значит, что ты меня в какой-то степени пугаешь.
- Я пугаю тебя?
- Ты и так прекрасно это знаешь Мистер-Умник-Психоаналитик. Ведь это ты занимался психоанализом, когда я был у тебя в гостях.
- Ничем я не занимался. Я просто разобрался в твоих чувствах, потому что очень хорошо тебя знаю. И сказал тебе об этом. Я всегда обращаю внимание на то, что ты делаешь, что ты говоришь и как ты это говоришь.
- Забыл добавить: и на то, что я ем и как я это ем.
Его губы расплываются в широкую улыбку.
- Мы с тобой не сходимся во взглядах на твое питание, поэтому я стараюсь не поднимать эту тему и даже готов забрать назад те слова, что сказал во время обеда. У нас была сделка, и она еще в силе. И до конца недели я не буду приставать к тебе с этим, потому что я мужчина и отвечаю за свои слова.
- Ты не мужчина, - дразню его я.
Он оттягивает свою футболку вниз на несколько сантиметров.
- Полагаю, это доказывает обратное.
Я пялюсь на обнаженную часть его груди и совершенно ничего не вижу.
- Скажи мне, что я тут должен разглядеть?
Он трет по коже пальцем.
- Смотри сюда. Ты что, не видишь их?
Я придвигаюсь ближе, чтобы повнимательней осмотреть его грудь. Мне приходится наклониться и прищуриться, чтобы разглядеть наконец несколько волосков. Я не в силах сдержать смеха. Это слишком забавно. Том отталкивает меня, и я падаю на спину.
- Пожалуйста, скажи мне, что ты говорил не о тех четырех волосинках на своей груди. Пожалуйста, скажи, что это шутка.
Кровать трясется, потому что я уже хохочу.
- Это не смешно. Перестань ржать надо мной.
У него слишком счастливый голос, чтобы я подумал, что ранил его чувства, поэтому я продолжаю хохотать. Том садиться на меня верхом, и мой смех тут же обрывается. Я поднимаю на него взгляд, и в этот момент мне хочется умереть, потому что в его глазах я вижу только счастье и любовь. Не понимаю, как он может так на меня смотреть. У меня вырывается нервный смешок.
- Дай мне знать, когда я буду слишком близко от тебя, - говорит Том.
До меня только через секунду доходит, что он медленно приближает ко мне свое лицо. Я бессознательно облизываю губы.
- Я видел это, - замечает Том.
- А может быть, я хотел, чтобы ты это видел.
- О, правда? Хорошо.
Он останавливается, когда его губы почти касаются моих. Я не успеваю рот открыть для вопроса, когда он объясняет:
- Если хочешь, чтобы мы поцеловались, то должен сделать это сам. - Его дыхание согревает мои губы, но я лежу неподвижно. - Я не шучу.
Я не хочу целовать его. Я повторяю и повторяю себе это, но губы не слушаются – они тянутся к его губам, и когда я касаюсь их, Том накрывает мой рот поцелуем. Сначала он ласкает верхнюю губу, потом нижнюю, а затем нежно проводит по моим губам языком.
- Как бы мне хотелось, чтобы ты видел, какой ты потрясающий, - шепчет Том.
Он выпрямляется и, клянусь, я все еще ощущаю прикосновение его губ. Я закрываю глаза и провожу по своим губам пальцем.
- Сделай так еще раз, - умоляю я, открыв глаза и глядя на Тома.
- Сделать что?
- Ты сам знаешь – то же, что сделал секунду назад.
- Мм… хмм. Может быть, позже вечером, если ты будешь вести себя хорошо. Но сейчас тебе нужно принять душ.
- Ты что-то имеешь против моего мужского аромата? - приподнимаю я бровь и вызывая этим у Тома смех.
- Нет, но думаю, что моих родителей он в восторг не приведет. Мы будем ужинать с ними в «Верде».
- Я сегодня уже достаточно съел.
- Неправда. К тому же, мама сказала, что тебе надо набрать вес, поэтому даже не вздумай со мной спорить.
Колесики в голове начинают вращаться на полную силу.
- Ты поэтому избегал сегодня разговора о еде?
Выражение его лица кричит «виновен», но Том отвечает:
- Возможно.
- Меня иногда тошнит от тебя.
- Знаю, но ты меня любишь за это, - скалится Том.
- Я не люблю тебя.
- Любишь. И ничего не можешь с этим сделать. Передо мной невозможно устоять.
- Правда что ли? Это все равно, что я бы сказал про себя: «Я популярен!»
- Угу. Ладно, неважно. Ты прекрасно знаешь, что это правда. А теперь вставай и иди в душ. Столик заказан на семь.
- А если я не хочу в душ?
- Тогда я раздену тебя, перекину через плечо, отнесу в ванную и заставлю помыться.
- Это настолько серьезно?
- Да, настолько серьезно.
- Ладно, но не рассчитывай, что я буду много есть.
Я поднимаюсь с кровати, хватаю чистую одежду и иду принимать душ.
В душе я продолжаю думать о том, как Том смотрел на меня, о тяжести его тела, когда он сидел на мне верхом, о том, как его губы буквально умоляли о поцелуе. Не выдержав, я мастурбирую. Том зовет меня, когда я уже заканчиваю вытираться:
- Сэм!
- Что?
- Открой дверь.
- Я выйду через минуту.
- Нет, открой сейчас же.
Я оборачиваю полотенце вокруг груди и открываю дверь. Том заходит в ванную, пряча за спиной руки, и я закрываю за ним дверь.
- Ты чего?
- Почему ты больше никогда не переодеваешься при мне?
- Не знаю.
- Я думаю, знаешь.
- Нет. Ты же видел меня в плавках, о чем ты вообще?
- Я не видел тебя полностью обнаженным с тех пор, как ты вернулся из клиники после первого курса лечения.
- Может быть, я стыжусь своего тела.
- Или, может быть, пытаешься что-то от меня скрыть.
Мой мозг переключается в режим паники, и я в страхе думаю: как много он знает, и что самое главное – откуда он это узнал.
- Мне нечего скрывать.
- Хорошо. Тогда сними полотенце.
- Я не собираюсь устраивать тебе тут бесплатный стриптиз только потому, что тебе что-то в голову взбрело. Хоть мы сейчас и больше чем друзья, но мое тело все еще принадлежит мне, - мой голос прерывается, когда я ловлю в зеркале какой-то блеск. Том прослеживает за моим взглядом и делает шаг в сторону.
- Отдай его мне!
- Ты не получишь его, пока не скажешь, зачем он тебе нужен.
Я пытаюсь придумать что-нибудь правдоподобное, но в голову ничего не приходит. Том перестает прятать руки за спиной, и я вижу в них свой кухонный нож и пачку сигарет.
- Для чего, черт возьми, тебе все это нужно? Я знаю, что ты не куришь! Ты считаешь это отвратительным.
Я выхватываю из его рук сигареты и смотрю в пол.
- На самом деле я курю. Просто скрывал это от тебя. Прости.
- Ладно, а нож тебе зачем? Ты им ночью заусенцы отрезаешь?
- Он мне нравится. Я ничего с ним не делаю. На что ты намекаешь?
- Я ни на что не намекаю. Я пытаюсь выяснить, что с тобой происходит.
- Поэтому копаешься в моих ящиках? Почему ты просто меня не спросил?
- Я не копался в них, не строй из себя обиженного. Я хотел спрятать в тумбочке подарок, но когда открыл нижний ящик, увидел это дерьмо. - Том кидает нож в раковину. - Посмотри мне в глаза и скажи, что ничего не делаешь этим ножом.
Я не могу лгать, глядя ему прямо в глаза, поэтому начинаю бормотать что-то в свое оправдание, но почти сразу замолкаю. Не понимаю, с чего он сразу же сделал вывод, что я использую нож не по назначению.
- Почему ты считаешь, что я лгу? - наконец, спрашиваю я.
- Потому что знаю тебя. Ты даже не можешь поднять на меня глаз. А теперь скажи, что ты со всем этим делаешь?
- Не знаю, что ты там себе понапридумывал, но это вещи Чарли.
- О, правда? Хорошо. Тогда почему бы тебе не снять полотенце? Если я не увижу ничего необычного, то извинюсь.
Я пялюсь на его ботинки.
- Перестань дурить. Что ты думаешь, я делаю со всем этим? Уродую себя? Так вот, я не делаю этого! Это вещи Чарли, просто лежат они у меня. Почему ты мне не веришь?
Том срывает с меня полотенце, и я в шоке открываю рот. Я пытаюсь прикрыться руками, но не могу закрыть порезы.
- Зачем ты это сделал?
Он слишком занят разглядыванием внутренних сторон моих бедер, чтобы ответить мне. Я сжимаю ноги, пытаясь скрыть порезы и ожоги. Недавние ранки болят, но эта боль приятна. Том протягивает мне полотенце и с жалостью смотрит на меня.
- Как ты можешь делать это с собой?
- Я ничего не делал, - вырывается у меня, и только потом я понимаю, насколько глупо это звучит.
- Зачем ты причиняешь себе боль?
Я обматываюсь полотенцем и бегу в комнату. Бросившись на кровать, я начинаю плакать в подушку. Мой секрет раскрыт, и первым правду узнал именно тот человек, который никогда не должен был об этом узнать. Я чувствую, как проминается постель, когда Том садится на нее. Он кладет ладонь на мою спину и нежно гладит меня, пока слезы не перестают течь из глаз. Повернув к нему лицо, я говорю:
- Ты никогда не должен был об этом узнать.
- Но я люблю тебя. Рано или поздно я бы все равно об этом узнал.
- Я бы предпочел «поздно».
Зарывшись лицом в подушку, я снова плачу. Том продолжает гладить меня, утешая. Я представляю, как он рассказывает об этом моим родителям, которые будут вынуждены сделать вид, что им не плевать на меня и снова потратить кучу денег на мое лечение, и прихожу в ужас. Слезы высыхают при мысли о том, что случится с моей жизнью, если все узнают о моем секрете. Я должен быть уверенным, что Том никому ничего не расскажет. Я вытираю лицо и сажусь на кровати. Мне не хватает духу посмотреть Тому в лицо, поэтому я гляжу прямо перед собой.
- Ты должен пообещать мне, что никому об этом не расскажешь.
Том не отвечает сразу, и я с волнением жду, что он скажет, что не может этого обещать, но вместо этого он говорит:
- При одном условии.
- Каком?
- Ты расскажешь об этом доктору Конли при вашей следующей встрече.
- Я не хочу, чтобы об этом узнал кто-то еще.
- Я никому ничего не скажу, если ты поговоришь с доктором Конли. Может быть, он поможет тебе разобраться с этой проблемой и найти настоящую причину твоей ненависти к самому себе. Совершенно очевидно, что я тебе помочь не могу. Скорее всего, я только все ухудшаю. - Он говорит с надрывом, шмыгая носом, и я понимаю, что он плачет. - Как бы мне хотелось тебе хоть чем-нибудь помочь. Не понимаю. Совсем не понимаю, о чем ты думаешь. Я так сильно тебя люблю, а этого недостаточно. Почему я ничего не могу сделать правильно? Почему не могу спасти тебя? Все, что я хочу – быть с тобой. И все. Просто быть с тобой.
Том подавлен – он считает, что не может помочь мне, и из моих глаз снова текут слезы. Мне невыносима мысль, что он плачет из-за меня, виня себя за мои поступки. Это с моей головой не все в порядке. Это мне нужна помощь. Я обвиваю Тома рукой и притягиваю к себе.
- Ты ни в чем не виноват. Проблема во мне. Я не знаю, почему причиняю себе боль. Ничего не могу с этим поделать, но это не из-за тебя.
- Из-за меня. Ты разве не понимаешь? Это из-за меня ты заболел. До моего приезда в этот город с тобой все было хорошо. Я винил в происходящем тебя, но что если виноват не ты? Что если во всем виноват я? Что если из-за меня ты такой? Может быть, и Исаак был таким из-за меня. Может быть, если бы меня не существовало, Исаак был бы жив. Что со мной не так? Почему я порчу людям жизнь?
- Прекрати! Дело не в тебе. Ты тут ни при чем. Не вини себя в моих проблемах. Я не был нормальным и до твоего приезда. С тобой мне лучше. Благодаря тебе я чувствую, что хоть кому-то нужен. И в проблемах Исаака ты тоже не виноват. Ты сделал для него все, что мог. Он умер не из-за тебя.
- Я мог его спасти.
- Ты был ребенком. И ничего не мог сделать.
- Я видел, как он страдает. Я должен был хоть как-нибудь ему помочь. Я должен был пойти за ним в тот вечер и проверить, как он.
- Том, ты не виноват в том, что произошло.
Его слезы падают на мою обнаженную кожу, но он утихает. Перестает шмыгать носом и плачет почти беззвучно. Я обнимаю его, и мои собственные слезы высыхают, а мысли концентрируются на теплоте его тела. Я смущаюсь оттого, что почти обнажен, а он слишком близок ко мне, и мне хочется сцеловать его слезы.
Том постепенно успокаивается и перестает плакать. Наконец, он высвобождается из моих рук и удивляет меня, хватая ладонями за лицо и заставляя посмотреть себе в глаза.
- Не будь Исааком. Пожалуйста, не становись таким же, как он. Я серьезно говорил, что не переживу, если с тобой что-то случится. Я лучше умру, чем снова пройду через весь этот ужас. Я не могу тебя потерять, только не так.
Мозги снова включаются, и я вдруг понимаю, почему он так сильно испугался, увидев нож и сигареты. Он сделал вывод, что раз я причиняю себе боль, то, значит, хочу себя убить. Он решил, что я подумываю о самоубийстве, но это не так. Я ненавижу свою жизнь, и если бы Тома не было рядом, то скорее всего, покончил бы с собой, но он же рядом. Я не могу так поступить с ним, потому что знаю, как сильно это ранит его, и знал об этом даже до того, как он рассказал мне об Исааке. А теперь самоубийство кажется мне еще более жестоким и ужасным поступком, который причинит Тому невыносимую боль. Я накрываю его ладонь своей и говорю:
- Я не пытаюсь убить себя.
- Тогда зачем делаешь это с собой? Я каждый день чувствую себя так, словно спасаю тебя от голодной смерти, а теперь буду переживать, думая о том, как ты режешь или обжигаешь себя? Не понимаю, зачем ты делаешь это, если не хочешь умереть? Разве может быть на это другая причина?
- Не знаю. Что-то со мной не так, но что бы это ни было, дело не в тебе. - Я обхватываю его щеку ладонью. - Я не могу объяснить, зачем причиняю себе боль, но могу объяснить, почему хочу жить. - Я замолкаю на секунду. - Я хочу жить ради тебя. Ты единственная причина, по которой я каждое утро просыпаюсь.
Чтобы показать ему всю глубину своих чувств и искренность слов я целую его в губы. Том отвечает мне, и несмотря на то, что поцелуй длится лишь несколько секунд, он переворачивает весь мой мир. Я теперь очень хочу, чтобы мне помогли разобраться с моими проблемами, потому что ради Тома я должен стать лучше. Мы прижимаемся лбами друг к другу и, собрав глаза в кучку, я словно загипнотизированный не отрываю от него взгляда.
- Обещаю, что поговорю об этом завтра с доктором Конли.
- Спасибо.
Том чмокает меня и отстраняется.
- Так… эм… я все еще приглашен на ужин с твоей семьей?
Он бросает взгляд на часы.
- Конечно, но мы уже опаздываем.
- Ничего, лучше ведь поздно, чем никогда.
- Да уж. Но лучше тебе сегодня чего-нибудь поесть.
Я встаю, чтобы сходить в ванную за оставленной там одеждой.
- Не начинай снова, Том.
- Не буду. Я просто хотел сказать, что там слишком дорогая еда, чтобы оставлять ее на тарелке, но ты и сам это знаешь. Ты уже ходил туда с нами.
- Я всегда могу остаться дома, - угрожаю я.
- Ой, да ладно. Мы оба знаем, что тебе до смерти хочется смотаться из дома хотя бы на несколько часов, так почему не провести это время со мной? - Он берет меня за руку. - Ты меня любишь и знаешь это, - поддразнивает меня он.
Я улыбаюсь и тихо смеюсь.
- Да, знаю.
Направляясь к двери, я наступаю на пачку сигарет. Не помню, чтобы я бросал ее на пол. Я демонстративно поднимаю сигареты и кидаю их в мусорку. В ванной я вижу лежащий в раковине нож и беру его в руки. Я не собираюсь делать что-то им. Просто хочу подержать, думая о том, что при желании мог бы им воспользоваться. Но в этот момент мне этого не нужно. Я заворачиваю нож в свою грязную одежду, а сам надеваю новую. Умываю лицо и возвращаюсь в комнату.
- Я буду готов через минуту, - говорит Том. - Мне нужно в туалет и смыть с лица эти глупые слезы.
Когда дверь ванной закрывается, я достаю из мусорки смятую пачку сигарет и разворачиваю из одежды нож. Возвращаю их в нижний ящик тумбочки и накрываю рубашкой. Я еще не готов расстаться с этими механизмами психологической адаптации.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:46 #6 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 6 – Потеряв над собой контроль
[/b]

Ужин с родителями Тома проходит довольно занимательно. Том закусывает губу, когда я заказываю салат, но за весь вечер не делает ни одного замечания о моей еде. При этом он в открытую заглядывает в мою тарелку, а его мама бросает на меня взгляды исподтишка. Я делаю вид, что не замечаю. На это трудно не обращать внимания, но в остальном мне с семьей Тома легко и хорошо.
Мы едем ко мне домой, слушая песни и подпевая, когда Том неожиданно выключает радио.
- Салат, Том? - его недовольство почти ощутимо.
- Ты сказал мне что-нибудь съесть, я так и сделал.
Он вздыхает и снова включает радио.
Остаток пути мы проводим в мучительном и неловком молчании, прерываемом лишь четырьмя попытками Тома и всего лишь одной моей завести разговор. Ни одна из них не имеет успеха, и наши слова теряются в реве радио.
Том припарковывает машину у моего дома, и мы молча сидим, игнорируя друг друга. Не знаю, почему продолжаю сидеть и ждать, когда он что-нибудь скажет, но знаю, что не смогу уйти, не поговорив с ним. Медленно тянутся десять минут томительного ожидания.
- Ненавижу эту песню, - говорит Том, и стена молчания рушится.
- Я тоже, - отвечаю я, не в силах скрыть радости оттого, что он заговорил со мной.
Он улыбается, и мы прощаем друг друга – с нами всегда так. Том выключает радио и лезет в карман за плеером. Несколько секунд спустя начинает играть песня, которую я надеялся никогда больше в жизни не слышать, и мои глаза наполняются слезами.
- Помнишь ее? - спрашивает Том, делая песню погромче.
Я смахиваю непрошеные слезы.
- Ты специально поставил ее, чтобы я заплакал?
Том смеется, но, взглянув на меня, тут же выключает музыку.
- Я пытался создать настроение. Что случилось?
- Эта песня напоминает мне о прощании с тобой, - признаю я.
- Правда? А мне она напоминает о том моменте, когда я понял, что люблю тебя.
Я грустно смеюсь.
- И когда же ты это понял?
- Прямо перед твоим вторым отъездом в клинику. Помню, мы были в моей комнате и пели эту песню. Ты сидел на кровати, и на тебе еще была та синяя «суперменская» футболка, которую я ненавидел. Ее цвет слишком сильно выделял твои глаза, и на тебя невозможно было не смотреть.
Я улыбаюсь. Все время удивлялся, почему Том так ненавидит эту футболку.
- Краем глаза я заметил твой взгляд, - продолжает он, - и развернулся, чтобы посмотреть на тебя. Я даже перестал петь, потому что когда наши глаза встретились, мне показалось, что ты поешь эту песню для меня. Ты не отвел взгляда, и от радости мое сердце бешено заколотилось. В эти несколько секунд я мог думать только об одном – о том, чтобы тебя поцеловать. Я попытался выкинуть эти мысли из головы и, улыбнувшись, продолжил петь. Но я тогда совершенно ясно понял – я влюблен в тебя и твои глупые синие глаза. Теперь каждый раз, слыша эту песню, я вспоминаю, как ты пел ее мне. Это делает меня счастливым, и на душе становится тепло и хорошо – я обожаю это чувство. - Губы Тома растягиваются в улыбке, и он берет меня за руку.
- Я люблю тебя.
Как бы мне хотелось, чтобы я мог улыбаться сейчас вместе с ним, но эта песня действует на меня угнетающе. Я тоже знал уже тогда, что люблю его, и действительно пел для него, но воспоминания об этом не приносят мне счастья. Я прочищаю горло.
- Я пел эту песню, прощаясь с тобой, потому что не был уверен, что вернусь из клиники. - Я закрываю глаза, позволяя слезам скатиться с ресниц. - Я думал, что могу умереть. Мне было очень плохо, меня постоянно мучили спазмы, и я безумно устал. Но я старался изо всех сил не показать тебе этого, чтобы ты думал, что со мной все в порядке. - Шмыгнув носом, я смеюсь оттого, что настолько расклеился из-за такой ерунды. - Ненавижу эту песню, - говорю я, и смеясь и плача.
Том сжимает мою ладонь.
- Все хорошо.
Он отпускает мою руку, и меня на секунду охватывает паника.
Я слышу, как Том расстегивает ремень безопасности, затем его пальцы стирают мои слезы. Отстегнув и мой ремень, он притягивает меня к себе и, крепко обхватив затылок ладонью, покрывает мое лицо нежными поцелуями, касаясь губами и закрытых век. Том очерчивает поцелуями мой рот, но губы не целует. Остатки грусти быстро сменяются желанием. Прижатая к моему бедру свободная рука Тома возбуждает. Я так сильно хочу, чтобы он меня поцеловал, что все тело начинает дрожать от предвкушения.
- Поцелуй меня, - молю я.
Он смеется.
- Эта песня у меня тоже есть, если ты хочешь ее послушать.
- Не шути, - открываю я глаза. - Просто поцелуй меня. Пожалуйста.
Он убирает мои волосы за уши и, наклоняясь для поцелуя, смотрит прямо в глаза. У него нежные, мягкие губы, но я не успеваю насладиться их ощущением, потому что Том прикрывает ресницы и скользит языком в мой рот. От его языка и поднимающейся по бедру ладони по телу пробегают огненные вспышки.
- Боже, я так тебя люблю, - говорит Том, завершая поцелуй и отстраняясь. Представляю, какая у меня на лице сейчас глупая, влюбленная улыбка. - Ты целовался с открытыми глазами? - спрашивает он.
Моя улыбка становится шире, и я молча смотрю ему в глаза, купаясь в излучаемом ими счастье, пытаясь вобрать его в себя.
- Как ты можешь так на меня смотреть? - удивляюсь я вслух.
Счастье в его глазах меркнет.
- Только не это, - шепчет он.
Я словно выкинул приятные мгновения в окно.
- Прости. Давай забудем о моих словах.
Том больше не прикасается ко мне. Он закатывает глаза, выпрямляется на своем сидении и кладет руки на руль.
- Увидимся завтра, - его голос пропитан грустью.
Я тянусь к нему и глажу пальцами затылок.
- Я извинился.
- Я слышал тебя, - он замолкает. - Я просто устал. Ты же знаешь, мне пришлось сегодня рано вставать. Видимо, сказывается усталость.
Я знаю, что он лжет. Он хочет уехать, потому что я его расстроил. Я даже не могу любить его так, как надо, и не понимаю, зачем вообще пытаюсь. Скользнув рукой вниз, я накрываю его ладонь своей.
- Позвони, когда приедешь домой, - голос выдает охватившее меня отчаяние. Это плохо, мне не хотелось бы, чтобы Том знал, насколько я расстроен – от этого я кажусь себе еще более жалким.
Я собираюсь убрать руку, но Том быстро хватает мою ладонь и, поднеся ее к губам, целует. Я знаю, что улыбка на его лице ненастоящая, но все равно улыбаюсь ему в ответ.
- Я позвоню, как только приеду домой.
- Хорошо. - Я вынимаю из его руки свою.
Он несчастен, и в эту секунду я ненавижу его за то, что он скрывает свои чувства. Разумом я понимаю – Том считает, что я просто не выдержу его раздражения. Раньше он никогда не боялся показать своего недовольства мной, потому что не знал о моем нижнем ящике. Он думает, я настолько жалок, что из-за ссоры с ним причиню себе боль? Конечно, он так думает, потому что знает, насколько я слаб. Мне хочется снова заплакать, когда я признаю в душе, что он прав. Черт, да я все равно собирался прижечь себя мятой сигаретой, потому что меня достали эти слезы. Ненавижу плакать. Слезы - признание абсолютного и полного поражения.
Я делаю глубокий вдох, говоря себя, что я просто параноик и что Том ведет себя как обычно. И только вздохнув, осознаю, что смотрю ему прямо в глаза. Меня бросает в холод, а сердце на секунду перестает биться. Клянусь, он читает мои мысли, и это меня до смерти пугает. Том приподнимает брови, и я выхожу из ступора. Нет, он ведет себя не как обычно. Он обдумывает свои действия и, кажется, искренне боится моей реакции на них. Я не знаю, как понимать его странное поведение, поэтому улыбаюсь и в панике поспешно выскакиваю из машины.
Я несусь прямо к себе в комнату. Не уверен, дышал ли вообще, пока не хлопнул своей дверью и не упал на карачки, хватая ртом воздух. Что-то со мной не так. Кружится голова и, кажется, что кровать находится в километрах от меня. Понимая, что не доползу до нее, я распластываюсь на полу и закрываю глаза. Сердце бешено колотится в груди, словно выдалбливая путь наружу, каждый его стук слышен в ушах все громче и громче. Я пытаюсь дышать. Пытаюсь изо всех сил, но мне все равно не хватает воздуха. Меня начинает трясти, а потом я, должно быть, теряю сознание, потому что когда открываю глаза, все снова кажется нормальным.
Звонит мобильный. Наверное, это он меня разбудил. Я вынимаю его из кармана, открываю и кладу на ухо, потому что у меня нет сил его держать.
- Хей, Том.
- У тебя странный голос. С тобой все нормально?
- Я в порядке. - Я делаю глубокий вдох. - Сколько сейчас времени?
- Прости, я собирался позвонить, как только приду домой, но мама хотела со мной поговорить.
Я раскрываю губы, чтобы повторить вопрос, но осознаю, что тогда он поймет, что со мной что-то не так.
- Спасибо, что позвонил.
- Тебе не хочется разговаривать? - Он как обычно читает мои мысли.
- Да, не сейчас.
- О, хорошо. Ложись спать. Завтра увидимся.
- Хорошо.
Он нажимает на отбой, и я несколько минут лежу на полу, собираясь с силами, чтобы дойти до кровати. Я закрываю мобильный и кладу его рядом, решая спать прямо тут. Чтобы узнать сколько времени я приподнимаюсь и смотрю на стоящие на тумбочке часы. Я потерял всего лишь час. Снова распластавшись на полу, я вдруг понимаю, что мог просто посмотреть время на мобильном. Я закрываю глаза и погружаюсь в сон.
Проснувшись через два часа, я дотаскиваюсь до кровати и просто-напросто рушусь на нее поверх покрывал.
* * *

Я открываю глаза, бросаю взгляд на часы и снова их закрываю. Но тут мой мозг включается, и я выпрыгиваю из кровати и начинаю носиться по комнате, собираясь в школу. Я опаздываю. Совершенно точно не успею туда вовремя.
Сходив в туалет, я чищу зубы и одеваюсь. Я как раз собираюсь схватить сумку, когда мне приходит мысль – я уже опоздал и не сделал домашнее задание, так что ничего страшного, если я потрачу еще немного времени на то, чтобы найти свою старую футболку. Заглянув в шкаф, я нахожу ее под стопкой одежды на полу. Я надевал эту футболку только когда гулял с Томом, но сегодня мне захотелось нарушить однообразие черной одежды и потрясти его. Я переоделся, закрыл дверцу шкафа и вздрогнул, увидев свое собственное отражение. Парень, глядящий на меня из зеркала в полный рост, незнаком мне. Черные ботинки, брюки, ремень с шипами, тонкие гетры на левой руке и перчатка на правой – привычны, но синяя футболка с красно-желтой эмблемой «S» на груди - чужая. Даже собственное лицо без макияжа кажется мне незнакомым. Я улыбаюсь непривычному отражению уголками губ, и мне в голову приходит еще одна идея. Взяв со стола резинку, я собираю волосы в хвостик. Я точно знаю, что делаю это ради Тома.
Схватив сумку, я иду в школу. Чем ближе я подхожу к ней, тем сложнее дается каждый шаг, потому что я слишком отчетливо понимаю, как одет. Несколько раз я уже готов был развернуться и убежать домой. Не понимаю, что побудило меня так радикально изменить свой внешний вид.
В школе все кажется каким-то другим, тоже непривычным. Так как я опоздал, то сначала иду за допуском на занятия. Секретарь внимательно рассматривает меня.
- Ты хорошо выглядишь, - говорит она, протягивая мне пропуск.
От ее взгляда я заливаюсь румянцем.
- Спасибо.
Я иду в свой класс. Все странно смотрят на меня, и я жалею, что убрал волосы и не могу спрятаться за ними от взглядов одноклассников. Несколько девушек хихикают, когда я прохожу мимо. Я сажусь и прилепляюсь взглядом к парте. На другие занятия я хожу, опустив голову.
Девушка, стоящая передо мной в очереди за обедом, оборачивается и пристально разглядывает меня.
- Сэм? - спрашивает она.
- Да.
- Ты ведь друг Тома?
- Да.
- Ты меня не помнишь?
Я поднимаю на нее глаза, чтобы посмотреть, и быстро опускаю взгляд в пол. Я узнал ее, но говорю:
- Нет, не помню.
- Я Сара. Я подавала вам с Томом пиццу, когда вы были на свидании.
- Оу, угу, - отвечаю я, и только потом до меня доходит, что она назвала нашу встречу "свиданием".
- Ты сегодня здорово выглядишь. Должно быть, Том делает тебя счастливым.
У меня возникает желание выйти из очереди и убежать домой, но я остаюсь на месте, чувствуя себя загнанным в ловушку.
- Уху.
Она вторгается в мое личное пространство.
- Не волнуйся, я не проболтаюсь о вашем секрете.
Девушка оплачивает свой обед и направляется на свое место – за столик, где сидят болельщицы.
Оплатив еду, я сажусь за свой стол. Парень, бросивший в меня яблоко неделю назад, подходит и садится напротив. Я поднимаю на него взгляд, но тут же опускаю его на свой поднос.
- Что у тебя творится в башке? - ударяет парень меня по лбу. - Ты все равно уродец.
Один из его друзей подходит и встает рядом с ним.
- Джеймс, ты нафига сюда сел?
- Чтобы напомнить этому придурку, что он как был им, так и останется.
- Чувак, да у него на руке чулок в сетку. Я думаю, он в курсе того, что он придурок.
- Это так? Ты и сам об этом знаешь? - спрашивает Джеймс.
Я не отвечаю ему.
- Я задал тебе вопрос!
Его друг шумно опускает поднос на стол и садится рядом со мной. Схватив меня за волосы, он дергает мою голову назад. Я вынужден смотреть на него.
- Отвечай ему!
Я вызывающе гляжу ему в глаза, и он плюет мне прямо в лицо.
- Девчонки, может, думают, что ты неплохо выглядишь сегодня, но ты все равно остаешься придурком, несмотря на то, каким бы хорошеньким не был. - Он сильно дергает меня за волосы, и я кривлюсь от боли.
- Эй, Билли, может нам стоит помочь придурку? - спрашивает Джеймс.
Билли переводит на него взгляд, и на его лице появляется нехорошая улыбка.
- Да, может быть, нам и стоит ему помочь.
Джеймс встает с другой стороны от меня.
- Девушкам не нравятся анорексичные мальчики. Может, тебе надо немного растолстеть?
Я вижу в его руках открытый пакет молока и понимаю, о какой «помощи» идет речь, поэтому просто закрываю глаза в ожидании, когда меня им «напоят».
- Я бы на твоем месте этого не делал.
Конечно же, ко мне на помощь приходит Том. Билли отпускает мои волосы и, выпрямившись, я вытираю остатки слюны со своего лица.
- Том, что у тебя с этим неудачником? - спрашивает Джеймс.
- Отстань, Джеймс! - рычит Том.
- Ты ведешь себя так, словно он твоя девчонка, - говорит Билли. Выражение лица Тома меняется, и Билли это замечает. - Так и есть, да? Он теперь твоя девочка? Это поэтому он сегодня такой очаровашка? - Он зарывается пальцами в мои волосы. - Вы теперь парочка, да? И ты позволил этому педику отсосать у тебя вчера?
- Нет, нет, нет, - смеется Джеймс. - Том – настоящий мужик. Уверен, он его загнул и оттрахал.
- Перестаньте вести себя, как ублюдки. Сэм мой друг! - Том злобно сверлит Билли взглядом. - А теперь убери от него свои гребаные руки, или я переломаю тебе все пальцы, один за другим.
- Да ладно тебе, Том, у него такие мягкие волосы. - Билли треплет меня по голове. - Почти как у моей прошлой сучки. Ты ведь помнишь ее?
Поднос Тома с грохотом падает на пол и, обойдя стол, Том хватает Билли за воротник рубашки.
- Сколько раз, мать твою, мне надо надрать тебе задницу, чтобы ты, блять, въехал и перестал лезть? Ты что, тупой? Когда я говорю тебе не трогать Сэма, я не шучу! Когда я говорю тебе убрать от него руки, я не шучу! И когда я говорю тебе, что переломаю все пальцы один за другим, - он дергает Билли к себе, - Я НЕ ШУЧУ! - Он хватает его руку. - С какого пальца мне начать?
Билли вырывает руку и делает шаг назад.
- Успокойся, Том, ты же знаешь, мы просто шутили.
- Ты постоянно это говоришь, и я тебе хоть раз поверил?
К нам подходит буфетчица.
- У вас возникли проблемы?
- Конечно, нет, мисс Уолкер. Мы просто валяем дурака, - отвечает Джеймс, и в подтверждении своих слов кладет руку на плечо Билли и улыбается.
Мисс Уолкер переводит взгляд на меня.
- Ты сегодня очень красивый, Сэм.
Интересно, откуда она знает мое имя?
- Не позволяй этим двум идиотам портить тебе настроение. Они просто ревнуют.
- Ревнуем? - спрашивает Джеймс.
- Да, мистер Хёрш, ревнуете. Я раздаю вам обед, но глухотой не страдаю. Я слышала, как вы обсуждали Сэма. Он не виноват в том, что так привлекателен. Если вы еще раз устроите такой беспорядок, я не впущу вас больше в столовую. Вы меня поняли?
- Вы не можете так со мной поступить, мисс Уолкер. Я имею право на обед.
- У нас нет правила, по которому вы обязаны есть в столовой, мистер Хёрш. Уверена, директор посчитает целесообразным позволить вам обедать в коридоре или библиотеке, или даже еще лучше – у него в кабинете.
- Мы, и правда, просто шутили с Сэмом. Мы так пытаемся с ним поладить, - вклинивается Билли.
- Тогда найдите другой способ это сделать, потому что я не думаю, что ему доставляет удовольствие такое проявление ваших чувств.
- Мисс Уолкер…
- Перестаньте пререкаться. Сядьте за свой стол.
Билли с Джеймсом не двигаются с места.
- Мне нужно позвать охрану?
- Нет, мэм. Мы уходим.
Они оба обходят стол, берут свои подносы и направляются на свое обычное место.
- Спасибо, - говорит Том.
- Благодарите не меня, а Сару. Это она позвала меня, когда увидела, что происходит.
Мисс Уолкер снова смотрит на меня.
- Не понимаю, почему они к тебе пристают. Ты никогда никого не трогаешь. - Она качает головой. - Что ж, займусь своей работой.
Переступив валяющийся на полу поднос, она оборачивается к Тому:
- Я дам тебе швабру, чтобы ты тут прибрался, потом подойдешь ко мне и получишь другой обед.
Том кивает и поднимает поднос. Я сижу, уставившись в свою еду, пока он не возвращается со шваброй и водой. Убрав все, Том идет за обедом, а затем садится напротив меня.
Мне хочется задать Тому кучу вопросов по поводу его отношений с Билли и Джеймсом, но я слишком занят тем, что киплю от злости по другой причине.
- Почему ты им не сказал? - спрашиваю я.
- Не сказал, что?
- О нас! Ты все отрицал. Ты стыдишься меня?
- Что? Сэм, ты же знаешь, что это не так. Я думал, ты не хочешь, чтобы о нас узнали, в особенности – эти двое.
Я изо всех сил стараюсь не расплакаться, потому что единственное, о чем могу сейчас думать – Том не сказал им, что мы теперь вместе. Я понимаю, мы не выставляем наши отношения на показ и никто не знает, что мы геи, но голосок в моей голове все громче и громче кричит, что Том не хочет, чтобы кто-то о нас узнал. Я опускаю голову, сдерживая слезы.
Несколько секунд спустя Том обвивает меня руками.
- Я люблю тебя, и если ты хочешь, чтобы я прямо сейчас встал на стол и закричал об этом на всю столовую – просто скажи, и я сделаю это. Но я не буду сидеть сложа руки и смотреть, как ты плачешь, тем более когда ты надел мою любимую футболку и убрал волосы. Теперь весь мир видит, какой ты красивый, - шепчет он. - Поверь мне, ты сегодня сногсшибательно выглядишь.
С меня достаточно. Я совсем некрасивый, и мы оба знаем об этом. Голос в закоулках сознания говорит, что каждое произнесенное Томом слово – ложь. Вскочив, я убегаю от него, и только закрывшись в одной из кабинок туалета, позволяю себе заплакать. Ненавижу свои слезы и жалею, что нахожусь не дома, где мог бы облегчить свою боль. Не понимаю, почему Том заставляет меня так горько плакать. Это из-за того, что он плохо к тебе относится, - подсказывает голос. Но я знаю, что это не так. Том любит меня.
- Сэм, - тихо говорит Том.
Я перестаю всхлипывать, чтобы увериться в том, что мне не померещился его голос.
- Сэм, - снова шепчет Том.
Я открываю глаза и вижу его лежащим на полу с поднятым ко мне лицом. Он проскальзывает под дверью и выпрямляется в кабинке.
- Что случилось? - спрашивает он.
Первый порыв – выдумать что-нибудь, понадеявшись на то, что Том мне поверит, но у моего сознания другие планы.
- Я не хорошенький и не красивый! И никогда им не был! Поэтому когда ты лжешь мне об этом, я начинаю думать: в чем еще ты можешь обманывать меня, - я замолкаю на секунду. - Ты правда любишь меня? Ты уверен, что не стыдишься меня? Посмотри на меня – я так жалок. Я знаю, ты ненавидишь, когда я говорю о себе такое, но что плохого в том, что я признаю правду? Почему ты хочешь, чтобы я лгал самому себе?
- Я хочу не этого. Я хочу, чтобы ты понял – у тебя неверное представление о себе. Ты красивый, и я не понимаю, почему ты не видишь этого, смотря в зеркало.
Том достает бумажные салфетки, чтобы вытереть мне лицо. Сделав это, он сминает их в руке и улыбается. Думаю, наша близость в таком крохотном помещении действует на нас обоих.
- Знаешь, тебе не обязательно ссориться со мной каждый раз, как ты хочешь получить поцелуй.
- Ненавижу тебя, - с усмешкой отвечаю я.
- Ты ненавидишь то, как сильно любишь меня, - говорит он и целует меня.
Обожаю его поцелуи, потому что они всегда страстные и глубокие, словно он не может мной насладиться и хочет быть настолько глубоко внутри меня, насколько только сможет забраться. Том прерывает поцелуй.
- Твои губы намного вкуснее обеда, - его горячее дыхание касается моего лица.
- Пожалуйста, только не говори, что изголодался по моему телу, - шучу я.
- Так и есть, но мы в школе, поэтому я ограничусь губами.
Он обхватывает зубами мою нижнюю губу, и я дергаюсь назад, из-за чего, он ее прокусывает. Губу жжет, и я облизываю ее, ощущая сладковато-резкий вкус крови.
- Прости, - ужасается Том.
- Не извиняйся. Мне приятно.
- Но у тебя идет кровь.
- Я знаю. - Я снова облизываю губу. Больно, но эта боль приятна.
Том смотрит на меня, и мне интересно, о чем он думает сейчас. Я вижу, что он хочет что-то сказать по этому поводу, но должно быть передумывает, потому что меняет тему:
- Хочешь, чтобы я проводил тебя на следующее занятие? - спрашивает он.
- Хочу. - Я поднимаюсь. - Я веду себя, как ребенок, - шепчу я.
Он целует меня в щеку.
- Мой малыш.
Я смеюсь.
- Скажи мне, что это не я делаю тебя таким банально-сентиментальным.
Он обвивает меня руками и прижимает к себе. Положив голову ему на грудь, я наслаждаюсь, ощущая себя частью его. Том каким-то образом всегда знает, что мне нужно еще даже до того, как я узнаю об этом сам.
- Во сколько ты идешь на прием к доктору Конли?
- Это незапланированная встреча, поэтому я еще не знаю. Позвоню ему после школы и спрошу, сможет ли он втиснуть меня сегодня в свой график.
- Я хочу поехать с тобой, так что дай мне знать.
- Окей.
Мне хочется навсегда остаться в его руках, но я знаю, что это невозможно.
* * *

В конце концов Том отстраняется и целует меня в лоб. Взяв меня за руку, он открывает дверь и выводит меня из кабинки. Я врезаюсь в него, когда он неожиданно останавливается, и делаю шаг в сторону, чтобы посмотреть, что заставило его застыть на месте. На нас, прислонившись к раковине, смотрит Джеймс.
Он подмигивает мне.
- Полагаю, Билли не так уж и ошибался насчет вас двоих, а?
Я не могу понять, шутит он или говорит серьезно.
- Том, Том, Том… хмм…
Джеймс выходит из туалета, не сказав больше ни слова.
- Думаешь, он всем расскажет? - спрашиваю я.
- Не знаю, что творится у него в голове, но мы не будем пока об этом волноваться. - Том выпускает мою руку. - Идем.
Весь остаток занятий я скучаю по Тому и до ужаса боюсь того, что Джеймс может наговорить о нем. За себя я не беспокоюсь, потому что всем на меня наплевать. Я так испереживался, что мне хочется пойти домой и прижечь бедро, но мысли о Томе останавливают меня. Я чувствую себя виноватым. Я не могу причинить себе боль, потому что это будет равносильно предательству, но невозможно отрицать того, что мне нужен всплеск адреналина, связанный с сильной физической болью.
Я звоню доктору Конли, и он назначает прием на шесть часов вечера. Затем я звоню Тому и оставляю ему сообщение о времени встречи с врачом. После решения этого вопроса я переодеваюсь в шорты, переобуваюсь и начинаю бегать вокруг школьного поля. В желудке урчит, и я улыбаюсь, понимая, что весь день ничего не ел. Голод подстегивает меня сделать что-то, что принесет мне удовлетворение. Еще один круг вокруг поля, и я больше сдерживаться не могу. Я делаю резкий бросок вперед и, падая, не выставляю рук, из-за чего проезжаю по земле несколько футов. Боль обжигает щеку, но когда я встаю, то уже почти не ощущаю ее. Отряхивая грязь, я замечаю, что содрал кожу с одного колена.
- Ты как? - кричит кто-то.
Я поднимаю взгляд и вижу бегущих ко мне Сару и Джеймса.
Я находился на другой стороне поля и надеялся, что команда болельщиц меня не увидит.
- Я в порядке, - кричу я в ответ.
Они добегают до меня, и Сара пытается позаботиться о моих ранах полотенцем. Джеймс задумчиво не сводит с меня глаз. Почему он вдруг начал выскакивать на моем пути, словно черт из табакерки. Следит он что ли за мной?
- Ты чокнутый? - спрашивает он.
Я отвожу взгляд.
- Я видел, что ты сделал. Возомнил себя суперменом? Может, тебе футболка жмет?
- Джеймс, заткни свой рот, - кричит Сара. - Ты мне ни хрена не помогаешь.
- Мы не можем ему ничем помочь. У него явно проблемы с головой. Ты бы видела, какой полет он совершил.
- Джеймс, заткнись!
- Сара, я говорю тебе – он псих!
- Давай, Джеймс, ты лучше расскажешь нам, зачем следил за Сэмом и таращился на то, как он бегает? - огрызается она.
- Я не следил за ним, - протестует Джеймс.
Сара награждает его злобным взглядом.
- Сходи за льдом. - Она мягко прикасается полотенцем к моему окровавленному колену. - Я бы поклялась, что родители усыновили его, если бы у них в доказательство не было отснятого фильма. - Сара поднимает на меня глаза. - Я просто не понимаю, как двое совершенно нормальных людей могли родить такого идиота. Но так им и надо. Они хотели мальчика, а получилась я, поэтому они расстроились и сделали еще одну попытку. - Она улыбается, и я не знаю, засмеяться мне или тоже улыбнуться. К счастью, мне не приходится делать выбор, потому что она возвращает свое внимание к моему колену и продолжает вытирать с него кровь. - Не позволяй Джеймсу доставать тебя. Он просто трепло. А вот его друг Билли – подонок.
- Билли не подонок! - возмущается Джеймс.
- Я тебе разве не сказала принести лед?
- Я принес, так что прекращай стервозничать, - рявкает он.
Интересно, они всегда так общаются друг с другом?
- Дай ему лечь на траву. Он выглядит так, словно сейчас сознание потеряет.
Я и правда чувствую сильную слабость, поэтому не возражаю, хоть предложение исходит от Джеймса. Я ложусь на траву, позволяя им позаботиться о себе, закрываю глаза и представляю, что нахожусь не здесь. По их прикосновением легко понять, кто что делает. Сара нежно касается только поврежденных мест, в то время как Джеймс забавляется и скользит льдом где попало. Солнце жжет лицо и, открыв глаза, я смотрю прямо на него. Ну же, спали меня или ослепи, или сделай и то и другое.
- Не смотри на солнце, - говорит Джеймс. - Это вредно для глаз.
- Не думал, что тебя заботит мое здоровье, - шиплю я, раздраженный тем, что он делает вид, что беспокоится обо мне.
Сара смеется.
- Ты меня опередил. Только хотела это сказать.
Джеймс выбрасывает лед на траву рядом со мной.
- Меня и не заботит! Я просто пытался ради разнообразия сделать что-то хорошее, потому что этому неудачнику нужна помощь, но знаешь что… - большая голова Джеймса загораживает мне солнце - … если хочешь ослепнуть, я не собираюсь тебе мешать. - Он наклоняется и шепчет так, чтобы его мог услышать только я: - Ты просто тупой маленький педик.
Он вжимает ладонь в мой пах и, отталкиваясь, поднимается и уходит.
- Что он тебе сказал? - спрашивает Сара.
- Ничего.
- Я знаю, что он что-то сказал. Если не хочешь мне об этом говорить, то так и скажи, но не лги в лицо.
- Хорошо, я не хочу об этом говорить. - Я сажусь. - Ты закончила?
Сара бросает полотенце на траву.
- Да. Больше я ничего не могу сделать, только если повязку наложить.
- Я сам с этим справлюсь.
- Знаю. - Она встает. - Хочешь, я отвезу тебя домой?
- Я в порядке. Пешком дойду.
- Окей.
Сара стоит рядом и ждет, когда я поднимусь. Почему она беспокоится за меня?
- Откуда ты знаешь Тома? - спрашиваю я.
Она улыбается.
- Я расскажу тебе, если ты позволишь мне отвезти тебя домой.
Мне достаточно сильно хочется это узнать, чтобы я согласился на ее условие. Мы уже выезжаем со стоянки, когда Сара видит идущего по тротуару Джеймса.
- Садись в машину, Тупица, - говорит она, притормозив рядом с ним.
- Пошла ты, Сучка.
Бросив на меня взгляд, он забирается на заднее сидение.
У меня возникает дикое желание открыть дверь и выскочить из джипа, но я передумываю, когда Сара говорит:
- Ты расскажешь Сэму, откуда я знаю Тома.
- А Том знает о том, что мы расскажем ему об этом? - спрашивает Джеймс.
- Это имеет значение?
- Нет.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:47 #7 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 7 – Семена сомнений
[/b]

- Ты хочешь узнать о Томе? - спрашивает Джеймс.
- Да, - неохотно отвечаю я.
- Зачем тебе знать, чем он занимался, когда тебя не было рядом? Думаешь, он скрывает что-то от тебя?
У Джеймса, как всегда, задиристое настроение, и он наслаждается сознанием того, что ему известно о Томе что-то, чего не знаю я, и тем, что он может отнять у меня видимость счастья, за которую я так отчаянно цепляюсь.
Я бы с большой радостью сказал Джеймсу, что не хочу ничего знать, и лишил бы его удовольствия испортить мой день - он и так уже в этом преуспел, но мне нужно знать, как они познакомились с Томом и почему он сам мне ничего не рассказал.
- Мне просто интересно, - пожимаю я плечами, боясь выдать голосом, как сильно хочу об этом узнать.
- Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, - отвечает он.
- Джеймс, перестань маяться дурью и расскажи ему!
- Я сделаю это, когда захочу и буду готов, Стерва.
- Меня не так зовут, Говнюк.
- А зря.
Сара ударяет рукой по рулю.
- Черт тебя побери, Джеймс!
- Окей, если ты заткнешься, то я начну.
- Знаешь что? Пошел на хрен! Я сама ему расскажу. - Она тормозит на красный сигнал светофора. - А ты вали отсюда.
Я тянусь к ручке двери.
- Не ты! Я это засранцу на заднем сидении.
- Я не выйду! - кричит Джеймс.
- Да ты даже садиться в машину не хотел!
- Пофиг. Сейчас-то я тут!
Загорается зеленый цвет светофора, но наш джип продолжает стоять. Машина позади нас сигналит.
- Эм... горит зеленый, - говорю я.
- Я никуда не поеду, пока он не свалит. - Сара включает аварийный сигнал.
- Мы можем хоть всю ночь тут сидеть - мне плевать. Я с места не сдвинусь! - кричит Джеймс.
Сара поворачивается и смотрит ему прямо в лицо.
- Боже, как же я тебя ненавижу!
- Отлично, это чувство взаимно!
Их взгляды скрещиваются, и начинается молчаливая дуэль.
Мы сидим так несколько секунд, затем Джеймс уступает:
- Ладно, я расскажу ему все, черт тебя побери, а ты езжай уже, пока никто не приперся к нам, чтобы помочь.
Загорается красный цвет светофора, и Сара начинает бурчать себе под нос:
- Милостивый боже, не дай мне за дорогу прибить своего брата. Дай мне сил не обращать внимания на его тупость и принять его таким придурком, какой он есть.
Сигнал светофора еще не переключился, и я решаю сбежать.
- Знаете, я могу прямо здесь выйти. Мне не так далеко идти.
Я все еще в двадцати минутах ходьбы от дома, но такое ощущение, что в джипе я начинаю задыхаться. Попытавшись открыть дверь машины, я понимаю, что она заблокирована. Снимаю блокировку, но Сара нажимает на кнопку, снова ее запирая.
- Не уходи. Прости нас. Мы извиняемся, да, Джеймс?
- Я не собираюсь извиняться за твое стервозное поведение.
- Черт с тобой. - Она понижает голос: - Он тоже просит прощения. Мы знаем, нас трудно выносить. Даже родители не любят находиться рядом с нами, когда мы вместе.
Если бы дьявол мог смеяться, то смех бы у него был такой, какой вырывается у Джеймса.
- Это правда, - признает он.
Загорается зеленый, Сара выключает аварийный сигнал и заводит машину. Мы едем по дороге, и Джеймс начинает говорить так тихо, что его голос едва слышен:
- Мы с Билли как-то бродили несколько лет назад у реки и увидели Тома, лежавшего на воде лицом вниз. Мы смотрели на него некоторое время, и он вообще не двигался, так что я прыгнул в воду, чтобы спасти его. Когда я подплыл ближе, он сам перевернулся и сказал, что я до смерти его напугал.
Я улыбаюсь, а потом понимаю, что глупо лыбиться, когда Джеймс не видит моего лица.
- Я спросил его, какого хрена он делал, и он ответил, что наблюдал за рыбой.
Я сам видел это несколько раз. Том говорит, что наблюдение за мирно плавающей рыбой помогает ему избавиться от ненужных мыслей. Иногда он дает рыбе имя и придумывает о ней разные истории, а потом рассказывает их мне. Эти истории всегда об одном и том же: семье и ее восстановлении после трагедии. До того, как я узнал об Исааке, я думал, что этими историями Том подталкивает меня к сближению с моей семьей.
- Но это, мать его, было реально пугающе, - добавляет Джеймс. - В общем, мы поплыли к берегу, болтая о том, что встречались уже в школе. Билли с Томом знали друг друга, потому что вместе занимались лакроссом, так что мы посидели, попили пивка и почесали языками. Знаешь, Том классный пацан, когда не возится с твоей костлявой задницей.
- Джеймс!
- Отвянь, Сара, я еще не закончил.
- Оставь комментарии при себе.
- Это цензура!
- Не заставляй меня снова останавливаться.
- Оу, а ты хочешь, чтобы дальше вел машину я?
- Джеймс!
- Ладно.
Я подпрыгиваю, когда он кладет ладонь мне на плечо.
- Ты же не против моих комментариев?
Конечно, против, чтоб его. У меня не костлявая задница. Мне очень хотелось бы, чтобы она была такой, но это не так.
- Не против, но не мог бы ты покороче рассказывать, мы почти приехали.
- Я знаю.
Я дал Саре адрес до того, как он сел в машину.
- Откуда? - спрашиваю я.
- Том показывал твой дом каждый раз, как мы проезжали мимо него. Клянусь, это до чертиков бесило. Я это к тому, что всем было насрать, где ты живешь.
- Мне не было, - замечает Сара.
- Ты просто хотела знать соперника в лицо.
- Это неправда! Было совершенно очевидно, что Сэм очень много значит для Тома, и я хотела узнать о нем побольше.
- Спустись, мать твою, на землю! Ты все время крутилась вокруг Тома, пока не поняла, что обратилась не по адресу, подлая Сучка.
- Заткнись! - кричит Сара.
- А в чем проблема? Слишком много правды для тебя?
- Ты хочешь правды? Тогда почему бы тебе не рассказать Сэму, как ты кидался Тому на шею, а он вел себя так, словно тебя вообще не существует? Не пытайся все представить так, будто я одна была им увлечена.
- Ты что, телек не смотришь? Не слышала, что парень может просто восхищаться другим парнем. Но в моей увлеченности не было никакого сексуального подтекста, и я уж точно не хотел, чтобы он меня трахнул. А ты готова была в любую секунду ноги раздвинуть.
- Ты тоже его хотел, пока не застукал с Брайаном, так что заткнись уже и закончи свой рассказ.
- Подожди, ты сбиваешь меня с толку. Как я могу одновременно и заткнуться и говорить? Так что ты хочешь: чтобы я заткнулся, или чтобы я продолжал говорить?
- Прекрати умничать!
- Я не умничаю. Не думай, что я не понимаю, что сейчас происходит. Тебе надо, чтобы именно я рассказал Сэму о Томе, потому что не хочешь, чтобы узнав об этом, Том злился на тебя. Разве недостаточно того, что я и так тут выступаю в роли злодея? Что еще ты хочешь от меня?
Сара тяжко вздыхает.
- Я просто хочу, чтобы ты рассказал Сэму, откуда мы знаем Тома. Вот и все.
У нее усталый голос. В нем нет больше раздражения, злости и даже сарказма. Ей просто хочется поскорее покончить с этим разговором. Она даже представить себе не может, как сейчас чувствую себя я. Находиться в ловушке джипа с ними двумя еще хуже, чем ужинать вместе с моей семьей. То, как Джеймс с Сарой общаются и ведут себя, озадачивает меня. Не могу понять, они ненавидят друг друга или нет, но у меня такое впечатление, что своими ядовито-злобными высказываниями они выражают свою любовь. По крайней мере, я думаю, такой вывод сделал бы доктор Конли. Где-то в глубине души они очень любят друг друга. Или это на самом деле так или они искренне полны ненависти.
Джеймс продолжает рассказывать о Томе. Он объясняет свою "влюбленность" как небольшое заблуждение, уверяет, что никогда не интересовался им "в этом смысле" и что его девушки ему больше чем достаточно. Доктор Конли сказал бы, что в описании отношений Джеймса с его девушкой слишком много преувеличений и что таким образом он, скорее всего, старается скрыть еще не прошедшее увлечение Томом. Теперь мне становится понятно его поведение в столовой.
В любом случае, я узнал о Томе много нового – того чего не ожидал и того, чего мне не очень-то хотелось бы знать. Не могу сказать, что потрясло меня больше всего – то, что пока меня не было, Том все время развлекался, или то, что у Тома были тайные отношения с Брайаном Джерноном из команды по лакроссу. Джеймс рассказывает, что во время двух моих "исчезновений", Том был очень общительным и популярным. Все знали, что я лежал в клинике, но Джеймс говорит об этом так, словно я находился не на лечении, а просто "исчез".
Сара припарковывается у моего дома и время быстро пролетает, пока Джеймс рассказывает истории, случившиеся с Томом, пока меня не было, включая серьезную драку с Билли из-за того, что тот не переставал шутить на мой счет. Том год как перестал дружить с Билли. И что еще хуже, Джеймс говорит, что Том с Брайаном очень некрасиво расстались, когда я "исчез" во второй раз. Он добавляет, что ему плевать на Тома, и единственный кто еще беспокоится о нем и его глупой заднице – это Сара. Видимо, Том с Сарой были хорошими друзьями, когда меня не было. Когда она узнала, что Том с Брайаном вместе, то притворилась, что встречается с ним, чтобы никто не догадался о том, что происходит на самом деле. По словам Джеймса, Сара с Томом все еще общаются.
- О, черт! - кричит Джеймс.
- Что? - спрашивает Сара.
- За нами только что припарковался Том.
Я оборачиваюсь и вижу, как Том хлопает дверцей и большими шагами направляется к нам. Он стучит в окно Сары.
- Что вы тут делаете с Сэмом?
Она опускает стекло.
- Разговариваем.
- О чем?
- А ты как думаешь? - спрашивает Джеймс.
- Вы обещали, что дадите мне рассказать ему обо всем, когда я сам буду к этому готов.
- Я тут не при чем. Это Джеймс все рассказал. Я пыталась его остановить, но он не хотел затыкаться, - говорит Сара, поворачивается ко мне и подмигивает.
Она инициировала весь этот разговор, а теперь прикидывается случайным и невинным свидетелем, не сумевшим заткнуть брату его болтливый рот. Да она практически умоляла его рассказать мне о Томе.
- Джеймс, зачем ты это сделал? Ты же обещал!
- Мы с тобой больше не друзья, так что плевать мне на все обещания. Кроме того, когда ты сам собирался все ему рассказать? Мы дали тебе время, когда он вернулся после первого своего исчезновения, затем дали еще время после второго. Как долго ты хотел, чтобы мы ждали, пока ты расскажешь ему о нас и Брайане?
Том открывает рот и делает глубокий вздох.
- Вы рассказали ему о Б.Дж?
- Да.
Том переводит взгляд на меня.
- Он, правда, рассказал тебе о нем?
По его взгляду я понимаю, что он не хотел, чтобы я об этом узнал. Он мой лучший друг, и при этом старался держать меня в неведении. Не понимаю, почему он думал, что мне будет невыносимо услышать о Брайане. Том ведь даже не знал, что я причиняю себе боль, когда решил скрыть от меня свою интимную жизнь. Я бы выдержал такую новость. Может, я провел бы больше времени в клинике, может, снова бросился с лестницы, но постепенно я бы принял это. Никакая ревность не сравнится с тем, как сильно я нуждаюсь в присутствии Тома в своей жизни.
- Да, - киваю я. - Он рассказал мне. Это все ерунда.
Том отказывается встречаться со мной взглядом.
- Правда?
- Да.
Он медленно поднимает на меня глаза, и я быстро отвожу взгляд – не хочу, чтобы он видел, что я лгу. Когда я вернулся из клиники в первый раз, Том водил шашни с Брайаном за моей спиной. Как он мог поступить так со мной? Я думал, мы только начали познавать подобные отношения, а оказалось, что у Тома они уже были. Я не был даже достаточно хорош для того, чтобы быть его первым парнем.
- Я должен был тебе сам рассказать, - шепчет он.
- Все в порядке, - выдавливаю я улыбку.
Взгляд Тома начинает метаться по моему лицу, и его потухшие глаза загораются.
- Что, черт возьми, у тебя с лицом?
- Он возомнил себя суперменом и попробовал полетать, - отвечает Джеймс.
- Что?
- Сэм попробовал полетать и тормозил при падении лицом.
Том вопросительно смотрит на меня, и я знаю - он понял, что я пытался причинить себе боль. Мне неприятно это, поэтому я открываю дверь и выхожу из машины. Мне бы следовало бежать бегом, но, чувствуя в ногах слабость, я медленно плетусь к дому. Мой мир рухнул. Сначала Том узнал о моем секрете, теперь же я узнал о его. Не хочу больше ни капли правды. Хочу, чтобы время застыло, и меня окружила тишина. Том загораживает мне дорогу. Я роняю сумку, и он обвивает меня руками.
- Я не расстроился, - шепчет он. - Правда. И прости, если то, что ты узнал о Б.Дж причинило тебе боль. Мне тогда пришлось разгребать много дерьма. Я любил тебя, но не был уверен, имею ли на это право. - Том целует меня в шею. - Мне всегда нужен был только ты.
- Почему бы тебе не поцеловать маленького педика? - кричит Джеймс.
- Не обращай на него внимания, - говорит Том, - он просто ревнует.
Из дома выходит Чарли, и вселенная исполняет мое желание – время застывает. Я стою, уткнув подбородок в плечо Тома, и смотрю своему брату прямо в глаза. Мы несколько секунд глядим друг на друга, а потом он отводит глаза. Я ловлю еще один брошенный на меня взгляд, затем Чарли проходит мимо нас, словно мы с Томом и не стоим тут. Том выпускает меня из рук.
- Нам нужно поесть перед встречей с доктором Конли.
Я планировал поехать на автобусе и встретиться с Томом уже у врача.
- Ты меня отвезешь?
- Конечно, а зачем, по-твоему, я приехал сюда?
- Не знаю.
- Нам уезжать? - спрашивает Джеймс.
- Это было бы неплохо, - с полуулыбкой отвечает Том.
- Мы понимаем намеки, но не думай, что я закончил разговор с Сэмом.
- Держись от него подальше! - предупреждает Том.
- А что? Боишься?
- Джеймс, заткнись, мать твою, и закрой окно! - рявкает Сара.
- Не лезь не в свое дело, а?
- Это мое дело. Я не остановила тебя, когда ты начал рассказывать обо всем Сэму только потому, что пришло время ему узнать, почему вы с Билли так по-скотски относитесь к нему.
- Ой, ну хватит уже. Ты такая лживая стерва! Ты умоляла меня рассказать все Сэму. Он тоже был при этом в машине, или ты забыла? Эй, Сэм, почему ты не скажешь Тому, как все было на самом деле? Время Тому узнать, какая она жестокосердечная Сучка.
Я держу рот закрытым, надеясь, что Сара ответит за меня, и мне не придется ничего говорить. Мне не долго приходится ждать.
- Джеймс, заткнись, наконец! Том знает, что ты его ненавидишь. И знает, что именно поэтому ты все рассказал Сэму. Не вмешивай в это меня. Сам разбирайся в ваших дерьмовых отношениях.
- Это так же касается и твоих с ним отношений.
- Том, мы поговорим с тобой позже, - говорит Сара.
Ее джип, визжа тормозами, выезжает на дорогу. Джеймс что-то кричит, но я не могу разобрать слова.
- Они всегда такие? - спрашиваю я.
- Обычно еще хуже, - отвечает Том. - Идем.
- Мне нужно отнести домой сумку.
- Брось ее в машину.
- Ладно.
Я сажусь в его машину. Все что угодно отдал бы за то, чтобы находиться сейчас в своей комнате и прижигать бедро сигаретой. День продолжает рискованно катиться в направлении, которое меня тревожит и пугает. Ненавижу неопределенность. Мне нужно немедленно сделать что-то, или я чокнусь. Нервничая, я начинаю беспокойно двигать руками. Чтобы занять их, снимаю с волос резинку, затем пальцами зачесываю пряди на лицо, и откидываюсь на спинку сидения.
- Не делай этого, - говорит Том. - Не отгораживайся от меня.
- Боже, да я просто распустил волосы.
- Слушай, я должен был тебе о нем рассказать, но не знал, как это сделать. Я тосковал по тебе и хотел, чтобы кто-то был рядом. Не скажу, что использовал его, потому что это неправда, но то что между нами было не идет ни в какое сравнение с тем, что я чувствую к тебе. Я уже говорил о том моменте, когда понял, что люблю тебя, но я умолчал о том, как это отразилось на моей жизни после твоего отъезда. Любовь к тебе – осознанная – разрушила все, что было между мной и Б.Дж. Я не мог больше встречаться с ним, потому что это было бы нечестно по отношению к нему. Мы расстались сразу же, как ты уехал в клинику. Думаю, мы оба знали, что я никогда не смогу полюбить его так, как люблю тебя. Самое печальное, что Б.Дж действительно испытывал ко мне сильные чувства, и ему сложно было понять, зачем я бросаю его ради другого парня, когда даже неизвестно, гей он или нет.
Слова Тома тяжело падают в воздух, проникают внутрь меня, но не приносят никакого успокоения. Наоборот, каждое слово больно вонзается в сердце. Мне безумно хочется открыть дверь и выпрыгнуть из машины, но я понимаю, что это не выход, поэтому занимаю себя привычным использованием резинки. Я наматываю ее на указательный палец, пока подушечка не становится набухшей и покрасневшей.
- Сэм, не делай этого.
- Тебе следует смотреть на дорогу, а не на меня.
Том хватает мою руку.
- Я могу делать и то и другое.
Его пальцы ловко снимают с моего пальца резинку.
Мне хочется сказать Тому, что он не должен беспокоиться и следить за мной, на меня все равно смотреть не так приятно, как на Брайана. Скорее всего, Тому жаль, что я не похож на него. Как Том вообще мог думать обо мне, когда у него был Брайан? Он намного привлекательней меня, собственно, как и любой другой парень в школе. Не имеет значения, кого бы Том выбрал, потому что кто бы это ни был – он был бы лучше меня.
Том сжимает мою ладонь.
- Хочешь держаться за руки? - спрашивает он.
Его желание взять меня за руку вызывает во мне чувство неловкости, которое я маскирую смешком.
- Уверен, с Брайаном ты тоже держался за руки.
- Поначалу, да. Но только наедине. Меня приводила в ужас мысль, что кто-то застукает нас. Ты же знаешь, мне плевать на то, что думают обо мне другие люди, но я не был готов к тому, чтобы о подобном узнали мои родители. Мне было так стыдно, когда мама нас застала врасплох. Мне хотелось исчезнуть.
Ему хотелось исчезнуть. В этот момент мне хочется того же.
- Тебе Джеймс рассказал об этом?
- Да.
- Мама в тот вечер долго говорила со мной. Но я был удивлен тем, что больше всего ее беспокоил вопрос, почему я с Брайаном, когда совершенно очевидно, что я влюблен в тебя.
Том гладит большим пальцем мою ладонь – он хочет, чтобы я перевернул ее, и мы взялись за руки. Ему нужно убедить себя, что все в порядке. Наверное, он подозревает, что я нахожусь на грани срыва и хочет удержать меня на случай, если я решу что-то вытворить. Он верит в то, что помогать мне – его обязанность, и я должен дать ему понять, что он ничем мне не обязан.
- Ты был счастлив с Брайаном?
- Какое-то время. Но он не был тобой. И не мог быть.
- Потому что он нормальный?
- Сэм, ты...
- Если ты скажешь, что я нормальный, то я открою дверь и выпрыгну.
- Мы с тобой уже говорили об этом. Сэм, ты не ненормальный. Ты одеваешься и ведешь себя не как все, но это не значит, что с тобой что-то не так. Для меня ты – нормальный.
Наверное, ты тоже чокнутый, - думаю я. Черт, да он точно сумасшедший, раз предпочел Брайану меня. Брайан - классный. Чем больше я думаю о нем, тем больше понимаю, что именно с таким парнем должен быть Том. Не со мной. Я... я не подхожу ему. У меня начинают дрожать руки.
- Что случилось?
- Я не могу соперничать с Брайаном.
- И не надо. Я люблю тебя. И, скорее всего, буду любить всю жизнь. Ничего не могу с этим поделать.
Он говорит об этом как о какой-то болезни.
- Ничего не можешь поделать с этим? - переспрашиваю я.
- Не могу. От любви к тебе у меня полностью снесло крышу. Я все люблю в тебе – абсолютно все. Ты знаешь это. Разве нет? Что мне сделать, чтобы ты поверил в мои чувства?
- Ничего. Ты ничего не должен делать. Совсем.
- Не ершись. - Том обнимает меня одной рукой.
Нужно сменить тему.
- Ты знаешь, где находится клиника?
- Ты сказал, на Хиллсайде.
- Да, там.
- Как ты думаешь, что он скажет, когда увидит меня?
- Ты собираешься идти со мной?
- А разве я не должен?
- Нет, это же не групповая терапия.
- Оу, - Том сжимает мое плечо. - Думаешь, он будет против?
- Нет. Скорее всего, он очень обрадуется.
- Ты не хочешь, чтобы я с ним встречался, да?
Я отвечаю на его вопрос молчанием. Том все равно читает мои мысли, так что должен догадаться, что я могу ему на это ответить. Для меня это слишком – сначала услышать о нем и Брайане, а потом дать ему услышать про себя на терапии. Я не готов к его присутствию при моем разговоре с врачом, но не хочу отказывать ему.
Рука Тома остается лежать на моем плече, и я делаю вывод, что он бросил попытки взяться со мной за руки и довольствовался обычным прикосновением. Его действия – пример того, как он ради меня всегда идет на уступки. Это кажется мне неправильным.
В моей душе поднимается буря, которая без предупреждения, без промедления, накрывает меня мощной волной чувств. Я начинаю незаметно расчесывать тыльную сторону правой ладони. Затем, понимая, что Том этого не видит, щиплю себя за руку – не так сильно, чтобы повредить кожу, но достаточно для того, чтобы оставить две красные отметины. Это помогло немного унять внутреннюю боль.
Том всю дорогу молчалив и мрачен, меня это тревожит. Может, он расстроен моим нежеланием взять его с собой на сеанс терапии? Его пальцы начинают поглаживать мой затылок. Интересно, он неосознанно это делает? Его прикосновения пронзают кожу словно маленькие электрические разряды, и мне приходится глубоко дышать, чтобы сохранять хоть какую-то ясность мыслей и не терять разум, переключаясь в режим автопилота. Я начинаю рассеянно расковыривать рану на колене. Том не сводит глаз с дороги, но хватает меня пальцами за ухо.
- Если ты будешь продолжать это делать, то, клянусь, я побрею тебя налысо или насильно накормлю ночью.
- Я... эм...
- Оставь оправдания для доктора Конли.
По одной этой фразе я понимаю, в каком расположении духа находится Том. Он расстроен, обижен и раздражен – и все это результат моих действий.
Спасетельный жилет, держащий на плову мое сердце начинает испаряться. И прямо перед тем, как пойти ко дну, мое сердце начинает болеть, так сильно, словно кто-то отрезал от него кусок и засунул мне его в глотку. Такое происходит, когда я перенервничаю - ком, застрявший в горле, начинает меня душить. И виноват сейчас в этом Том.
Он хочет, чтобы я изменился и приспособился к жизни, как это сделали другие, но я хочу адаптироваться к ней по-другому, согласно тому, что вижу в ней, а многого я видеть не хотел бы. Взять например то, что Том заезжает сейчас на стоянку Макдонольдса. От такой нездоровой пищи толстеют, даже от салатов. Зачем Том так со мной поступает? Это, должно быть, знак того, что на самом деле Том не любит меня. Я задаюсь вопросом, насколько глубока его любовь ко мне, и начинаю бояться, что может быть был прав с самого начала.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:48 #8 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 8 – Выхода нет
[/b]

Я хочу заказать еду, не выходя из машины, но Том настаивает, чтобы мы вошли и поели за столиком. Я ничего себе не беру, и к моему удивлению Том на это никак не реагирует.
Он выбирает роял гамбургеры, и я стою рядом с ним, наблюдая за его общением с принимающей заказ девушкой. Она улыбается ему, и он улыбается ей в ответ. Я чувствую, как в душе поднимается волна ревности.
- Пойду сяду за столик, - говорю я.
Том оборачивается, и по его горящим глазам я понимаю, что он все еще раздражен.
- Подожди, - хватает он меня за руку.
От его резкого тона на глазах выступают слезы, и я вздыхаю, потому что мне хочется зажмуриться и оказаться в своей комнате, с ножом и сигаретой.
Том не выпускает моей руки, наоборот, крепко держит. Большим пальцем он дразняще поглаживает тыльную сторону моей ладони, и от стыда и смущения я опускаю голову. Том интимничает со мной перед совершенно незнакомым человеком. Другой рукой он убирает мои волосы за уши. Я пытаюсь уклониться, но это лишь приводит к тому, что Том придвигается ближе, вторгаясь в мое личное пространство. Я ужасно боюсь, что он может меня поцеловать, поэтому морщусь и отворачиваю от него лицо.
- Не надо, - шепчу я.
Я продолжаю стоять с опущенной головой, потому что чувствую, как девушка сверлит меня взглядом. Мне представляется, что все вокруг вдруг перестали заниматься своими делами и уставились на держащихся за руки геев.
Девушка говорит Тому, что заказ готов, поэтому он выпускает мою руку и берет поднос. Мой разум настолько сбит с толку и перегружен откровениями дня, что я совершенно пал духом и буквально разваливаюсь на части. Не могу точно сказать, что чувствую в эти короткие несколько секунд после того, как Том перестает держать мою руку – на мгновение я ощущаю лишь пустоту, нет даже мыслей. Не могу понять, что со мной, но, придя в чувство, решаю, что сейчас самый правильный выход – снять перемалывающее меня изнутри напряжение.
Я поднимаю на Тома глаза, когда он хватает меня за руку и говорит:
- Не уходи в себя.
Мне нужно сбежать от него – необходимость дать выход чувствам медленно растекается по венам, вызывая ощущение ползущих под кожей гадливых мелких тварей. Я должен что-то сделать.
- Я пойду в уборную, - говорю я Тому с полуулыбкой.
- Я с тобой.
- Нет, садись и поешь. Я быстро.
Он боится, что в уборной я что-нибудь сделаю с собой. Страх написан на его лице.
- Я не причиню себе боли. Обещаю. - Том мне не верит. - Это общественный туалет. Успокойся.
- Если не вернешься через пять минут, то я приду за тобой. - Он отпускает мою руку.
Я иду в уборную зная, что солгал ему. Я собираюсь сделать себе больно. Мне бы очень хотелось, чтобы это желание не возникало у меня в общественных местах, но не в силах этого избежать. Не знаю, что побуждает меня обернуться – может быть, я почувствовал его взгляд – но дойдя до туалета, я поворачиваюсь и обнаруживаю Тома всего в нескольких шагах от себя.
- Ты чего? - спрашиваю я.
- Просто хотел удостовериться, что ты нормально добрался до туалета.
- Спасибо. А теперь ты собираешься помочь мне им воспользоваться?
Моя шутка его не развеселила.
- Ладно, пойду за столик.
Теперь я чувствую себя виноватым за свой сарказм. Я вхожу в уборную, но тут все как-то не так, неправильно. Мне хочется быть в своей комнате. Здесь я не могу себя поранить, а мне необходимо освобождение от пожирающих меня чувств. Я выхожу из туалета и несусь мимо столика Тома на улицу. Я бегу через парковочную стоянку, когда меня сзади обхватывают руки, заставляя остановиться.
- Отпусти меня, - пытаюсь я оттолкнуть Тома.
- Да что с тобой? Куда ты бежал?
- Мне нужно было на воздух.
- А мне ты об этом сказать не мог?
Я начинаю бороться с ним.
- У меня есть много всего, о чем я не могу тебе рассказать, так же как и у тебя! А теперь отпусти меня!
Том превосходит меня физической силой. Он приподнимает меня, обхватив за талию, и несет к машине, в то время как я извиваюсь в его руках. Он опускает меня рядом с пассажирской дверью и кричит:
- Садись!
Так наверное взрослые кричат на непослушных детей. Я открываю дверь, залезаю в машину и жду, когда он тоже сядет. Я чувствую себя загнанным в ловушку.
- Выпусти меня! - кричу я.
Я знаю, что Том не будет удерживать меня в машине силой. По правде говоря, все, что мне нужно сделать – открыть дверь и выйти, но я этого не хочу. Я хочу, чтобы Том остановил меня и снова стал моим героем. Если он остановит меня, то значит, хоть немного любит.
Он мягко поворачивает мое лицо к себе, заставляя посмотреть в глаза и спокойно спрашивает:
- Что случилось?
- Что случилось? Что, мать твою, ты имеешь в виду? Ты случился! И я ненавижу тебя! Зачем ты трогал меня так?
- Как?
- Ты держал меня за руку! Прилюдно!
- И? Я и раньше это делал.
- Но никогда – так! Наверное, при одном взгляде на нас все тут же понимали, что мы… что ты… что мы… - от злости я не могу подобрать слов. - Зачем ты это сделал?
- Я не думал об этом. Я взял тебя за руку, потому что хотел уверить, что все хорошо. Я видел, что ты думаешь, будто я недоволен тобой, но это совсем не так.
- Да, это так! - взрываюсь я. - Но ты не имеешь на это никакого права! - Я слышу стук собственного сердца, грудь сжимает словно тисками, мне тяжело дышать, но я продолжаю говорить: - Ты держал Брайана в секрете! Ты держал Исаака в секрете! Какие еще у тебя есть от меня секреты? И почему у меня их не может быть? Ты хочешь все знать обо мне! Ты хочешь быть частью моей жизни и участвовать во всем, что я делаю! Это нечестно. Я хочу встретиться с доктором Конли наедине. Хочу поговорить с ним о моих проблемах, и не хочу, чтобы ты сидел рядом, слышал все и понимал, какой я на самом деле чокнутый. Я пообещал тебе, что расскажу ему обо всем, и не солгал, по крайней мере, не в этом вопросе!
Я перестаю говорить, потому что не могу замедлить дыхания. Сердце пронзает острой болью и, схватившись за грудь, я стону. Том сжимает мое плечо.
- Ты в порядке? - спрашивает он.
Я смотрю на него, но тут же вынужден закрыть глаза – в груди так тесно, что от попыток сконцентрировать внимание на Томе мне становится только хуже. Когда я открываю глаза, то понимаю, что мы мчимся по дороге.
- Не гони, - тихо говорю я Тому и снова прикрываю ресницы, потому что так мне не приходится напрягаться. Машина останавливается, и, приоткрыв правый глаз, я вижу, что мы подъехали к отделению неотложной скорой помощи. Я в шоке распахиваю глаза. Том привез меня в больницу.
Том выходит из машины, обходит ее и берет меня на руки.
- Со мной все в порядке, - говорю я.
- Ничего подобного. Ты потерял сознание.
- Нет! Я просто полежал с закрытыми глазами. Вот и все.
Он бережно обнимает меня и несет в больницу. Я утыкаюсь лицом в его плечо – не хочу, чтобы меня видели. Том говорит кому-то, что у меня был оборок, ему задают несколько вопросов, но я в них не вслушиваюсь. Он начинает кричать, раздается резкий звонок и Том ведет меня за угол в какой-то кабинет.
- Том, со мной все хорошо, - шепчу я. - Просто отвези меня домой.
- Ты теряешь сознание уже не в первый раз.
Спорить с ним бесполезно. Он хочет знать, что со мной происходит. Том все решил, и мне остается только подчиняться. Я не горю желанием узнать, почему иногда как бы выпадаю из реальности, и мне в общем-то наплевать на учащенный пульс, грохочущее в груди сердце и то, что я теряю сознание. На самом деле я в какой-то степени даже благодарен за эти временные провалы, потому что, похоже, они случаются со мной, только когда мне невыносима какая-то ситуация, словно наоборот защищают меня от жизни. После стольких лет ощущения себя в ней чужаком приятно осознавать, что кто-то или что-то полностью на моей стороне и не пытается при этом осудить меня или изменить. Иногда я сам себе худший враг, но временами – когда теряю сознание – я сам себе лучший друг. Мои «отключки» – идеальный побег от действительности, потому что каждая из них приходит с неконтролируемыми спазмами боли и заканчивается абсолютным покоем и легкой внутренней дрожью, когда все нервы в теле успокаиваются.
- Можешь положить его там, - говорит кто-то.
Том опускает меня на кушетку и улыбается. Я начинаю истерично смеяться, и Том смотрит на меня так, словно я рехнулся.
- Что тут такого смешного? - спрашивает он.
Я перестаю хохотать, потому что понимаю – все это действительно совсем не смешно. Я нервно улыбаюсь ему и признаюсь:
- Кажется, я схожу с ума. - Только сумасшедший может так логично рассуждать о нервных срывах и быть за них благодарным. Я точно свихнулся.
- Ты не сумасшедший, - уверяет меня Том.
- Как ты можешь быть в этом уверен?
- Потому что я знаю тебя.
Я почти шепотом выдаю ему свой секрет, хотя еще не был готов рассказать ему о нем:
- Бывают такие дни, когда я почти балансирую на краю безумия и думаю: что произойдет, когда я не смогу отступить назад.
- Я буду рядом, - отвечает он. - Когда наступит такой день, я будут рядом с тобой и поймаю тебя, или вытащу тебя или пожертвую собой – сделаю все, что угодно, но спасу. - Он робко улыбается. - Так что видишь, ты не можешь сойти с ума. По крайней мере, пока я рядом, потому что я тебе этого не позволю.
- Ты не можешь остановить чье-то безумие, - сообщаю я ему.
- А кто тебе это сказал? - шутит Том.
Я смеюсь.
- Ты думаешь, что все можешь, да?
- Да, - усмехается он.
- Окей, тогда сделай так, чтобы этот кабинет исчез.
Усмешка сходит с его лица, и он выглядит грустным и побежденным. Я знаю, если бы он мог это сделать, то сделал.
- Ну хорошо, может и не все, - признает он.
- Ты и так достаточно делаешь, - говорю я.
- Видимо нет, раз мы сейчас тут.
Входит медсестра, и Том садится в изножье кровати. Женщина измеряет мне температуру и частоту пульса. У меня высокое давление и немного учащенный пульс, но температура нормальная. Медсестра задает мне кучу вопросов, а Том внимательно слушает мои ответы, поправляя, если я что-то говорю не так, и добавляя от себя то, чего я не могу заставить себя сказать – о моей анорексии и причинении себе физической боли. Не помню, из-за чего мы вообще заговорили о моих порезах. Наверное, медсестра спросила о моих синяках и ранках. Я замолчал, а Том ответил за меня. Я бывал уже в больницах раньше, но не помню, чтобы мне задавали столько вопросов о моей жизни. Затем я вспоминаю, что со мной всегда при этом находился кто-то из взрослых – вот они то и говорили, я же отвечал на самые просты вопросы, такие как: какое сегодня число? Но когда рядом со мной только Том, мне приходится отвечать и на непростые вопросы тоже, включая те, которые касаются истории моей болезни и любых имевшихся у меня заболеваниях.
Достаточно порывшись в истории моей болезни и душевных изъянах, медсестра повторно задает один из первых вопросов:
- Ты принимаешь сейчас какие-нибудь лекарства?
- Нет. Разве вы меня не спрашивали уже об этом?
- Спрашивала, но не думаю, что ты понял вопрос. Антидепрессанты – тоже лекарство.
Я совершенно ясно слышу скрытый за этими словами подтекст.
- Да, я прекрасно понял вопрос и ответ остается таким же – нет, я не принимаю никаких лекарств, включая антидепрессанты. Я даже не пью адвил, когда у меня болит голова.
- Есть ли какая-то причина, по которой тебя так пугают лекарства? Может быть, ты забыл упомянуть о какого-нибудь рода зависимости?
- Меня не пугают лекарства. И у меня никогда не было к ним привыкания. Я не собираюсь менять свой ответ, так что поехали дальше.
Она смотрит на Тома, а потом переводит взгляд на меня.
- Может, ты будешь чувствовать себя более раскованно, если он подождет за дверью?
- Нет, пусть сидит где сидит, но раз уж вы заговорили об этом, то я буду чувствовать себя более раскованно, если за дверью подождете вы.
Том кладет ладонь мне на ногу.
- Успокойся, Сэм. Она просто выполняет свою работу.
- Да она изводит меня, вот что она делает!
На самом деле я злюсь не на нее, а на ситуацию в целом. Ненавижу больницы. Доктор Конли сказал бы, что я просто переношу свою ярость на медсестру, но она играет на моих нервах и уже достала меня.
- Я не извожу тебя. Я просто хочу быть уверенной, что знаю всю историю твоей болезни. Есть очень важные вещи. Мне важно знать не только, что привело тебя сюда, но и то, какие таблетки ты сейчас принимаешь и то, нет ли у тебя аллергии на какое-нибудь лекарство. - Она пытается удержать на лице улыбку и говорить ровным тоном.
- Окей, я все вам рассказал! Да я вообще не должен здесь быть. Он просто испугался и привез меня сюда. Но со мной все в порядке!
- Твой друг правильно сделал, что привез тебя в больницу.
- Это вы так считаете.
Ей уже трудно сохранять натянутую улыбку.
- Доктор придет через несколько минут, - говорит она.
Том пересаживается ко мне поближе, как только медсестра выходит за дверь.
- Она просто хочет помочь тебе.
- Она считает, что мне нужно пить лекарства.
Он молчит.
- Том?
Он медленно поднимает на меня глаза, и я вижу в них ответ.
- Ты тоже так считаешь, да? Ты думаешь, что я сумасшедший.
- Пить таблетки – не значит быть сумасшедшим. А если это так, тогда мой отец тоже психически болен, потому что каждый день глотает их горстями.
- Зачем?
- Он не говорит об Исааке, но это не значит, что он никогда не думает о нем.
Мне совершенно нечего на это сказать. Если я буду продолжать настаивать на том, что приемом антидепрессантов признаю себя сумасшедшим, то получится, что я назову его отца ненормальным, а это абсолютно точно не так.
- Что он принимает?
- Антидепрессанты, еще какие-то корректоры настроения, не знаю, как они там действуют, но одни помогают регулировать настроение в течение дня, ну или как-то так, а другие он пьет, чтобы нормально спать.
- Ничего себе. Немало.
- Да уж. Но разве ты считаешь его сумасшедшим?
- Это другой случай.
- Почему?
- Доктор Конли сказал бы, что в жизни твоего отца произошло трагическое событие, сказавшееся на его способности адекватно выражать свои эмоции, в моей же жизни ничего подобного не было. Чувства твоего отца были травмированы, а мои были такими с самого начала.
- Доктор Конли не считает тебя сумасшедшим.
- Ему платят за то, чтобы он говорил, что я не безнадежен.
- Нет, ему платят за то, чтобы он решал, справишься ты со своими проблемами сам или тебе нужно принудительное лечение. И раз ты сейчас со мной рядом, то можно сделать вывод, что он считает тебя нормальным.
- Он меня уже засовывал в клинику, - напоминаю я.
- Она не была психиотрической лечебницей, это разные вещи.
- Ты о психушке?
- Не называй ее так.
- Почему нет? Она станет моим домом, когда доктор Конли узнает о порезах на моих ногах.
- Он поймет. Я нашел в школьной библиотеке информацию о членовредительстве. Ты не одинок. И не сумасшедший. Твои действия лишь говорят о том, что ты пока еще не нашел более разумный и безопасный способ выражения своих чувств. Но я знаю, ты найдешь его, и с тобой все будет хорошо. И я уверен, доктор Конли не отправит тебя в псих-больницу только из-за того, что ты изредка режешь себя.
- Нельзя быть в этом уверенным.
- Не отправит, особенно после того, как увидит нас вместе, и после того, когда я скажу ему, что ты больше не будешь причинять себе вред.
Том игнорирует очевидные вещи, и я поднимаю палец и показываю на свою пораненную щеку.
- А что ты скажешь ему, если он спросит об этом?
- Что ты упал.
- Но я не просто упал. Я специально упал.
- Ну... - Том делает глубокий вдох - ... мы расскажем ему о том, что ты сделал, и о твоих мыслях, которые это спровоцировали. Психотерапевты ведь любят все это дерьмо, да?
Я закатываю глаза.
- Да, они это любят.
- Ну вот и дай доктору Конли то, что ему нужно.
Том убеждает меня в своей правоте. Доктор Конли действительно любит повторять, что ждет от меня честности и что никогда меня не осудит. Значит, если я расскажу ему о своем секрете, а он отправит меня в психушку, то таким образом осудит меня, наказав за искренность. Поразмышляв над этим еще немного, я соглашаюсь с Томом:
- Я поговорю с ним, правда, благодаря тебе – не сегодня.
- Знаю, но ты расскажешь ему обо всем при вашей следующей встрече.
- Кстати о докторах, где, черт возьми, врач?
- Уверен, он сейчас придет. Твой осмотр явно не является его приоритетной задачей.
- Отличный способ повысить мне самооценку.
Том хлопает меня по ноге, и как по сигналу заходит доктор.
- Постарайтесь вести себя не так грубо с моим пациентом, - шутит он.
Он представляется доктором Каннингемом, задает мне несколько вопросов и прослушивает дыхание. Потом он уходит, и медсестра приносит мне больничную рубашку и просит переодеться. Том задергивает шторку и предлагает мне с этим помочь, но я не позволяю ему. Хотя, наверное, все же стоило ему разрешить меня раздеть, потому что он не отрывает от меня похотливого взгляда. Я улыбаюсь, и он спрашивает:
- Чему ты улыбаешься?
- Тому, что ты у тебя почти текут слюни, хотя мы оба знаем, что у меня не на что смотреть.
На секунду его лицо каменеет, потом он расслабляется и говорит:
- Давай ты сядешь ко мне на колени, и я расскажу тебе историю.
- Э?
- Я говорю, садись ко мне на колени, и я тебе кое-что расскажу.
- О, так ты стал старым развратником?
Он усмехается.
- Иди ко мне.
- Что если кто-то войдет?
- Я быстро, обещаю.
- Девушке ты бы тоже такое сказал?
Он не сразу понимает шутку, а когда до него доходит – хохочет.
- При твоем самочувствии ты все еще в состоянии острить?
- Я тебе уже сказал, что со мной все в порядке.
- Окей, иди ко мне.
Я сажусь Тому на колени, лицом к нему, и закидываю ноги на кушетку. Том убирает волосы с моего лица, заправляя их за уши. Он целует меня сначала в висок, потом в ухо и шепчет:
- Я тебя люблю.
Мы сидим так несколько минут.
- Ладно, вставай, - наконец, говорит Том, - пока я не начал тебя лапать.
- Фу. - Я сползаю с его коленей и ложусь на кушетку.
- Признайся, ты этого хочешь.
- Конечно, меня же так заводит мысль о том, чтобы быть облапанным в больнице.
- Спасибо за сарказм, - подмигивает мне Том. - А некоторых это, и правда, заводит.
- Что ж, я не вхожу в их число.
- Сначала попробуй, а потом говори, - усмехается он.
- Оу, так ты уже пробовал?
- Ну... - его ладонь начинает медленно скользить вверх по моей обнаженной ноге. Когда он достигает края рубашки, я лягаю его. - Оу. Я не собирался трогать тебя там.
Шторка отодвигается и ко мне бросается мама.
- Милый, как ты? Что случилось в этот раз? Ты в порядке?
- Со мной все хорошо, мам. Тебе не надо было приезжать.
- Не глупи, ты в отделении неотложки, конечно, я должна была приехать. Медсестра сказала, им нужно разрешение на то, чтобы провести медицинские тесты.
Вот она – правда: им просто нужно ее разрешение. Маму вынудили приехать. Мне становится жаль ее.
- Прости, что испортил твой день.
- Ничего ты не испортил. - Ее ответ неубедителен для меня, потому что я точно знаю, что все время все порчу. - Так что произошло? Ты потерял сознание и упал, ударившись лицом?
- Нет.
- Тогда что у тебя с лицом? Ты опять упал с лестницы?
- Нет.
- Он упал на пробежке, а потерял сознание у меня в машине, - говорит Том.
- О, слава богу, ты был с ним.
Я закатываю глаза на то, как искренно звучат ее слова. На секунду я даже поверил, что небезразличен ей. В больнице, похоже, раскрываются ее самые лучшие стороны. Она становится какой-то заботливой.
Мама садится на кушетку и берет меня за руку. Я знаю, что это все чистая показуха, но все равно сжимаю ее ладонь.
В кабинет заходит доктор Каннингем. Он говорит маме, что судя по истории моей болезни и описанию случившегося, у меня был приступ паники, но так как он сопровождался обмороком, необходимо сделать дополнительные анализы.
Первым делом нужно взять кровь. Этим я наслаждаюсь, потому что имею возможность наблюдать, как шприц заполняется моей кровью. Мне бы хотелось чувствовать боль, но я почти ничего не ощущаю. В конце концов, это довольно быстрое действие. Дальнейшее обследование отличается от того осмотра, который мне делала мама Тома, и намного хуже его. Я дохожу до того, что жажду снова отключиться, чтобы мне не нужно было терпеть все это. Врач говорит, что оставит меня в больнице, чтобы утром провести другие тесты. Мама вскоре уходит, но Том остается со мной до перевода в палату.
Он просит и умоляет, чтобы ему разрешили остаться на ночь, но они все равно отправляют его домой. Том обещает вернуться утром, как только станут пускать посетителей. Я поражен тем, насколько по-разному ведут себя Том и моя мама. Том готов пропустить тренировку и часть игры, чтобы побыть со мной, а моя собственная мама не хочет взять один дурацкий выходной, обещая зайти после работы.
Я дохожу до палаты совершенно обессилевший, но все равно продолжаю думать о Томе. Какое-то время я привыкаю к ритмичному похрапыванию соседа по палате и вспоминаю события дня. Мысль о Брайане и Томе злит меня, но потом я вспоминаю, каким заботливым и любящим Том был после Макдональдса. Я сказал ему, что ненавижу его, и сказал это на полном серьезе, но я не могу испытывать к нему ненависть долго, потому что он всегда рядом, когда так мне нужен – так было всегда.
Мне трудно разобраться в своих чувствах, и я осторожно подцепляю пластырь, прикрепляющий к пораненной щеке марлевую прокладку. Я расковыриваю рану, пока пальцы не увлажняются кровью, а потом прижимаю к щеке ладонь так крепко, что чувствую под кожей жесткость зубов. Щека горит от сильной боли, и мне становится легче. Я снова закрываю рану марлей и вытираю волосами окровавленную руку.
Когда щеку перестает жечь, я начинаю тихо всхлипывать, потому что знаю – Том будет разочарован мной. Он верит в то, что мне можно помочь, но я то знаю – надежды на мое излечение нет.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:49 - 22 Апр 2016 10:41 #9 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 9 – Все могло быть гораздо хуже
[/b]

Мне хочется еще немного полежать с закрытыми глазами, но веки открываются сами собой, и я обвожу взглядом комнату. Я приказываю глазам закрыться, чтобы я мог хотя бы притвориться, что нахожусь не здесь, а где-то еще, но они отказывают мне даже в этой маленькой слабости. На самом деле, я сам виноват в этом, потому что намеренно мучаю себя. Я властен над своими глазами и мог бы крепко зажмурить их, а вместо этого заставляю себя разглядывать больничную палату. Я смотрю на маркерную доску с именем медсестры и номером кровати, и мое сердце переполняется каким-то странным чувством тоски – так воздушный шар раздувается от слишком большого количество воздуха. Такое чувство не возможно облегчить слезами и от него невозможно избавиться при помощи ожогов или порезов. Эта тоска не болезненна и не связанна ни с чем особенным, но она пожирает меня изнутри. Я чувствую ее в своих костях, словно она всегда была там, ощущаю, как она несется по венам, будто в поисках новых мест, где можно осесть. Она поглощает меня, и я оцепенело лежу на больничной кровати, парализованный невидимым врагом и совершенно беспомощный под его натиском.
Я смотрю на привинченный в углу комнаты телевизор и думаю о том, как мы смотрели с Томом фильмы, но это лишь приводит к тому, что теплые воспоминания об этом трансформируются сейчас в почти отталкивающие. Счастливые мгновения, за которые я пытаюсь уцепиться, ускользают от меня. Они не исчезают, нет – просто отдаляются, маня ложной надеждой, что я могу поймать их, если только постараюсь. Я не пытаюсь сделать себя счастливым, я пытаюсь не быть таким подавленным – не хочу, чтобы Том подумал, что я настолько слаб, что не в состоянии выдержать и одной дурацкой ночи в больнице.
Я вспоминаю тот момент, когда Том поцеловал меня. Это воспоминание еще живо и ярко, и я почти вижу радость на лице Тома, и знаю, что наслаждался этим мгновением ничуть не меньше его, а может и больше. Но моя тоска не дает мне почувствовать весь восторг этого момента. Я гоняюсь за воспоминаниями, словно кролик в колесе за висящей перед его носом морковкой. То что я делаю, или, по крайней мере, пытаюсь делать – бесполезно, поэтому я сдаюсь тоске.
Пролежав в кровати около часа, я вдруг понимаю, что с какой стороны на мою жизнь не взгляни – у меня нет причины быть счастливым. На самом деле, я никому не нужен. Я совершенно один в этом мире. Родился один и умру один. Кто меня вообще может полюбить? Я больше чем жалок, некрасив, а уж если к этому прибавить еще и мою ущербность и другие изъяны… Я испорчен, и не могу отрицать того, что у меня отстойная жизнь.
Мне приходит мысль, что я словно в дуло пистолета таращусь в глаза тоски, как вдруг словно ангел появляется Том. Он стоит в изножье кровати, освещенный пробивающимися сквозь шторы лучами солнца, и может одной своей улыбкой проделать дырку в моем переполненном тяжестью сердце, освободив меня от этого жуткого чувства, дав ему вытечь.
- Тебя как пустили ко мне так рано? - спрашиваю я.
- Мне тут кое-кто помог, - отвечает он.
Том подмигивает мне, затем кивает на кого-то за шторкой, разделяющей палату на две половины. Я предполагаю, что он показывает на моего соседа, которого я еще не видел, но понимаю, что ошибся, когда вижу, как из-за шторы выходят его отец с матерью. Его мама подходит ко мне, обнимает меня и говорит:
- Мы так волновались за тебя вчера вечером. Я должна была убедиться, что с тобой все в порядке.
Отец Тома удивляет меня, обнимая вслед за мамой.
- Надеюсь, тебе уже лучше, - говорит он.
- Намного лучше, - отвечаю я.
Мама Тома сначала спрашивает, что случилось с моим лицом, а затем говорит, что мне нужно поменять марлю, потому что та пропиталась кровью. Том одаривает меня странным взглядом. Интересно, о чем он думает сейчас, ведь он же знает, что рана перестала кровоточить еще до того, как мы приехали в больницу. Его мама разражается гневной тирадой в адрес медсестер и уходит за кем-то, кто мог бы обработать мою рану и заменить марлю.
Она возвращается несколько минут спустя с женщиной по имени Лиз. Та бросает взгляд на мою повязку и закатывает глаза. Могу точно сказать, что ей так же сильно «хочется» находиться здесь, как и мне. Лиз уходит за пластырем и марлей, потом меняет мне повязку. Перед уходом она строго предупреждает меня:
- Больше не колупай рану. Дай ей зажить.
Мне очень хочется спросить ее, как она догадалась, что я это сделал сам, но я слишком занят оценкой реакции Тома – на его лице легкая улыбка, но глаза выдают разочарование. Я опускаю голову и молюсь о том, чтобы они все ушли. Через несколько минут родители Тома идут на работу, и в палате остаемся только мы и безымянный незнакомец на другой постели.
Том стоит у моей кровати и молча размышляет о чем-то. Я смотрю на него, но долго не выдерживаю:
- Давай, говори, - требую я.
- Почему ты не можешь и ночи прожить, не причинив себе вреда?
- Я пытался не делать этого. - Я не уверен, что ему стоит рассказывать о том, как одиноко мне было, как много чувств меня переполняло, как я был растерян и зол, лежа в чужой кровати, преследуемый мыслями о нем.
- Но что?
- Я был тут и… - мой голос обрывается. - Я не знаю.
- Тебе было невыносимо здесь находиться.
Я опускаю взгляд на белое покрывало на своей кровати и не поднимаю глаз, пока не чувствую, как Том убирает волосы с моего лица, заправляя их за левое ухо.
- Это я виноват. Я должен был остаться с тобой.
- Они не разрешили тебя.
- Я должен был настоять. Должен был сказать, кто моя мама, и потребовать разрешения провести ночь с тобой.
- Твоя мама не начальник отдела персонала, она просто врач и арендует кабинет в медицинском здании, соединенном с больницей.
- Иногда она работает тут.
Я знаю, что он не прекратит этот разговор, поэтому решаю сделать это за него.
- Том, все нормально. Я знаю, что ты не мог остаться, и знаю, что ты хотел. Ты ни в чем не виноват.
Он целует меня в лоб и говорит:
- Мне бы очень хотелось всегда быть рядом с тобой.
Я вздыхаю.
- Не начинай утро со слащавых сентиментальностей. Ты всегда рядом, когда нужен мне, и это самое главное.
- Я нужен был тебе вчера, и где я был? Я лежал дома и не мог заснуть. Каждый раз закрывая глаза я думал о тебе. Я знал, что должен был быть рядом с тобой.
- Том…
Он замолкает и начинает перебирать мои волосы. Потом опускает голову.
- Прости меня.
И снова целует меня в лоб.
- Почему бы тебе не поцеловать чуть-чуть пониже, - дразню его я.
Он чмокает меня и отстраняется, но я хватаю его за руки и снова притягиваю к себе. Из-за капельницы левой руке неудобно, но я хочу касаться губ Тома своими. Я открываю рот и обвожу губы Тома языком. Он отодвигается, напоминая мне:
- Мы в больнице.
- Я знаю. - Я крепко держу его за затылок и пытаюсь поцеловать по-настоящему.
- Не думаю, что твой сосед хочет услышать, как мы тут милуемся, - шепчет он.
- Нет, хочу, - раздается незнакомый голос.
Том смеется, а я заливаюсь краской. Я думал, мой сосед еще спит. Я выпускаю Тома, и он идет отодвинуть шторку. Мой сосед сидит на своей кровати и смотря на нас. Похоже, он одного возраста с нами. Подстрижен так, что видно только пару миллиметров светлых волос на голове. У него зеленые глаза и длинный шрам на лице – от левого уха до нижней губы.
- Привет, - здоровается с ним Том.
Парень протягивает ему руку.
- Ричи.
- Том. - Он пожимает его руку.
- Я так понимаю, ты гей, - заявляет Ричи.
У Тома вырывается нервный смешок.
- Угу, - говорит он.
Я не вижу лица Тома, но, должно быть, у него несчастный вид, потому что Ричи вдруг выдает:
- Классно!
- О… а ты?..
Ричи обрывает Тома:
- Я… эм… я другой. - Он улыбается, затем кивает в мою сторону. - А как зовут того красавчика?
Том выпускает ладонь Ричи, подходит ко мне и кладет руку мне на плечо.
- Это мой лучший друг Сэм.
Ричи махает мне.
- Приятно познакомиться с тобой, Сэм. Я так понимаю, ты тоже гей.
Я молчу, и Ричи переводит взгляд на Тома.
- Так, он твой лучший друг или твой парень? Или он лучший друг с привилегиями?
Том обвивает меня рукой.
- Сэм мой… - он прочищает горло - … мой парень.
- В первый раз говоришь это кому-то, да?
Том не отвечает.
- Я тоже нервничал, когда говорил с родителями о своей первой девушке. Конечно, я был девушкой, и она была девушкой, но…
- Ты девушка? - недоверчиво спрашиваю я.
Ричи смотрит на меня, как напуганная лань, а потом вперивает взгляд в пол.
- Эм… я родился девушкой…
- Так ты лесбиянка? - прерываю я его, или ее.
- Нет. Я не лесбиянка. Я же парень.
- Но ты только что сказал…
Ричи поднимает на меня глаза.
- Я сказал, что родился девушкой. Но посмотри на меня. Разве я похож на девушку?
Я нахожусь в полном замешательстве. Смотрю на парня – по крайней мере, думаю, что смотрю на парня – но вдруг начинаю замечать женские черты.
- Так ты изменил пол? - спрашивает Том.
- А? О, да.
- И как давно ты парень?
- Уже три года.
Том кажется заинтригованным.
- Сколько тебе лет?
- Семнадцать.
- И родители позволили тебе это сделать? - спрашивает Том.
- Я сказал им, что хочу быть парнем, как только начал нормально говорить, но они не слушали меня, пока я не попытался убить себя в тринадцать лет. Думаю, они решили, что лучше уж пусть я буду живым полудурком, чем не буду жить вообще.
Первая возникшая у меня мысль – врач засунул меня в палату для психов, но никто мне об этом не сказал. К счастью, я не выбалтываю ее вслух, зато ляпаю следующую:
- Ты об этом рассказываешь всем первым встречным?
Ричи переводит взгляд с Тома на меня.
- Нет.
- Тогда зачем ты это рассказываешь нам?
- Я раньше никогда не встречал двух открытых геев. Если вы можете открыться другим, то я тоже могу это сделать.
- Мы не открытые геи, - быстро поправляю его я.
Он кажется растерянным.
- Но вы тут целовались при незапертой двери, когда я был рядом с вами, и казалось, вас это нисколько не волнует.
- Но это не значит, что мы готовы выставлять наши отношения на обозрение всему миру.
- О, - задумывается Ричи.
- Так что ты здесь делаешь? - спрашиваю я.
Я ожидаю, что Ричи скажет, что ему нужны какие-нибудь медицинские тесты, но получаю совершенно другой ответ.
- Моя новая девушка узнала, что на самом деле я тоже девушка, и пырнула меня ножом.
- А кто ей об этом рассказал? - спрашивает Том.
Какое, черт возьми, ему до этого дело?
- Моя бывшая подружка. Очень жесткая лесбиянка. Мне пришлось расстаться с ней, потому что она хотела, чтобы я был девушкой, но я же не девушка!
Я чувствую, что начинаю тормозить, потому что не могу осмыслить сказанного Ричи. Я запутался во всех его девушках – не девушках. У Ричи, должно быть, проблемы с психикой, другого объяснения у меня нет. За свою жизнь я тоже много кем хотел быть, но никогда даже не рассматривал возможности стать девушкой. Я был рожден парнем и собираюсь довольствоваться своей унылой пацанской жизнью, а потом умереть.
- Но ты девушка, - говорю я.
- Я тот, кем я себя назову, - отвечает он.
- И кто же ты этим утром? - спрашивает Лиз, заходя в палату.
- Парень, загнанный в ловушку девчачьего тела и…
- И как ты только придумываешь все эти истории, Мэтью.
- Слишком много свободного времени и телевидения.
Смеясь, она протягивает ему маленькую чашку с каким-то лекарством и наливает в нее воды. Он выпивает лекарство и возвращает ей чашку. Лиз треплет его по голове и говорит:
- Жаль, у моего сына нет ни капли твоего воображения.
- Жаль, что я не ваш сын, - отвечает он.
Лиз ничего не говорит на это. Она поворачивается, бросает на меня взгляд и уходит.
Том заговаривает первым:
- Значит, Мэтью, да?
Мэтью смеется.
- Это не смешно! Зачем ты сказал, что изменил пол, если это не так?
- Потому что не мог сказать, что я гей, когда вы уже геи.
- Так ты гей?
- Нет.
- Тогда зачем?..
- Затем что нет ничего интересного в том, что мне семнадцать лет, и я всю свою жизнь нахожусь на патронатном воспитании .
- Это хоть правда?
- Может быть, - подмигивает Мэтью.
- По тебе плачет психушка, - громко говорю я. Слова просто срываются с языка.
Том с Мэтью оба смотрят на меня, и Мэтью тут же меняет манеру поведения.
- Да, но я, по крайней мере, не причиняю себе боль намеренно.
- Нет, ты только подслушиваешь разговоры других, а потом выдумываешь о себе небылицы, потом что на самом деле у тебя отстойная жизнь.
- У тебя жизнь, должно быть, ни черта не лучше моей, если приходится до крови расколупывать раны, чтобы стало хоть немного легче. И я знаю, что когда кровь перестает течь, ты чувствуешь себя так же дерьмово, как и раньше.
Он говорит с уверенностью человека, отлично понимающего, что движет тобой, когда ты пытаешься облегчить душевные страдания таким способом. Он понимает, что какую бы сильную боль ты себе не причинял, ее никогда не бывает достаточно, чтобы освободить тебя от настоящей проблемы. Физической болью ты приглушаешь боль от душевных ран, но это не помогает их исцелить. Настоящая проблема змеиным ядом течет по венам. Как яд высасывают из ранки, так же и ты пытаешься очиститься от него, пуская себе кровь. Только никогда не удается избавиться от него полностью. На несколько минут тебе становится легче, потому что кажется, что все получилось, а потом ты понимаешь, что яд еще остался внутри, а ты уже слишком слаб для продолжения борьбы. Поэтому ты просто сдаешься, пытаешься принять этот яд и стать с ним одним целым – это приносит небольшое облегчение.
Выражение лица Мэтью смягчается, он переворачивает руку, и я вижу на внутренней ее стороне тонкие коричневатые линии.
- Я знаю о ранах, которые не заживают до конца, - признает он. Мэтью показывает на шрам на запястье, потом чешет его. - Этот я нечаянно получил, - говорит он. - Это произошло, когда они в последний раз забирали меня у матери. Мне было восемь, и я дрался с пришедшим за мной мужчиной, зная, что меня дальше ждет. Я до крови расцарапал запястье о дверь. А потом я не так уж и скучал по матери. - Он вздыхает. - В первый раз это вышло случайно, но… - он ведет пальцем вверх по руке - … с тех пор… в общем, ты сам знаешь.
Том переводит на меня взгляд, и я знаю, о чем он думает: «Почему они поместили вас в одну палату?»
- Так ты… эм… сам сделал это со своим лицом? - спрашиваю я.
- Нет, это подарок от одного человека.
- Оу.
Его пальцы продолжают скользить по руке.
- Я больше не режу себя. В прошлом году завязал с этим. Но шрамы останутся навсегда. Должно быть, порезы были слишком глубокими.
Мэтью смеется, и от его смеха мне хочется поморщиться, потому что он сильно напоминает мой собственный.
- Почему ты смеешься?
- Мой психотерапевт считает, что эти шрамы очень символичны – они напоминают мне о том времени, когда моя жизнь была слишком сложна, а я был слишком маленький, чтобы справляться со своими проблемами. Он говорит, что каждый из этих шрамом – это крик о помощи. Я не рассматриваю их так. Для меня они – отголосок маминой болезни. Она причиняла мне боль, и когда меня от нее избавили, я сам начал причинять себе боль, ведь кто-то должен был это делать. Боль напоминала мне о доме, а где бы я не был, я всегда мечтал вернуться домой. Я резал себя и чувствовал себя в согласии с миром. Словно ничто другое, ранящее мою душу, не имело значения – я сам был властен над своей болью.
Я знаю, что он говорит правду, потому что вижу в его глазах выражение, которое иногда замечаю в своих глазах, глядя в зеркало. Он вредил себе по причинам, отличным от моих, но результат был одинаковым. Он хотел иметь власть над своими чувствами и каким-то образом контролировать эмоции – так же, как и я.
Он снова переворачивает руку.
- Мне этого больше не нужно. У меня теперь есть Джэклин.
- Кто это? - спрашиваю я.
- Моя сестра.
- А сколько ей лет?
- Один год.
- О. Твоя мама родила еще одного ребенка?
Мэтью хрипло и неприятно смеется, затем замолкает и смотрит на меня.
- Джэки – мой хомячок. Психотерапевт посоветовал моей бывшей патронатной матери купить мне домашнего питомца, чтобы когда я съеду от нее, мне не было одиноко. Думаю, он понимал, что она тоже меня не оставит у себя. Они никогда не хотят оставлять меня надолго, но это ничего, ведь у меня теперь есть Джэки, и она меня не бросит. Она – единственная семья, которая мне нужна. - Он опускает взгляд в пол. - Через три месяца мне исполнится восемнадцать, и мы останемся с ней вдвоем.
Это ужасно. Хоть я и чувствую большую часть времени, что никому не нужен, но, по крайней мере, у меня есть семья, которая иногда проявляет признаки заботы обо мне. У Мэтью есть хомячок. Он никому не нужен. Никто о нем не заботится. Никто не скучает по нему. Он в прямом смысле слова в этом мире совершенно один. Теперь я понимаю, почему он сочиняет истории про свою жизнь, и удивляюсь, как он вообще еще может улыбаться и смеяться.
- Как только меня выпишут, я должен буду переехать в новый дом. Мне сказали, что Джэки уже там. Она, наверное, волнуется за меня, потому что мы не виделись несколько дней. - Мэтью встает. - Хотите увидеть остальные шрамы? - Он не ждет нашего ответа и задирает свою больничную рубашку. Увидев его красные плавки, я улыбаюсь. Я скольжу взглядом вверх по его телу вслед за рубашкой, чувствуя как меня буквально потрясывает от возбуждения, но тут вижу под его грудью слова – МАМИН СЫНОК – видимо, выжженные сигаретой, и под правым соском марлевую повязку. - Меня пырнул один из братьев из патронатной семьи, когда я сказал ему, что я приставал к младшему братишке. - Мэтью, усмехнувшись, выпускает из рук рубашку. - Откуда мне, черт возьми, было знать, что его изнасиловал отец? А даже если и так, то это же не повод для того, чтобы меня зарезать. Подумаешь, он не единственный в этом мире, кто попал в руки к педофилу. Я одиннадцать лет считал, что если меня не лапают, то это значит, что меня не любят.
Он опускает голову и несколько секунд смотрит в пол, а потом поднимает на нас взгляд и снова улыбается.
- Я не сам прижигал себя сигаретой. Это сделала мама. Я тогда сказал в детдоме, что это дело рук ее парня, но это не так. Он меня только держал. Вы, наверное, хотите, чтобы я заткнулся? Я слишком много болтаю. Я всегда много говорю. - Он садится на кровать и затихает. Что даже пугает.
Том смотрит на меня, приподняв бровь. Теперь я уверен, что нахожусь в палате для психов, потому что Мэтью очень странно себя ведет. Какое бы лекарство он там не выпил, оно, кажется, начало действовать.
Том обрывает неловкое молчание:
- Ты не много говоришь.
- Я знаю, что много болтаю. Мне не удаются разговоры, когда я никем не притворяюсь. Я веду себя более естественно, когда пытаюсь быть кем-то другим. Но мне надо быть самим собой как можно чаще. Это вроде домашней работы, заданной мне психотерапевтом. Так же мне нужно попытаться подружиться с кем-нибудь помимо Джэки. - Он снова встает. - А теперь извините, но мне нужно в ванную.
Его слова заставляет меня улыбнуться в глубине души. Он несколько мгновений казался почти нормальным, но быстро смазал это впечатление, вывалив подробности о своей жизни, которыми, по моему мнению, неуместно было делиться с чужими людьми. Но он не смог удержаться.
Мэтью идет в ванную и закрывает за собой дверь. Я хлопаю Тома по руке и шепчу:
- Том, скажи мне правду – это палата для психов?
- Нет, - улыбается он.
- Ты уверен?
- Уверен.
- Мэтью кажется немного…
- Беспокойным? - закончивает за меня Том.
- Да. Я тоже так себя веду?
- Нет.
Я знаю, что Том лжет, но не собираюсь на него давить.
- Мне его так жаль.
- Мне тоже.
Мэтью возвращается из ванной, вытирая глаза. Он садится на свою кровать и деланно улыбается. Все его тело говорит о том, что эта улыбка фальшива – он сидит, ссутулившись и опустив голову, будто кланяясь, и в его взгляде отражается безнадежность.
- Я знаю, что вы говорили обо мне, - заявляет он. - Вы, наверное, подумали, что я сумасшедший.
- Я не могу назвать кого-либо сумасшедшим, - говорю я.
Мы смотрим друг на друга, пока в палату не входит худой мужчина с кожей желтоватого оттенка и короткими черными волосами.
- Привет, Мэт, как дела?
- Жаловаться не на что.
- Это хорошо. Я слышал, вчера был плохой день?
Мэт неловко ерзает.
- Да.
- Что случилось?
- Я… эм… - Мэт смотрит прямо мне в глаза. - Я расскажу вам позже.
Такое ощущение, что он сказал это мне.
- Хорошо. Я сюда по делу зашел. - Мужчина глядит на планшет в руке, а потом на меня. - Мне нужно забрать тебя, чтобы сделать тесты. Ты можешь идти?
- Да.
Он подходит ко мне и проверяет капельницу.
- Ладно, в коридоре есть каталка. - Мужчина переводит взгляд на Тома. - Он вернется где-то через час.
- Окей, - кивает Том.
Не знаю, отчего меня вдруг начинает мутить – то ли оттого, что меня везут на каталке, то ли оттого, что мне пришлось расстаться с Томом.
- Как тебе твой сосед? - спрашивает мужчина, когда мы спускаемся в лифте.
- Он нормальный, - лгу я, - но много говорит.
- Только когда сильно нервничает.
- О.
Мужчина закатывает мою каталку в кабинет с какой-то большой машиной. Он говорит, что сейчас сюда придет медсестра и уходит, оставляя меня в одиночестве. Меня тут же охватывает возвратившаяся тоска, отпустившая меня с приходом Тома. Я чувствую себя параноиком – мне кажется, что все, включая Тома, лгут мне. Они все считают меня сумасшедшим. Даже Мэтью смотрит на меня так, словно я такой же, как он, но это не так. Я не могу быть таким же.
Сердцебиение учащается, и по тому, как тесно становится в груди, я понимаю: что бы там со мной было не так – это происходит снова. Я закрываю глаза. Кто-то касается моей руки. Рядом со мной стоит медсестра, ее губы медленно двигаются:
- Ты в порядке?
Я могу только отрицательно помотать головой – «нет», потом снова закрываю глаза и стараюсь дышать помедленнее. Женщина продолжает говорить со мной, и я изо всех сил пытаюсь что-то ей отвечать, пока тяжесть, сковавшая грудь, не отпускает меня и мне не становится легче. Открыв глаза, я понимаю, что женщина в кабинете не одна, рядом с ней еще несколько медсестер и доктор Каннингем. Он просит меня описать свои ощущения, записывает то, что я говорю, и задает вопросы медсестре.
Доктор отменяет мои тесты, и меня отвозят в палату. Там я вижу, что Мэтью не один, а с мужчиной и женщиной. Он говорит с ними, и его глаза блестят. Я замечаю, что шторка задернута, чтобы отделить одну часть палаты от другой. Медбрат перекладывает меня с каталки на кровать, пока Том стоит рядом и смотрит на меня, а потом уходит, не сказав нам ни слова.
Том садится на стул рядом с моей кроватью, и я шепчу:
- Кто пришел к Мэтью?
- Его новые патронатные родители, - отвечает он. - Как тесты?
- Мне не делали их.
- Почему?
- Мне опять стало плохо, - говорю я, не смея поднять на него глаз.
- О. - Том откидывается на спинку стула. - Чарли заходил.
Том сказал это так, словно это какая-то ерунда.
- Правда?
- Да. У него был перерыв между занятиями, и он хотел посмотреть, как ты тут. Сказал, что вернется вечером.
Меня охватывает удивление, и на короткий момент я думаю, что может быть, только может быть, мой брат волнуется за меня. Потом я вспоминаю, что он никогда обо мне не беспокоился, но зачем же он тогда приходил? Минуту спустя мне становится стыдно за свою неблагодарность – меня заходил проведать брат, а я так реагирую, и я злюсь на себя за то, что думаю о людях только плохое. Мэтью, наверное, все что угодно отдал бы за то, чтобы оказаться на моем месте. Ему было бы все равно, что семья на самом деле не любит его. Ему было бы все равно, что семья не обращает на него внимания. Ему было бы все равно, что он чужак в своем собственном доме. Ему было бы все равно, что все считают его неудачником. Ему было бы важно только одно – что у него есть семья и место, которое можно назвать своим домом. У меня есть и то и другое, и мне бы очень хотелось радоваться этому и считать себя счастливым, но для меня этого недостаточно. Несмотря на это, я в первый раз в жизни понимаю, что все могло быть гораздо хуже.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:50 - 22 Апр 2016 11:15 #10 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 10 - На кончике языка
[/b]

Том забирается ко мне на кровать и ложится рядом. Он целует меня в щеку, обвивает рукой, и я кладу голову ему на грудь. Из-за того, что места на постели мало, мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, и я успокаиваюсь, вдыхая запах Тома и чувствуя теплоту его тела. Моя рука начинает невинно поглаживать его грудь, а потом скользит вниз по телу, пока не касается спрятанного за джинсами члена. Я рассеянно провожу ладонью по нему вверх-вниз, и плоть под тканью наливается, но я отмечаю это только краем сознания, не особо обращая внимания на то, что делаю. Это один из тех странных моментов, когда я осознаю происходящее, но не могу себя остановить, потому что разум занят другими мыслями – сейчас я задаюсь вопросом, зачем ко мне приходил мой брат.
Сердцебиение Тома учащается, а я все больше погружаюсь в размышления о брате. Мы с Чарли никогда не были близки. Мы слишком разные с ним. Если бы мы не были братьями, то никогда бы в жизни даже не заговорили друг с другом, потому что для этого не возникло бы повода. Он кажется мне хорошим человеком, но на самом деле я его совершенно не знаю, так что делаю выводы только из того, что слышал о нем или замечал сам. Я семнадцать лет живу с ним по одной крышей и почти совсем не знаю его.
Том судорожно вздыхает, хватает меня за руку и убирает ее от себя. Его прикосновение вырывает меня из моих мыслей.
- Что ты делаешь? - шепчет он.
- А?
- Ты трогаешь меня там, где не следовало бы.
- Прости, - тихо смеюсь я.
- Я бы не останавливал тебя, если бы мы были не здесь, но сюда может кто-нибудь войти и… - он начинает говорить еще тише - …ты же не занимаешься этим в больницах, помнишь?
- Я делал это бездумно.
- Как это, бездумно? Ты уж точно о чем-то думал, трогая меня.
- Я делал это неосознанно, ну, то есть, я вроде понимал, что делаю это, но не мог остановиться.
- Так получается, меня облапывало твое подсознание, потому что осознанно ты бы этого не делал?
Лизнув его шею языком, я шепчу ему в ухо:
- О, я бы с удовольствием сделал это осознанно.
Он мягко отталкивает меня.
- Ты не мог бы не касаться меня несколько минут?
- Почему?
- Я готов взорваться.
Я дую ему в шею, и Том отталкивает меня еще сильнее.
- Я серьезно. Прекрати.
Он встает с кровати и хватает стул. Затем тащит его как можно дальше от меня, пока спинка стула не ударяется о стену, тогда Том садится и несколько секунд раскачивается на нем. Перестав качаться, он смотрит на меня, и наши глаза встречаются.
- Черт, мне нужно в ванную.
Том вскакивает и убегает.
Интересно, что Мэт с его патронатными родителями подумали о промчавшемся мимо них в ванную Томе. Я бы даже заплатил за то, чтобы можно было отодвинуть шторку и посмотреть на выражение их лиц. Том возвращается минут через шесть. У него порозовевшие щеки, и он не поднимает на меня глаз – вместо этого он садится на стул и вперивает взгляд в пол.
- Прости, - извиняется он.
Я не могу сдержать смеха.
- Чем ты там занимался?
- Заканчивал то, что ты начал. - Он все еще не смотрит на меня. - Как ты думаешь, они меня слышали?
Мне кажется это безумно смешным, и я так закатываюсь смехом, что начинает болеть живот.
- Перестань ржать. Это твоя вина.
Он сидит с опущенной головой, пока я не прекращаю хохотать. Я хлопаю по кровати и говорю:
- Иди ляг со мной.
- Зачем? Чтобы ты опять начал меня ласкать? - громко спрашивает он.
Я застываю на секунду.
- Шшш! - шиплю я.
- Что, боишься, кто-то услышит?
- Шшш. Молчи!
- Нет, я хочу, чтобы все присутствующие знали, что ты хотел, чтобы я кончил в штаны.
- Том, прости меня. Окей? Прекрати.
- Прекратить что?
- Ну пожалуйста, Том! - умоляю я его заткнуться. Представляю себе, что о нас подумают патронатные родители Мэта.
Том встает и направляется к шторкам.
- Может, я хочу, чтобы они это слышали. Черт, да, может, я хочу, чтобы они это видели. - И он дергает шторку в сторону.
Клянусь, меня чуть инфаркт не хватил. Затем я вижу, что там никого нет. Я не слышал, как они ушли.
Теперь уже Том громко ржет. Он садится на кровать Мэта.
- Они уходили, когда я вышел из ванной. - Он улыбается. - Боже, это было весело.
- Ты пытался меня угробить? Надеюсь, ты понимаешь, что я чуть не отдал концы.
- Да ладно тебе, это было смешно.
- Не было.
В комнату возвращается Мэт, и Том пересаживается на стул. Мэт ложится на кровать и спрашивает:
- Что случилось?
- Он пытался меня угробить, - говорю я.
Мэт смотрит на Тома.
- Прежде чем снова пытаться это сделать подожди, пока его не выпишут из больницы. - Он ухмыляется и скрещивает ноги, а потом спрашивает с фальшивым акцентом: - Чем вы, парни, тут занимались, пока здесь были мистер и миссис Вашингтоны?
- Подслушивали, - отвечает Том.
- Услышали что-нибудь интересное?
- Да не особо. Они показались хорошими людьми.
- Вначале они все такими кажутся. Дай им месяц пожить со мной, и мы увидим, какие они на самом деле.
- Что ты собираешься с ними делать? - спрашиваю я.
- Ничего. Но я понял, что мое обаяние всех очень быстро утомляет.
- И почему меня это не удивляет? - я подчеркиваю вопрос самодовольной улыбкой, чтобы слова не вышли слишком жестокими.
- По крайней мере, у меня есть обаяние Мистер-Смертная-Тоска. Почему бы тебе просто не пристрелить себя и не покончить уже со всем этим?
Не смотря на усилия, я не могу удержать на лице улыбку. Его слова не должны были причинить такую боль. Я смотрю на Мэтью и вижу, что этот засранец украл у меня самодовольную улыбку.
Том пересекает палату и угрожающе предупреждает:
- Не смей с ним так разговаривать!
Мэтью несколько секунд смотрит на него, а потом его улыбка становится менее самодовольной и более искренней.
- Мне бы хотелось иметь такого друга, как ты. - И после короткого неловкого молчания меняет тему: - Надеюсь, что я пробуду в этом доме до восемнадцати лет.
- Тебе осталось всего несколько месяцев, уверен, что так и получится, - говорит Том.
- А потом я буду свободен. Ур-ра! - Выражение лица Мэта вряд ли можно назвать счастливым.
- Может, все будет не так уж плохо, - пытается успокоить его Том.
- Да, может, - тяжко вздыхает Мэт.
Я не очень слежу за продолжением разговора, потому что в голове эхом повторяются слова Мэта. «Мистер-Смертная-Тоска, почему бы тебе просто не пристрелить себя». В итоге мое сознание совсем отключается от разговора, и я возвращаюсь в него только несколько минут спустя, заявляя:
- Я не Мистер-Смертная-Тоска.
Том с Мэтью смотрят на меня как на полоумного, и Мэтью говорит:
- Конечно, нет, глупый, ты Мистер-Смертная-Тоска-Смотри-На-Вещи-Правильно.
Он вдруг встает, подходит ко мне и начинает махать рукой над моей головой. Я ничего там не вижу, поэтому спрашиваю:
- Что ты делаешь?
- Разгоняю тучи над твоей головой. - Он на секунду замолкает. - И больше никакой тоски. Не сегодня.
Я думаю о том, что он ненормальный, и спрашиваю себя, должен ли я его поблагодарить. Наверное, должен.
- Спасибо, полагаю.
- Рано меня благодарить. Все что я могу сделать – отогнать эти тучи. Но они вернутся. Я не могу заставить их исчезнуть. - Он опускает ладонь мне на лоб. Мы с ним похожи в своем сумасшествии, - думаю я. Должно быть, он улавливает отразившуюся на моем лице мысль. - Смотри, не влюбись в меня, - предупреждает он, и возвращается на свою кровать.
- Я Тома люблю, - поспешно признаюсь я.
- Ты его в сексуальном смысле любишь.
- Не только.
Мэтью пристально рассматривает Тома.
- Ты любишь его, потому что он милый, славный, нежный и…
Том заливается румянцем.
- Ты пытаешься его закадрить? - прерываю я Мэта.
- А я гей? - спрашивает он.
- Не знаю.
- Ну а как думаешь?
- Не удивлюсь, если это так.
Мэтью тычет в меня пальцем и смотрит на Тома.
- Ты слышал это, Том? Твой парень хочет, чтобы я был геем.
- Я этого не говорил, - возражаю я.
- Но ты имел это в виду.
- Ты всегда такой?
- Какой?
- Такой… - я пытаюсь подобрать подходящие слова, чтобы описать Мэтью, но в голову приходит только - …ну, такой, как ты.
- Что за странный вопрос? Естественно, я - это всегда я. Даже когда притворяюсь кем-то другим. Ты - это всегда ты?
- Нет, иногда я притворяюсь изменившей пол девчонкой, - дразню его я.
Мэт начинает хохотать, и я слышу в его смехе искреннее веселье. Я тоже смеюсь, и вскоре Том присоединяется к нам. Кажется, что смех заполняет палату теплыми мыслями и приятными воспоминаниями, и на несколько коротких секунд я чувствую себя по-настоящему счастливым, не думая о том, почему счастлив, и не ожидая возвращения тоски.
Мэтью странный, но чем более странным я его нахожу, тем больше он мне нравится. Он ненормальнее меня, и это почему-то отвлекает меня от мыслей о причинении себе физической боли и избавляет от постоянного страха, который владеет мной целыми днями. Когда Мэтью, извинившись, уходит в ванную, тучи снова сгущаются над моей головой, и на меня обрушивается проливной дождь. В горле застревает комок, мне хочется плакать, и я отчаянно борюсь с собой, сдерживая слезы.
- Ты в порядке? - хватает меня за руку Том.
- Мне вдруг стало так грустно.
- Не грусти. Может быть, нам удастся перевести тебя в другую палату.
- Зачем?
- Из-за Мэтью. Ты разве не хочешь другого соседа?
- Да нет.
- Думаешь, ничего страшного, если вы будете вместе?
- Он не так плох, как я сначала подумал.
- Он плох. Для тебя плохо находиться рядом с ним. Вам нельзя быть в одной палате.
- Чего ты боишься? Что мы объединимся в своей ненормальности и поубиваем друг друга?
- Ну…
- Он чокнутый, и я чокнутый, и мы не должны быть в одной палате, потому что это закончится тем, что мы что-нибудь вытворим?
- Откуда такие мысли? Я просто подумал, что ты захочешь другого соседа. Ты ведешь себя так, будто Мэтью тебя раздражает.
- Сначала так и было, но сейчас он кажется мне забавным.
- Он нуждается в помощи больше, чем…
- Чем кто? Чем я?
- Нет. Чем он хочет это признать. У него куча проблем.
Мэтью выходит из ванной.
- Да, так оно и есть, - соглашается он, ложится на кровать и смотрит на нас.
Том тут же извиняется:
- Прости.
- Да ничего. Не знаю, что ты там про меня говорил, но, должно быть, что-то плохое, раз теперь извиняешься.
- Я просто сказал, что не думаю, что вы должны находиться с Сэмом в одной палате. У вас обоих достаточно своих проблем, и я не уверен, что вы уживетесь.
Мэт несколько секунд неотрывно смотрит на меня.
- Ты, наверное, прав. Он наводит на меня тоску.
- Ты тоже не подарок, - говорю ему я.
- Значит, ты не хочешь быть со мной в одной палате?
- Мне все равно. Я не планирую задерживаться тут.
Мэт с Томом молчат, и я знаю – они думают о том, что я останусь тут на неопределенное время. Я включаю телевизор и начинаю скакать по каналам. Мэт с Томом продолжают молчать, и я одновременно чувствую и неловкость и злость. Мне нужно, чтобы хоть кто-то из них что-нибудь сказал, но они оба безучастно пялятся в телевизор и игнорируют меня. Мне приходит мысль закричать во всю силу своих легких, но я не делаю этого. Я сижу и смотрю новости, пытаясь понять, что меня так расстраивает. Ведь скорее всего Мэт с Томом ничего не говорят просто потому, что не понимают, что я жду от них ответа.
- Сэм.
Я перевожу взгляд на дверь и вижу Чарли.
- Привет, Сэм, - говорит он, подходя поближе.
Мне странно видеть брата и слышать его голос, зная, что он обращается ко мне. Мы редко говорим друг с другом, и меня охватывает чувство неловкости и смятения. Я задаюсь вопросом: зачем он пришел в больницу и заговорил со мной?
- Привет, Чарли.
Чарли из тех парней, которых просто невозможно не заметить. Ростом в 190 см. с короткими светлыми волосами и блестящими синими глазами, с телосложениям нападающего из футбольной команды. Но не его внешность так бросается в глаза, а его поведение. Он входит в комнату так, словно владеет ею, но достаточно добр, чтобы впустить сюда других, да еще и позволить им побыть в своем присутствии. Это не надменность. Во всяком случае, мне никогда так не казалось. Я всегда считал, что дело в исходящей от него энергетике. Ауре. Он просто притягивает к себе людей.
Чарли стоит рядом со мной и не отрывает от меня взгляда. Все о чем я могу думать – как ненавижу его синие глаза, потому что они так похожи на мои. Я первым отвожу взгляд. Том встает:
- Эй, Мэт, ты вроде хотел мне что-то показать?
Мэтью закатывает глаза.
- Я позже тебе покажу.
- Нет, давай сейчас.
- Слушай, сейчас ведь самое интересное начнется. Позже тебе все покажу.
За этим следует молчание – не обычное молчание, а говорящее – у всех есть что сказать, но все при этом молчат. В палату заходит женщина с подносом. Она ставит его передо мной, и я внимательно разглядываю его содержимое. Все мои страхи о возможной калорийности еды рассеиваются, потому что обед настолько диетический, что дальше некуда.
Том поворачивается к Чарли.
- Я пойду помогу Мэтью, - говорит он. - Ты можешь проследить, чтобы Сэм хоть что-нибудь съел?
- Конечно.
- И не позволяй ему просто колупаться в еде.
- Окей.
- Спасибо.
Том уходит на сторону палаты Мэта и задергивает шторку. Я слышу, как он что-то шепчет Мэтью.
Чарли подтаскивает к кровати стул и садится рядом со мной. Он смотрит, как я откусываю от печеной курицы маленький кусочек. Смотрит, как я опускаю вилку. Смотрит, как я делаю глоток воды. Смотрит, как я пробую желе. Смотрит, как я опускаю ложку. Он просто сидит и наблюдает за мной, заставляя меня чувствовать себя так, словно я нахожусь под микроскопом. Я молчу так долго, как только могу – минуты три.
Наконец, я открыто спрашиваю его:
- Зачем ты пришел?
- Хотел проведать тебя.
Может, я не так уж много общался с ним, но могу понять, когда он мне врет. Если Чарли пришел посмотреть, как я тут, то это значит, что он волнуется за меня, а мы оба знаем, что это не так. Поэтому я хочу знать, какого черта он делает в моей больничной палате, пялится на меня и лжет, заявляя, что беспокоился обо мне.
- Раньше тебе было на меня наплевать. Тебя мама послала?
- Нет, я сам пришел. Хотел проверить, как тут мой младший брат.
- Зачем?
- Мама сказала, что ты заболел, но что с тобой точно – они не знают. - Он опускает взгляд на мою тарелку. - Твой обед стынет.
- Как будто тебе не все равно, - бормочу я.
Он вытаскивает из кармана маленький блокнот и начинает писать.
- Что ты там пишешь?
- Свои наблюдения.
- Для чего?
- Да ерунда. Кое-какие заметки для своих занятий, вот и все.
- Для каких занятий?
- По психологии.
- Зачем тебе это?
- Я работаю над научной статьей. Это ерунда. - Он убирает ручку с блокнотом в карман.
- Какая ерунда?
- Не волнуйся об этом. Это, действительно, ерунда.
- Ты что, записываешь ерунду?
Он снова вынимает блокнот, что-то записывает, затем закрывает его и говорит:
- Я пишу статью о твоей депрессии.
Чарли сказал это, и я его четко и ясно услышал. Он здесь только потому, что я являюсь объектом его научных исследований. Ему нужно написать статью о депрессии, и я тут как тут, во всей своей красе. Я совсем потерял аппетит.
- Что тебе надо узнать?
- Ты серьезно? Вот так просто?
- Да. Что ты хочешь знать?
- Ну… как ты себя чувствуешь?
- Нормально, наверное. Голова немного болит, но это…
- Не в физическом плане. В душевном.
Хороший вопрос. Такие вопросы я привык слышать от доктора Конли, но когда его задает Чарли, мне кажется, что он заговорил на незнакомом мне языке. Сначала я хочу ему солгать и ответить, что чувствую себя превосходно и никогда еще не чувствовал себя лучше, но потом мне приходит в голову, что он может больше никогда не спросить меня о моих чувствах. Его статья дает мне прекрасную возможность сказать ему о том, что я чувствую в душе, и откровенно высказать все, что накопилось за нашими обычными «привет-пока» разговорами. Он хочет говорить? Я буду с ним говорить.
- Если честно, то на душе у меня дерьмово. Временами я чувствую себя нормально, просто нормально, но никогда не хорошо, не замечательно и не чудесно. Всегда есть что-то, что делает меня несчастным или напоминает мне о том, что я должен страдать, и это что-то всегда в моих мыслях.
- Разве терапия не должна тебе с этим помогать?
- Она и помогает. Немного. Возможно, она помогала бы больше, если бы я больше давал выход чувствам и делился своими мыслями, неуверенностью и другими вещами. - Говоря о других вещах, я подразумеваю свой нож и сигареты, но не могу сказать этого Чарли. Я бросаю на него взгляд и вижу, что он смотрит на меня, но его блокнот все так же закрыт. -Ты разве не должен делать записи?
- Ты хочешь, чтобы я это записывал?
- Да, это же для твоей статьи?
Он открывает блокнот.
- Ты чувствуешь себя так, словно тебе не место в нашей семье?
- Оу.
Он машет руками.
- Я не пытаюсь ранить твоих чувств или сказать, что это действительно так. Я спрашиваю, как ты относишься к нам?
- Я считаю вас всех идеальными, и мне ужасно хотелось бы иметь хотя бы крупицу вашей идеальности. Я смотрю на вас и думаю: что случилось со мной? Вы все такие нормальные, а я вряд ли вообще когда-то был таким.
- Это из-за того, что мы что-то сделали не так?
- Да. Нет. Может быть. Не совсем. Вы много чего делали, но я не думаю, что вы намеренно хотели причинить мне боль. Просто так получалось. - Слова даются мне с трудом, потому что я признаюсь Чарли в том, в чем еще даже до конца не признался самому себе. Думаю, шок от разговора с братом привел к словесному поносу.
- Ты можешь назвать несколько наших поступков, которые расстроили тебя?
Я пытаюсь взять себя в руки и снова замкнуться в себе.
- Нет.
Чарли делает запись, затем спрашивает:
- Ты винишь нас в своей анорексии?
Я говорю себе не отвечать, но все равно не могу промолчать.
- Как я могу винить в этом вас? Мама каждый вечер готовит ужин. - Я улыбаюсь, но он остается серьезен. - Последняя часть была шуткой. - Он вежливо улыбается и записывает в блокнот что-то еще.
- Так что ты там пишешь?
Он игнорирует мой вопрос и отвечает на него своим:
- Как ты думаешь, мы любим тебя?
Я размышляю над этим, и не знаю, что сказать. Они говорят, что любят меня, но ведут себя так, как будто не любят. Большую часть времени они не обращают на меня внимания. Чарли перефразирует вопрос:
- Ты же знаешь, что мы любим тебя, да?
- Я… эм…
Он протягивает свою руку и касается моей.
- Тебе не надо мне лгать.
Его прикосновение не дает сорваться лжи с кончика языка, и я честно отвечаю:
- Я знаю, что вы любите меня только по вашим словам, но не знаю, так ли оно есть на самом деле.
Я вижу, что обидел его.
- А как ты можешь узнать об этом, когда не даешь нам ни малейшего шанса? Ты давно уже вытолкнул нас из своей жизни и до сих пор ясно даешь нам понять, что не хочешь, чтобы мы были ее частью. Единственный кто важен для тебя – Том.
- Это потому что я чужой в собственном доме.
- Ты сам установил границы, мы лишь их уважаем.
- Зачем ты пришел? - спрашиваю я. Мне не нравится направление, которое принял наш разговор.
- Статья, помнишь? Это же единственная причина, по которой я мог прийти навестить своего брата, когда он лежит в больнице. Я не мог сюда прийти просто из любви к тебе или потому что хотел поговорить с тобой и выяснить, что творится у тебя в душе. Я бы не посмел переступить эту границу, ведь ты можешь решить, что я волнуюсь за тебя, а ты не можешь так рисковать. Ты на самом деле хочешь знать, зачем я пришел?
В голове разрываются сирены самосохранения.
- Уже не хочу. Иди домой. И все будет так же, как было, и как должно быть. Просто сделай вид, что я тебе ничего не говорил. Было глупо рассказывать тебе о своих чувствах. Тебе на меня наплевать! Так было всегда. Ты позволял друзьям глумиться надо мной, когда учился в старших классах, и никогда им ничего не говорил, так что не приходи сюда и не веди себя так, будто тебе есть до меня какое-то дело.
Я вытаскиваю козыри, о наличии которых даже не знал.
- Я не позволял им глумиться над тобой. Как ты думаешь, почему они никогда не делали этого передо мной? Ты думаешь, они боялись Тома? Да мои друзья, таких как Том, с потрохами сжирают.
- Мне все равно. Уходи. Оставь меня в покое и иди пиши свою статью.
Чарли бросает блокнот на кровать и кричит:
- ДЕЛО СОВСЕМ НЕ В СТАТЬЕ! И никогда не было! Как же у нас все хреново, если мне приходиться выдумывать какую-то гребаную статью, чтобы ты в конце концов поговорил со мной? Ты понимаешь, что сказал мне сегодня больше, чем за всю нашу жизнь? За всю нашу чертову жизнь! И проблема не во мне, а в тебе. Я сбился со счета, сколько раз пытался с тобой заговорить, и однажды я просто поумнел и перестал тратить на это свое время. И все равно, я опять здесь. Я здесь! Я всегда, мать твою, рядом с тобой!
- Нет, не рядом. И никогда не был. НИКОГДА! Ты ненавидишь меня так же, как и вся семья.
- Что? - Чарли смотрит на меня так, словно я неожиданно дал ему под дых. Он молчит, а я жду его ответа. - Ты правда думаешь, что мы тебя ненавидим? - более спокойным тоном спрашивает он.
Я не отвечаю, потому что полностью замкнулся в себе.
- Ты правда так думаешь? - снова спрашивает он.
Я продолжаю молчать.
- Ответь мне! Ты думаешь, что мы тебя ненавидим?
- Да, он так думает, - говорит Том.
Он подходит ко мне и садится на край кровати. Чарли смотрит на него, собираясь что-то сказать, но Том его останавливает:
- Я знаю, что мне не надо вмешиваться, но ты слишком давишь на него. Я знаю его лучше, чем ты, и говорю это не для того, чтобы ткнуть тебя носом в правду, а просто потому, что так оно и есть. Ты не понимаешь, чего ему стоил этот разговор, каково ему было открыться и рассказать тебе о своих чувствах. Он сегодня сделал большой шаг вперед, а ты этого даже не понял. Я рад слышать, что ты его любишь, но, может, тебе стоит вернуться завтра, чтобы продолжить разговор?
- Ты указываешь мне, когда разговаривать с моим собственным братом?
- Это не так. Я говорю тебе, что сейчас не стоит продолжать разговор, и прошу тебя, если ты беспокоишься о Сэме, не давить на него. - Том кладет ладонь мне на ногу. - У него сегодня утром опять был нервный приступ. Мы не знаем, что их вызывает, но спор ему вряд ли пойдет на пользу.
- Он мой брат, и ты знаешь, что он находится в больнице, потому что у него припадки, а я знаю только то, что его лучший друг отвез его в отделение неотложки, потому что с ним что-то не так. Тебе не кажется это диким?
- Кажется, но ничего не изменится в ближайшие несколько минут, так что иди домой и возвращайся завтра. Гарантирую, что он будет здесь.
- Ты этого хочешь, Сэм?
Уставившись на рисунки на покрывале, я киваю. Чарли уходит, не сказав больше ни слова. Как только за ним закрывается дверь, Том забирается на кровать и обвивает меня руками.
- Ты в порядке?
Я ничего не говорю. Сворачиваюсь рядом с ним калачиком и зарываюсь лицом ему в подмышку. Я вздрагиваю, услышав хлопанье в ладоши. Из-за шторки выходит Мэт.
- Ставлю за семейную драму четыре с плюсом. Диалог был паршивеньким, но содержание душевным, и я нашел его довольно эмоциональным.
- Не сейчас, - говорит ему Том.
- Тогда я попозже вернусь. - И Мэт уходит на свою сторону палаты.
Я лежу в объятиях Тома, думая о том, какой он замечательный. Том всегда знает, когда и что мне нужно. Он знал, что я больше не выдержу, пришел мне на помощь и заставил Чарли уйти. Брат не понял, в каких мы с Томом отношениях, потому что если бы было иначе, то он бы понял, почему мы с ним так близки. Том в моей жизни необходимость, а не выбор.
Том засовывает руку под свою ногу и вытаскивает блокнот Чарли. Он пролистывает несколько страниц, потом протягивает его мне.
- Тебе следует прочесть, что он написал.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:51 - 22 Апр 2016 11:51 #11 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 11 - Длинный перечень записей
[/b]

Я так же сильно горю желанием прочесть этот блокнот, как находиться в больнице. Мне плевать на ложь, записанную Чарли, и на то, что он собирается завтра снова прийти. Мне совершенно не хочется думать о брате и, самое главное, мне не хочется думать о сказанных им словах. Он винит меня. Он думает, что я сам их оттолкнул. Как Чарли может так думать, когда они сами отстранились от меня, оставив наедине с моими проблемами? Они бросили меня задолго до того, как я их оттолкнул.
- Прочти его, - хлопает Том по моей руке.
Блокнот раскрыт на странице с небрежно написанным вопросом: «Что я знаю о Сэме?»
Я перевожу взгляд на Тома.
- Что это?
- Читай.
Я переворачиваю страницу и начинаю читать. Чарли записывал в блокноте отрывочные фразы: «Сэм всегда с Томом», «Сэм не разговаривает с нами», «Сэм почти ничего не ел за ужином», «Он выглядит грустным».
У меня перехватывает дыхание, когда на одной из страниц я читаю: «У его двери пахнет сигаретным дымом», «Я слышал какой-то странный звук», «Какого черта там происходит?» Следующая страница буквально вызывает удушье: «Видел Сэма несколько раз с ножом. Зачем он ему?» Чуть пониже еще один вопрос: «Он режет себя?» Я заставляю себя сделать глубокий вдох.
На другой странице: «Сэм сегодня ходил на игру. Сидел с мистером Игером», «Он ушел с Томом». Чарли следит за мной?! Я переворачиваю лист. «У Сэма серебряное кольцо. У Тома тоже… хмм…» Снова переворачиваю страницу. «Сэм обнимался с Томом во дворе. Посмотрел мне прямо в глаза. Странно». Он видел гораздо больше этого, судя по следующим записям: «Видел, как Сэм целовал Тома. Похоже, на этот вопрос я ответ получил».
Я опускаю блокнот и поворачиваюсь к Тому.
- Он знает о нас.
- Читай дальше.
Я читаю еще несколько страниц, заполненных короткими замечаниями обо мне, удивляясь: как я мог не видеть, что он за мной наблюдает? Наконец, я дохожу до листа, на котором он делал записи во время нашего разговора. Первое, что он написал: «Он не хочет видеть меня здесь». Затем: «Настроен враждебно». И дальше: «Он считает нас идеальными», «Винит во всем нас, но не может сказать, что мы сделали не так», «Он пошутил», «Разозлился».
Записей больше нет, и я чувствую поднимающуюся во мне тоску, заполняющую меня вопросами о том, какую роль я играю в этой семье. Я бросаю блокнот на пол. Я годами пытался стать частью их семьи. Но они не принимали меня. Чарли не понимает, в чем дело, но он и не сможет этого понять, потому что для него быть идеальным все равно что дышать. Он смотрит мне в глаза и не видит в них боли, которую причиняет мне своим совершенством.
- Он не понимает, - говорю я.
- Чего?
- Не понимает ни меня, ни нас.
- Но он пытается.
- Так ли это?
- Сэм, он пришел сюда проведать тебя. Разве это ни о чем не говорит? Он попытался.
- Не говори так.
- Но это правда. Почему это пугает тебя?
- Потому что…
- Потому что, что?
- Я знаю, что они сами меня оттолкнули. Я знаю это! Мне не нужно, чтобы он приходил сюда и говорил, что все, что я знаю – неправда. Я ни в чем их не виню. Посмотри на меня - их можно понять. Но нехорошо с его стороны приходить сюда и заявлять, что я сам заставил их так себя вести. Они такие, потому что я неудачник, и им невыносимо находиться рядом со мной. Он просто должен это признать. Я это приму. Но он нес какую-то хрень про установленные мной границы. Я никогда не устанавливал никаких границ.
Том сжимает мое плечо.
- Успокойся.
- Как я могу успокоиться? Он во всем винит меня.
Из-за шторки выходит Мэт. Я улыбаюсь, потому что совершенно про него забыл, и он, должно быть, слышал каждое мое слово. Он не подходит к нам, а так и стоит на своей стороне палаты.
- Посмотри на это так: разве имеет значение, из-за чего он держался в стороне от тебя – из-за того, что не хотел быть рядом с тобой или из-за того, что считал, что ты этого не хочешь? В результате он потерял годы, которые мог провести с тобой, и всю ту хренотень, которой братья обычно занимаются вместе. Он жалеет об этом, но время назад вернуть нельзя – оно осталось в прошлом. Поэтому-то он и пытается сейчас достучаться до тебя. Какая разница, зачем он пришел? Если бы я был на твоем месте, то мне было бы абсолютно наплевать на все его причины. Радуйся, что он настолько волновался за тебя, что пришел проведать. Я рассказывал тебе о моей матери. Жизнь с ней была адом, но если бы она пришла поговорить со мной, я бы простил ее и попытался наладить наши отношения. - Он смотрит на свою руку. - Психотерапевт говорит, что в моем сердце столько сострадания и всепрощения, что он такого раньше не встречал. Он говорит, я настолько отчаянно нуждаюсь в любви, что готов закрывать глаза даже на то, на что не должен.
- Мэт… - в тоне Тома слышится раздражение.
- Я знаю, что не должен лезть в чужие дела, но я слышал, о чем вы говорили, и хотел сказать Сэму, что иногда все эти «почему» совершенно не важны. - Мэт пристально смотрит на меня, пока я не поднимаю на него глаза. - Ты чувствуешь себя чужаком, но появился человек, который хочет видеть тебя в семейном кругу. Зачем ты борешься с ним, зачем сомневаешься? Я бы что угодно отдал за то, чтобы кто-то захотел стать частью моей жизни. И даже не думай говорить мне, что мои патронатные родители этого хотят. Ты, черт возьми, им не нужен, потому что если бы был нужен, то они бы тебя усыновили. Усыновление означает, что тебя хотят, патронатное воспитание означает, что к тебе терпимо относятся и что за тебя платят. За тебя никто не платит. Может быть, другие члены семьи не любят тебя по какой-то там причине, но твой брат пытается сблизиться с тобой, так что не крысься на него. Черт, да если не хочешь сделать это для него, сделай это для парня, который несколько дней будет делить с тобой палату. Твой брат очень милый. Вряд ли ты, конечно, это заметил. Позволь ему приходить, чтобы я смог им полюбоваться, окей? - Он озорно улыбается, и несмотря на все мои усилия, я не могу сдержать улыбки.
- Так значит, ты гей? - спрашиваю я.
- А что, натурал не может по достоинству оценить внешность другого натурала? Ну ты же должен быть слепым, чтобы не заметить, насколько привлекателен твой брат. Даже уходя отсюда раздраженным, он был милашкой. Он идеален. Хочу, когда вырасту, быть таким же.
Мэт неосознанно проводит кончиками пальцев по шраму на лице, словно напоминая себе, что его лицо никогда не будет идеальным.
Я не оставляю ему времени на грусть, потому что от упоминания об идеальности Чарли у меня закипает кровь и сходит с лица улыбка.
- Я знаю, что он идеален, - говорю я. - Не надо мне об этом напоминать.
- Ты тоже идеален. Просто не понимаешь этого.
- Я урод.
- Ну, тогда ты один из самых красивых уродов, которых я когда-либо встречал. Ты как идеальный шторм – великолепный и непредсказуемый. Таких красавчиков, как твой брат, часто называют Адонисами. Знаешь, сколько парней с такой же внешностью? Светлые волосы, синие глаза – это так банально. Приятно посмотреть, но все равно, банально. Ты очень отличаешься. Черные волосы подчеркивают твои синие глаза так, как никогда не смогут светлые. Ты интригуешь своей внешностью. Я смотрю на тебя и вижу, что ты особенный. Я смотрю на твоего брата и могу сказать только, что он привлекательный. Я это к тому, что твой брат симпатичный, а ты красивый. Необыкновенно красивый. Я мог бы смотреть на тебя целый день и любоваться чертами, которые делают тебя тобой. Если бы я был геем или би, то точно бы втюрился в тебя.
- Значит, ты не гей?
- Я человек-загадка. Пусть пока будет так. Тебе нужно получше меня узнать, прежде чем я выдам тебе все свои секреты. - Мэт подмигивает мне. - Что ж, пойду к себе. Постарайтесь не сильно перемывать мне косточки.
Мэт возвращается на свою кровать, и Том шепчет:
- Это было занимательно. - Он целует меня в нос. - Ты в порядке?
- Да, а почему ты спросил?
- Мэту не нужно лезть в чужие дела.
- Он не побеспокоил меня.
- Я же сказал ему: «не сейчас».
- Том, мне стало легче от его слов.
- Как так?
- Не знаю. Но мне полезно было услышать его точку зрения. Он говорит разумные вещи. Чарли хочет, чтобы мы снова стали братьями. Так почему бы не попытаться?
- Ладно. Кто ты такой, и что ты сделал с моим Сэмом?
- Позвольте представиться, - я протягиваю руку: - меня зовут Сэм, и я пытаюсь измениться.
Он берет мою ладонь.
- Значит, больше не будешь вредить себе?
Я чувствовал себя довольно неплохо, пока он это не сказал. Теперь я вспоминаю, насколько жалок.
- Не могу этого обещать.
- Но если ты собираешься измениться, то…
- Я только попытаюсь наладить отношения с Чарли. Вот что я постараюсь изменить.
- О, - грустнеет Том.
- Что «о»?
- Я просто подумал…
Я вижу в его глазах что-то, чего не видел никогда раньше.
- Не обращай внимания, я счастлив, что ты дашь Чарли шанс, но…
- Но?..
- Я сказал тебе, что ты должен дать ему шанс, и ты фыркнул мне в лицо, затем тебе то же самое говорит Мэт, и ты вдруг с этим соглашаешься. Получается, ты просто не успел все обдумать. Не пойми меня неправильно. Я считаю, ты правильно все решил. Просто ты из тех, кому надо все хорошенько обмозговать. Ты берешь ситуацию, разбираешь ее на кусочки, анализируешь, а потом делаешь вывод. Даже твои кажущиеся импульсивными действия на самом деле являются результатом долгого обдумывания.
- Откуда ты знаешь?
- Я знаю тебя. Я почти все о тебе знаю. - Он широко улыбается. - К тому же у тебя всегда отстраненный взгляд, когда ты о чем-то задумываешься.
- Угу.
- Точно тебе говорю.
- А сейчас ты скажешь, что знаешь, когда я тебе лгу.
- Ну, я бы не стал так далеко заходить, но иногда я вижу, когда ты что-то скрываешь.
- Угу. Ты даже не знал, что я гей и что я в тебя влюблен.
- Я подозревал.
- А как насчет того, что ты нашел в моей комнате? Об этом же ты никогда не подозревал?
От вопроса радостные икорки в его глазах потухают.
- Нет. Никогда. Не думал, что ты на такое способен. - Том качает головой. - Не видел, что ты до такой степени отчаялся. Этот важный момент я пропустил.
Я наклоняюсь и целую его.
- За что это?
- Ты не виноват в том, что я такой.
- Какой? Необыкновенно красивый? - с насмешливой улыбкой спрашивает он.
- Да, ты не виноват в том, что я необыкновенно красив.
Он тихо смеется и целует меня. Его язык скользит в мой рот, когда нас прерывает громкий вскрик. Мы так быстро отстраняемся друг от друга, что видим, как кто-то быстро скрывается за шторкой. Несколько секунд спустя из-за шторки выглядывает мама Тома. Затем она медленно подходит к нам.
- Привет, мальчики, - говорит она.
Заметно, что она нервничает. Мы здороваемся с ней, и она безуспешно пытается выдавить из себя улыбку.
- Как ты себя чувствуешь, Сэм?
- Намного лучше.
- Это хорошо.
Она переводит взгляд на лежащего рядом со мной Тома.
- Ты готов идти?
- Могу я остаться?
- Не можешь. Сейчас мы едем домой, а завтра ты идешь в школу. Сэма ты можешь навестить после занятий.
Том встает с кровати.
- Почему я завтра не могу побыть с ним целый день, как сегодня?
- Я уверена, что до завтрашнего полудня он без тебя продержится. Теперь попрощайся с ним.
- Хорошо. Мы можем остаться с ним наедине?
- Ты против того, чтобы я была рядом?
- Нет, просто…
- Просто что? Не хочешь целовать его при мне? По-моему, уже слишком поздно смущаться.
- Я… эм…
- Давай быстрее, Том.
- Да, мама. - Том поворачивается ко мне, взлохмачивает мои волосы и говорит: - Увидимся завтра, Сэм. - Он несколько секунд молчит, смотря на меня так, словно хочет поцеловать. Но он никогда не сделает этого при матери.
- Что, боишься целовать его при мне? - спрашивает его мама.
- Мам, ну в чем твоя проблема?
- Ты знаешь, в чем моя проблема! - Она показывает на него пальцем. - Разве мы не обсуждали с тобой это? Я спросила, что происходит между вами, и ты солгал мне в лицо!
- Прости. - Том отступает от моей кровати.
- Подожди меня в коридоре. Я хочу попрощаться с Сэмом.
Опустив голову, Том выходит из палаты. Его мама подходит ко мне.
- Мой муж, должно быть, будет «за» то, что между вами происходит. Бог не даст соврать, я тоже была за это, но сейчас уже сомневаюсь. Мне кажется, вы стали слишком сильно зависеть друг от друга. - Она начинает гладить меня по руке. - Я не хочу причинить тебе боль. Я люблю тебя как собственного ребенка. Ты мне очень сильно напоминаешь… одного человека.
- Исаака?
- Так ты знаешь о нем?
Я киваю.
- Я должна была догадаться, что Том расскажет тебе. Том безумно любил Исаака. Мы всего его любили, но между ним и братом была особая связь. Том всегда знал, как вызвать у него улыбку. Я не могла добиться этого, как ни старалась. - Ее рука замирает. - Может быть, мы все видим в тебе частичку Исаака. - Она приглаживает мои волосы в том месте, где Том их взлохматил. - Я знаю, что Том тебя очень сильно любит, и знаю, что не могу оборвать ваши отношения. Я не посмею встать между вами. Я просто хочу, чтобы ты сделал все возможное, чтобы тебе стало лучше, потому что я потеряю Тома, если он потеряет тебя, а я уже лишилась одного сына. Понимаешь?
- Да.
- Хорошо, а теперь обними меня. - Она наклоняется, обнимает меня и чмокает в щеку. - Я не сержусь на вас.
- Я знаю.
- Не думай, что я была резка с ним из-за тебя, - шепчет она. - Он солгал мне, а на это не было ни малейшей причины. Не знаю, говорил ли тебе Том, но я уже давно в курсе того, что он гей. Я даже не была удивлена, потому что подозревала об этом. Мне всегда казалось, что он в тебя влюблен. Думаю, он любит тебя больше, чем свою машину, а ты знаешь, как сильно он любит свой драндулет. - Мы с ней смеемся. - Я приду утром проведать тебя, хорошо, милый?
- Хорошо.
Она выходит, и я слышу, как Мэт отдергивает шторку.
- Могу я побыть тобой один день? - спрашивает он.
- С чего вдруг тебе этого захотелось?
- С того, что за день у тебя было больше посетителей, чем у меня за неделю.
Его губы искривляются в полуулыбке, в то время как брови хмурятся. Я смотрю ему в глаза и вижу тоску, которую чувствую в душе. Я несколько минут не отрываю от него взгляда, а потом вижу как с его ресниц падает одинокая слезинка. Мэт быстро вытирает ее и говорит:
- Я не плачу. Мне что-то в глаз попало.
- Я знаю это чувство. Мне тоже пару раз попадало что-то в глаз. - Это что-то – мои эмоции. Черная дыра, несущая в себе только пустоту, сожаление и добровольное принятие того, что ты приговорен к одиночеству. Эти чувства настолько мощные, что, переполняя меня, часто доводят до слез, и бесконечно ранят уже истерзанное сердце, успешно разрушая меня изнутри. Я ненавижу их, но они необходимы мне как напоминание того, что я все еще жив. Тоска и боль – моя вариация счастья.
- Мне бы хотелось, чтобы ты не был для меня незнакомцем, - говорит Мэт.
- А?
- Мне бы хотелось знать тебя получше.
- Ты знаешь меня гораздо лучше большинства людей, знакомых со мной всю мою жизнь.
- Общее знание внутренних механизмов депрессии не означает, что я знаю тебя. Кто ты?
- Ты о чем?
- Этим утром я думал, что ты такой же, как я. Думал, что у меня есть сестренка, а у тебя Том. Но теперь я вижу, что у тебя есть намного больше. Дай мне побыть тобой на денек.
- И что ты будешь делать, когда станешь мной?
- Обнимать кучу людей, болтать с кучей людей, целовать Тома.
- Что?
- Мне придется его целовать, если я буду притворяться тобой. Что он подумает, если ты откажешься его целовать?
- Он подумает, что я – это не я.
- Но мы же не хотим, чтобы он так подумал, да?
- Да! Но я не хочу, чтобы он целовал меня, если на моем месте будешь ты.
- Ты не хочешь, чтобы твой парень целовал тебя? Да что ты за бойфренд такой?!
Я закатываю глаза, и до меня доходит, что он снова загнал меня в тупик. Я знаю, что все равно не выйду победителем, поэтому сдаюсь.
- Ты прав! Ты должен будешь его целовать.
- Не надо говорить мне это просто потому, что я хочу это услышать.
- Я и не делаю этого. - Я сажусь на кровати. - Что еще бы ты делал на моем месте?
- Я бы тосковал, злился и сам бы от этого уставал, но не мог никак избавиться от грусти, поэтому бы просто притворялся, что со мной все хорошо и надеялся бы на то, что никто ничего не заметит.
- Я не такой.
- Ага. И я не такой. Я счастлив. Правда.
- Так значит, ты несчастлив?
- Так же, как и ты. - Мэт вздыхает. - Ну о чем еще можно болтать, когда ты вгоняешь меня в такую тоску?
- Ха! Да ты сам ходячая депрессия и при этом говоришь, что я нагоняю на тебя тоску?
- Я говорю так, потому что хочу то, что есть у тебя, а ты ведешь себя так, будто даже не знаешь, что имеешь.
- Прости.
- Не извиняйся. Я просто распереживался что-то.
Мэт закрывает глаза, садится на кровати по-турецки и начинает глубоко дышать. Я так понимаю, он медитирует, поэтому сижу очень тихо. Забавно, что при этом я даже боюсь громко дышать. Мне не хочется его беспокоить. Я наблюдаю за тем, как на его расслабленном лице появляется спокойная улыбка. Он открывает глаза.
- Жаль, ты не видел выражение лица матери Тома, когда она принеслась ко мне, увидев, как вы целуетесь. Это было незабываемо.
Я ошарашен сменой его настроения.
- Угу.
- Это самое веселое воспоминание сегодняшнего дня. - Мэт встает, подходит ко мне, машет руками над моей головой, затем возвращается на свою кровать. - Туча вернулась, но она ведь нам сейчас не нужна? Если я собираюсь быть счастливым, то и ты должен быть счастлив вместе со мной.
Интересно, он понимает, что вообще-то никакой тучи нет? Сделав такое в первый раз, он меня слегка удивил, но подобное действие второй раз за день уже говорит о том, что у него непорядок с головой. На самом деле я сейчас совершенно не испытываю грусти. Я доволен теми двойственными чувствами, которые вызывают у меня события сегодняшнего дня в целом. Я мечтаю о том, чтобы находиться не здесь, и представляю себе, какой бы была моя жизнь, если бы я был Мэтом. Если бы он стал на один день мной, то кем бы стал я? Мне уж точно не хотелось бы поменяться с ним местами. Мысль о том, чтобы быть им, пугает меня больше, чем мысль о том, чтобы быть собой.
Я лежу в кровати и решаю, что хватит мне болтать с Мэтом. Он заставляет меня чувствовать себя лучше, потому что мы с ним одинаково восприимчивы в эмоциональном плане, но не думаю, что он может помочь мне стать лучше. Мама Тома сказала, что я должен сделать все, чтобы поправиться, и мне нужно найти способ, как этого добиться. Я не причиню Тому боль, какую принес ему Исаак. Я знаю, что мы зависим друг от друга. Знаю, что он нужен мне так же, как я нужен ему. Тому нужно, чтобы я был Исааком, которого он может спасти, но он не сможет спасти меня, если я сам себе не помогу. Мне нужно попытаться измениться.
- Эй, - говорит Мэт.
- А?
- Если ты перестаешь меня слушать, то время от времени хотя бы вежливо поддакивай или говори «угу». Не игнорируй меня. Я не люблю, когда меня игнорируют.
Он сказал это с болью в голосе. Уверен, его много чего ранит в душе, и ему больно, когда им пренебрегают. Нас всех что-то ранит. Мне не больно от того, что меня игнорируют – я к этому привык, но меня мучает многое другое. Меня пугает то, что кто-то любит или может любить меня. Это вынуждает признать, что во мне есть что-то такое, за что меня можно ценить и любить. Мне трудно поверить в то, что Том меня любит не как друга. Он ясно дал мне это понять, но я все равно продолжаю сомневаться. Почему я? Как он может любить меня таким? Сомнение – моя вторая натура. Я ставлю все под вопрос, а потом на все вопросы отвечаю. Может быть, мне стоило бы сразу обратиться к источнику всех моих вопросов. Может быть, я даю себе неполные ответы, потому что не обладаю всей информацией?
Посмотрев на Мэта, я извиняюсь.
- Прости.
- Ничего. Просто иногда меня это обижает.
- Я знаю. Понял это по твоему голосу.
- А что ты услышал в моем голосе?
- Боль.
- Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?
- Мне не очень хочется говорить.
- Давай тогда я буду говорить, а ты слушать?
- Окей.
- Я расскажу тебе о своем первом патронатном доме. Не могу рассказать тебе всего, потому что о некоторых вещах лучше умолчать, но у меня там был хороший друг. Было тяжело его потерять.
Я засыпаю под рассказ Мэта о собаке, которую звали Рики.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:52 - 22 Апр 2016 15:21 #12 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 12 - Место, где можно спрятаться
[/b]

Я открываю глаза и вижу сидящего рядом со мной Чарли.
- Пора тебе просыпаться, - говорит он.
Черт.
- Как ты себя чувствуешь?
- Лучше.
- Это хорошо.
Я сажусь в постели, и Чарли поднимает свой маленький блокнот.
- Ты прочитал его?
Первая мысль в голове – сейчас еще чертовски рано для выяснения отношений с ним.
- Сейчас еще чертовски рано для всего этого, - говорю я вслух.
- Значит, прочитал?
Я рад, что не подключен сегодня к капельнице, потому что это позволяет мне сбежать.
- Мне нужно пописать, - говорю я.
Тут же спускаю ноги на пол и бегу в ванную. Я быстро справляю нужду, но не готов сразу выйти к брату. Я смотрю на свое отражение в зеркале, и мне хочется заехать в него кулаком. Но я понимаю, что все об этом узнают, поэтому вместо этого вызываю у себя рвоту. Сам не знаю, зачем это делаю, и принесет ли мне это облегчение, но ноющая боль в животе и саднящая в горле, вместе со знакомым ощущением пустоты в желудке, каким-то образом успокаивают меня. Я спускаю воду и полощу рот. Вытирая рот бумажным полотенцем, не отрываю взгляда от зеркала. Мое отражение улыбается, и на секунду мне кажется, что я уже Чарли в чем-то победил.
Я открываю дверь ванной и поспешно делаю шаг назад, потому что Чарли стоит прямо передо мной.
- Ты что сейчас делал? - спрашивает он.
- Ничего.
- Ничего? Я слышал тебя! - Он хватает мою левую руку и сжимает ее. - Как ты можешь опять творить с собой такое?
- Я ничего не делаю.
- Делаешь! Но прошло то время, когда я притворялся, что не вижу, чем ты занимаешься. Хватит этого. Ты вредишь себе, я знаю это, и больше не позволю тебе этого делать.
- И как же ты собираешься мне помешать?
- Буду рядом с тобой, как и всегда должен был быть.
Я вырываю руку из его хватки.
- Твое присутствие вряд ли принесет мне магическое исцеление.
- Не будь в этом так уверен! Я живу с тобой! Если мне придется – я с тебя глаз не спущу, но больше этого не допущу.
Оттолкнув его, я иду к кровати. На секунду я останавливаюсь, видя, что на меня смотрит Мэт, а потом дохожу до своей половины палаты и сажусь на постель. Чарли идет следом за мной. Он задергивает шторку и опускается на стул. Через какое-то время он говорит:
- Как мы можем все исправить?
- Никак. Я неисправим, окей?
- Я говорю не только о тебе, а о нас. Как мы можем наладить наши отношения? Как мне добиться того, чтобы ты слушал меня так же, как слушаешь Тома?
- Не знаю. Может быть, это вообще невозможно.
- Это не так. Неужели ты не понимаешь? Ты чувствуешь, что с тобой что-то не так, потому что что-то не так в нашей семье. Разобравшись с этим, мы поможем тебе.
Так у него даже теория есть.
- Все не так просто.
- Почему? Может, у нас получится, если мы попробуем.
- Мы не семья. Мы одни тут с тобой. Где мама? Где папа? Где Кристи? Оглянись! Ты заявляешь, что тебе на меня не плевать, и если это правда, то только тебе и не плевать!
- Зачем ты так говоришь?
- Никто не пришел проведать меня вчера. Даже моя собственная мать не пришла.
- Это нечестно. Мама приходила в первый день, и они все собирались прийти к тебе вчера, но я сказал им, что ты устал, и чтобы они навестили тебя сегодня. Они все придут вечером.
- Ну да, конечно.
- Вот увидишь.
- Хорошо. И что ты скажешь, если они не придут, выдумав какой-нибудь предлог?
- Разве они в прошлый раз не навещали тебя в больнице?
- Ну…
- Да или нет? Разве они все не приходили к тебе?
- Приходили.
- Так почему ты думаешь, что в этот раз не придут?
- Я просто подумал…
- Вот в этом-то твоя проблема! Попробуй не думать. Ты все равно всегда думаешь что-то плохое.
- О. - Я не уверен, обижаться мне на это или нет, поэтому с минуту, раздумывая, молчу.
- Веришь ты в это или нет, но мы все тебя любим!
- Ага, я в этом просто уверен.
- Сарказм тут неуместен. - В его голосе слышится разочарование.
- Я знаю. Прости.
- Ничего. Ты тоже прости, что я сорвался на тебя.
- Извинение принято. - Не знаю, что еще ему сказать.
- Ты уже позавтракал? - спрашивает он.
- Да, пару часов назад.
- Ух ты, рано они вас кормят.
- Это же больница. Это их работа.
Чарли бросает взгляд на часы.
- Что ж, мне пора на занятия, вечером я вернусь, хорошо?
- Хорошо.
Он встает, и я впадаю в ступор оттого, что он меня обнимает. Чуть поколебавшись, я тоже обиваю его руками.
- Я вернусь, - шепчет Чарли и крепко сжимает меня в своих объятиях. Затем отстраняется. - Спасибо, что разрешил обнять тебя.
- Не за что.
Чарли уходит, но я совершенно уверен, что увижу его вечером. Неожиданная вера в него пугает меня, и я задумываюсь о том, откуда она взялась. Я же не могу позволить ему выиграть меньше чем за сутки. Он приговорил меня к годам одиночества и страданий, и я не собираюсь об этом забывать. Однако я охотно признаю – мне очень приятно, что Чарли рядом и общается со мной.
Я размышляю о том, что произошло этим утром. Я почувствовал странное удовлетворение, когда, выйдя из ванной, увидел на лице Чарли ярость. Он понял, что я там делал и отреагировал так же, как отреагировал бы Том, и это было приятно. Перед уходом он обнял меня, и я сначала застыл, боясь прикоснуться к нему, но уже через несколько секунд оттаял и принял его искренние объятия.
Некоторое время спустя я начинаю задумываться о его мотивах. В голову закрадывается неприятная мысль: действительно ли он настолько искренен, насколько кажется? Может быть, он начал волноваться обо мне, потому что обеспокоился за себя? Минуты две я обдумываю эту мысль, а потом понимаю, что это просто бред. Может, Чарли был прав, сказав, что мне нужно перестать думать? Я слишком много думаю и пытаюсь разглядеть за поступками брата скрытые намерения, когда мне следовало бы принимать его действия за чистую монету и отзываться на них так же, как я отозвался на его объятие. Он мой брат. Он не должен благодарить меня за то, что я позволил ему себя обнять.
До меня доносится громкий чих.
- Дай Бог тебе здоровья, - говорю я.
- Спасибо, но я не верю в бога.
- Я тоже. - Мы оба смеемся.
- Тогда зачем ты это сказал?
- Затем, что так говорят, когда люди чихают.
- Всегда поражался, почему так говорят.
- Наверное потому, что когда ты чихаешь, твое сердце перестает биться.
- Правда? Не может быть.
- Думаю, что правда.
Шторка отодвигается. Мэт смотрит на меня, улыбаясь.
- Мне надо было взглянуть тебе в лицо, чтобы убедиться, что ты говоришь серьезно.
- Я не шучу. Так сказала мне мама, когда я был маленьким.
- Ну… когда я был маленьким, моя мама сказала, что под моей кроватью живет дьявол, и если я встану посреди ночи, то он схватит меня за лодыжку и утащит в Ад. Думаю, мы оба понимаем, что это ложь.
- Она тебе и правда такое говорила?
- Да. Я верил в это, даже когда меня забрали у нее. К счастью, один из моих патронатных братьев объяснил мне, что она говорила так, потому что не хотела, чтобы моя глупая задница беспокоила ее ночью.
- Но разве тебе не хотелось иногда в туалет?
- Она надевала на меня на ночь памперсы.
Он улыбается, поэтому я принимаю это за шутку.
- Неправда!
- Правда! Откуда бы у меня тогда взялись опрелости в семь лет? - Он смеется, и я смеюсь вместе с ним, хотя это совсем не смешно или по крайней мере не должно быть смешным.
- И что говорил врач, когда видел здорового семилетнего ребенка с опрелостями?
- Меня не водили к врачу.
- Тогда что твоя мама делала?
- У нее были от этой хрени какие-то крема.
- Ух ты!
- Пару раз я обкакал памперс и было отвратительно отмываться на следующее утро.
- Слишком много подробностей!
- Ничего подобного. Мы говорим обо мне и памперсах, и это всего лишь одна из неприятных сторон.
- Тебе не нужно делиться такими вещами с другими.
- Почему?
Потому что это отвратительно.
- Наверное потому что это не очень прилично.
- Кто это такое говорит?
- Не знаю. Культурные люди.
- Но мы же парни, какая к черту культура? Это нормально – быть грубым, ковырять в носу и пердеть. Нас знают такими.
- Может быть. Но я не такой.
- Не такой, - соглашается он. - Ты совершенно не похож на обычного пацана.
Он прав. Я из тех, кто всегда выделяется. Даже когда я пытаюсь быть таким же, как все, то все равно выделяюсь на общем фоне, словно одинокая черная туча на чистом голубом небе. Кроме дома Тома я везде себя чувствую не в своей тарелке. В его доме меня всегда ждут, и я никогда не сомневался в том, что его родители переживают из-за меня. Ирония ситуации вызывает у меня улыбку. Мой внешний вид изолирует меня от мира, в котором есть то, что необходимо мне больше всего. Я хочу, чтобы незнакомые люди подходили и разговаривали со мной, вместо того, чтобы пялиться со стороны. Я хочу, чтобы за слоем косметики и моей черной защитной экипировкой, как называет ее Том, они увидели меня, чтобы они пригляделись ко мне. Я хочу, чтобы кто-нибудь кроме Тома, его родителей и ненормальных типов вроде Мэта, посмотрел на меня и сказал, что я классный.
Вот так я сам поганю себе жизнь. Я сам отталкиваю то, в чем больше всего нуждаюсь. С Томом я делал то же самое. Если бы он не был таким настырным и понимающим, то возможно я бы добился своего и оттолкнул его, но Том слишком хорошо меня знает, поэтому он остался рядом и дал мне время осознать мою ошибку. Мир, однако, не отличается добротой и терпимостью Тома. Миру плевать на меня, и если бы меня не стало, то все бы счастливо продолжали жить дальше, словно меня никогда и не существовало. Все, кроме Тома. Он будет скучать по мне. Будет плакать и проклинать тот день, когда меня потерял. Поэтому-то я и смог признаться, что люблю его. Я полюбил его до того, как он полюбил меня, а узнав о его любви, полюбил его еще сильнее. Том – ходячее олицетворение радости и чувств, одаренный способностью любить и таким состраданием, которое наверное было только у святых. Я же ходячее воплощение всего унылого и запутанного, полный ошибочных выводов и беспричинной злобы, агрессии и страхов, неуверенности в себе и желания выразить свой протест.
Я улыбаюсь самому себе. Как все это притянуто за уши. Нет, я просто ходячее олицетворение жалкого неудачника, вот и все.
- Ты не неудачник, - говорит Мэт.
- А? Я вслух это сказал?
- Нет, но я слышал это громко и отчетливо. Ты не неудачник.
- Да уж.
- У неудачника не может быть парня, звонящего и будящего его на рассвете, чтобы просто сказать «доброе утро», или будущей тещи, приходящей утром и проносящей письмо от бойфренда, которому невыносима мысль, что он проведет девятнадцать часов без тебя.
- К твоему сведению это не было любовным письмом.
- А чем это тогда было?
- Он просто написал, что жалеет, что не может снова провести со мной день и что придет как только сможет.
- И что он так сильно тебя любит, что его убивает мысль о том, чтобы провести весь день без тебя, и что он с нетерпением ждет, когда сможет страстно тебя поцеловать.
- Ты прочитал письмо, пока я спал?
- Может быть.
- Это значит «да»?
- Я отказываюсь давать показания.
- Показания отказываются давать в том случае, если ответ подтвердит твою виновность. Значит, ты читал.
- Нет, это значит, что я не могу ни подтвердить, ни отрицать того, что пока ты спал, я прочитал твое письмо.
- Ты не можешь ни подтвердить, ни отрицать этого, потому что подтверждением признаешь свою вину, которую все равно и так уже признал, так что говори, как есть, и дело с концом.
- Ты считаешь меня виноватым, но это не означает того, что я на самом деле виноват. Может быть, Чарли прочитал письмо вслух, ожидая, когда ты проснешься.
- Он бы не сделал такого.
- Мне казалось, что ты не так уж хорошо знаешь своего брата.
- Я знаю, что такого бы он не сделал.
- Уверен?
Его вопрос заставляет меня задуматься. Ведь он может говорить правду. Вполне возможно, что Чарли прочил письмо вслух.
- Расслабься. Ты прав! Он не делал этого. Я прочитал письмо, пока ты спал. Ну не смог удержаться. Хотя Чарли тоже его прочитал, только про себя. Твой братец любит совать нос в чужие дела. Слышал бы ты, какие вопросы он задавал мне о вас с Томом.
- Какие?
Мэт не успевает ответить, потому что звонит мой телефон.
У Тома обеденный перерыв, и он звонит поздороваться со мной и спросить, как у меня дела. Я рассказываю ему, что утром мне сделали несколько тестов и что к полудню должны уже быть готовы результаты, но врач будет делать обход больных только вечером. Том радуется тому, что, возможно, меня скоро выпишут, и приходит в восторг, когда я говорю ему о приходе Чарли, о нашем с ним разговоре и о том, что перед уходом он меня обнял. Том хвалит меня, говоря, что я иду в правильном направлении семимильными шагами, и у меня не хватает духу сказать ему, что мне пришлось вызвать у себя рвоту, чтобы взять себя в руки перед разговором с Чарли.
Как только я нажимаю на отбой, Мэт спрашивает:
- Том?
- Да. - На секунду я замолкаю, а потом продолжаю: - Не говори ему о том, что случилось в ванной, когда здесь был Чарли.
- Ты о том, что блевал в туалете, потому что тебе было настолько не по себе из-за брата?
- Да, об этом.
- Ладно. Считай, я заклеил себе рот суперклеем.
- Спасибо.
Следующие несколько часов мы с ним болтаем, смотрим телевизор и дремлем. Примерно в 3.30 в палату заходит Том с букетом маргариток. Вручив мне букет, он целует меня в лоб и говорит:
- Я соскучился.
- Ты принес ему маргаритки? - спрашивает Мэт.
Том подмигивает мне и оборачивается.
- Мэт, нам с Сэмом нужно поговорить кое о чем наедине.
Он задергивает шторку, и я кладу цветы на кровать. Я целый день ждал, когда Том улыбнется мне так, как сейчас. Он так близок ко мне. Все что я хочу – протянуть к нему руку и коснуться его, но он меня опережает. Обхватив ладонью мой затылок, он притягивает меня к себе и наклоняется, чтобы поцеловать. В том, как он набрасывается на меня с поцелуем, нет ни ласки ни нежности. Том толкается языком в мой рот, и его рука скользит ввверх по моему бедру. Наконец он отрывается от моих губ, чтобы я мог вздохнуть.
- По этому я тоже соскучился, - шепчет он.
Том снова сминает мои губы и, убрав ладонь с моего затылка, толкает меня на кровать. Он уже наполовину забрался на меня и спускается с поцелуями вниз по шее, когда у меня вырывается потрясенный стон.
- Я все слышал, - заявляет Мэт. - Вам, парни, надо было просто дать мне на это посмотреть.
- О, Сэм, о боже, Сэм, о Сэм! - стонет Том.
Я хлопаю его по плечу и сталкиваю с себя. Он смеется.
- Прекрати, Том! - кричу я.
Он продолжает ржать, и я тоже не могу не засмеяться вместе с ним. Только я смеюсь от смущения. Том перестает хохотать и молча смотрит на меня, из-за чего мне становится неловко.
- Что?
- А ты делаешь успехи во всех этих поцелуях-объятиях в больнице. - Я краснею, и он целует мое закрытое рубашкой плечо. - Еще один поцелуй, - шепчет он. - Или я снова начну стонать.
Я не могу противиться ему, поэтому позволяю себя поцеловать. Том пытается лечь на меня, но я его отталкиваю.
- Ты сказал один поцелуй.
- Ну, попробовать-то я мог. Нельзя меня в этом винить.
- Можно, - говорит Мэт.
Я подпрыгиваю, потому что совершенно очевидно, что его голос раздался с моей стороны палаты. Ну конечно, он же стоит в изножье моей кровати.
- Мэт, я же сказал, что хочу побыть с Сэмом наедине. Для тебя что, это совершенно ничего не значит? - спрашивает его Том.
- Эм… нет, не особенно. А должно?
Том улыбается, и я знаю, что если бы Мэт был нормальным человеком, то Том бы на него рассердился.
- Это значит, что я хочу соблазнить своего парня без свидетелей.
- О, вот значит как?
- Да.
- То есть, если я попрошу оставить нас с Сэмом наедине, то это значит, что я должен соблазнить твоего парня без свидетелей?
- Нет, я единственный человек, которому предоставлена эта честь.
- А что же мне тогда делать с ним наедине?
Я касаюсь ладонью плеча Тома, чтобы вовремя остановить:
- Не воодушевляй его.
Мэт изображает замешательство.
- Не воодушевлять меня? Что значит не воо...
Я поднимаю руку, прерывая его:
- Передохни, Мэт.
Он закатывает глаза и вздыхает.
- С тобой скучно, Сэм. - Он скрещивает на груди руки. - Буду смотреть телек, пока твоя семья не придет. Может быть, Чарли захочет побыть со мной наедине.
Мэт идет к себе и довольно громко включает телевизор. Я начинаю чувствовать себя виноватым – Мэт мог расстроиться из-за того, что мы хотим уединиться. Он приглушает звук.
- Я не расстроился. Просто не хочу слышать, что у вас там происходит. Наслаждайтесь своим уединением. - И не ожидая ответа снова увеличивает громкость.
- Он хуже тебя, - шепчу я.
- Как это?
- Постоянно читает мои мысли.
Том начинает сильно ржать.
- Я не шутил.
- Я знаю. Я не над этим смеюсь. - Он засовывает руку под свою спину. - Я над этим смеялся. - И достает раздавленные маргаритки. - Какой идиот положил их на кровать? - между смешками спрашивает он.
- А какой идиот катался на них и даже этого не заметил? - Я выхватываю из его руки свои маргаритки.
- Эй, я был увлечен.
- Увлечен настолько, что не заметил, как смял мои цветы?
- Ну что я могу сказать? Вот так ты на меня действуешь.
И Том снова прижимается своими губами к моим. Мы целуемся несколько минут, а затем ему, должно быть, становится жаль Мэта, потому что он завершает поцелуй и предлагает поговорить с ним. Не имею ничего против. Я знаю, Мэт просто притворяется, что не чувствует себя одиноким. Том встает с кровати и отодвигает шторку. Я предлагаю ему сесть на стул – не хочу , чтобы моя семья застала нас в обнимку.
Следующий час мы втроем смотрим телевизор и разговариваем. День проходит замечательно, пока не приходит Чарли. Он входит, и я ожидаю увидеть вместе с ним всю семью.
- Привет, Чарли, - практически кричит Мэт.
- Привет, Мэт.
Мэт спрыгивает с кровати и несется его обнять. Признаюсь, я завидую ему, когда вижу, как они тепло приветствуют друг друга. Чарли обвивает рукой плечи Мэта и говорит:
- Привет, Сэм.
- Привет.
Брат переводит взгляд на Тома и немного хмурится.
- Вижу, ты тоже уже пришел.
- Да, я пришел сразу после… - Том обрывает сам себя.
Совершенно очевидно, что Чарли не интересен его ответ. Том строит мне рожицу, и не заканчивает фразы. Чарли убирает руку с плеч Мэта.
- Как прошел твой день, Сэм?
- Нормально.
- Это хорошо.
- Да, наверное.
- Так и есть.
Затем повисает молчание.
- Слушайте, это так странно, - замечает Мэт. - Кто-нибудь, скажите хоть что-нибудь.
- Остальные придут завтра, - говорит Чарли. - Я забыл, что сегодня у Кристи баскетбольная игра.
- Не надо придумывать за них оправдания.
- Нет, Сэм, это не оправдание. Это правда.
- Уверен, они тебе так и сказали, но мы оба знаем настоящую причину.
- Они придут завтра. Обещаю.
У меня возникает сильное желание вскочить с кровати и удариться головой об стену, но я сдерживаюсь. Я выдавливаю из себя фальшивую улыбку, в то время как в душе разбиваю на мелкие кусочки все, что построил сам за весь день. Я идиот. Я не ждал, что они придут, но мне все равно больно оттого, что они не пришли. Я не хотел испытывать этой боли, но она есть, и я не знаю, что делать с охватившими меня эмоциями. Мне нужно найти способ освободиться от этой боли, потому что я слышу, как она кричит во мне, умоляя выпустить ее наружу. Я недостаточно силен, чтобы заставить ее замолчать.
Я говорю, что мне нужно в туалет и, проходя мимо Чарли, вижу, как он искоса смотрит на меня. Я хочу просто закрыться в ванной, побыть в одиночестве и убедиться в том, что лицо не выдает моих истинных чувств. Я вхожу в ванную и закрываю дверь на замок. Смотрю в зеркало и пытаюсь изобразить улыбку, но чем дольше гляжу на себя, тем сильнее крепнет желание сделать что-то с собой, пока наконец оно не затмевает все разумные мысли. Я отпираю дверь, чтобы Чарли мог меня найти. Если бы у меня была ясная голова, то я бы подумал о том, что в палате не только брат, но и Том с Мэтом, и это значит, что они тоже меня найдут.
Мне не очень-то хочется устраивать сцену, но я должен показать ему. Я должен показать брату, что сделала со мной данная им ложная надежда. Я злобно смотрю на человека в зеркале. Ненавижу его. Этот человек был настолько глуп, что поверил Чарли, и я хочу, чтобы этот человек исчез. Я втискиваюсь в маленькое пространство между унитазом и ребром раковины, потому что тут я смогу это сделать под нужным углом. Секунду спустя я бьюсь о зеркало головой. Отодвинувшись, я смотрю в неразбитую часть зеркала, вижу кровавые порезы на лбу, и ко мне возвращается рассудок. Я осознаю, что разбивание головы не было одним из самых умных моих поступков, и еще я осознаю, что Том расстроится.
Чарли первым прибегает и видит меня, стоящего в ванной, со стекающей по лицу кровью. Его взгляд заставляет меня пожалеть, что я ударился не настолько сильно, чтобы потерять сознание.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:53 #13 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 13 - Игры, в которые мы играем в одиночку
[/b]
Этим вечером, перед тем как меня переводят в психиатрическую палату, все начинают винить друг друга за мой нервный срыв. Чарли обвиняет Тома, Том обвиняет Мэтью, родители обвиняют больницу. Никто из них не винит в этом меня. Вероятно, они считают, что чувство вины будет для меня невыносимо, но это не так, я виню себя сам. Я позволил голосам взять над собой контроль. Я сдался настойчивому нашептыванию, что не достаточно хорош, чтобы быть любимым, и послушал обозлившегося парня внутри себя, вопящего, что меня никто не может любить. Да я сам себя не могу полюбить. Я ненавижу себя. Ненавижу таким, каким стал. Ненавижу голоса. Ненавижу улыбки родителей, пришедших меня навестить, и ненавижу то, как начал обнимать меня Чарли – так, словно я хрупкая бесценная ваза, которая может треснуть, если ее сжать слишком сильно.
Мне особо нечего сказать о новом этаже. Мне одиноко. Я скучаю по Тому. Единственное, что меня радует – разговоры с людьми, видящими мир таким, каким его вижу я, потому что мне не надо объяснять своих чувств, они уже и так их знают. Мэтью бы чувствовал себя тут как дома. Везде таблетки и люди с проблемами. Когда я заметил парня с выражением «у меня не все дома» на лице, моей первой мыслью было: ему нужна помощь! Затем я вспомнил, что нахожусь там же, где и он, и задался вопросом: что же это говорит обо мне?
Врачи решают, что мне нужно принимать лекарства. Доктор Конли с ними соглашается. Я сдерживаю слезы, когда медсестра приносит мне маленький пластиковый стаканчик с таблетками. Пытаюсь объяснить ей, что они не для меня, но она ничего не хочет слышать. Таблетки ложатся на язык тяжелыми кирпичами, и, глотая их, я даже боюсь подавиться. Я говорю доктору Конли, что не хочу пить лекарства.
- Почему нет? - спрашивает он.
- Потому что я не настолько псих.
- Прием таблеток не означает, что ты сумасшедший. Огромное количество людей нуждаются в них, чтобы стабилизировать свое эмоциональное состояние. Пойми, лекарства создали для того, чтобы они помогали тебе, и если их правильно принимать, то тебе может стать лучше. Ты же хочешь, чтобы тебе стало лучше, да?
- Да.
- В таком случае пей таблетки, и мы посмотрим, как они будут действовать. Если через несколько дней не наступит улучшения, или тебе наоборот станет хуже, мы подберем другие, пока не найдем подходящие.
- Мне необязательно пить таблетки. Есть другие вещи, которые могут мне помочь.
- Какие, например?
- Найдите Тома, приведите его, и мне сразу станет лучше. Его присутствие всегда мне помогает.
- Том не навещает тебя?
- Нет. Думаю, то, что он увидел, было слишком для него. Но если кто-нибудь скажет ему, как сильно он мне нужен, то Том придет, я знаю.
- Как давно ты не видел Тома?
- Три дня.
- И как ты чувствуешь себя?
- Потерянным.
Я начинаю нервничать, потому что таблетки утихомирили голоса в голове, но не успокоили сердце. Желание видеть Тома или хотя бы услышать его голос по телефону переросло в необходимость. Я думаю о нем весь день, перескакивая с воспоминания на воспоминание, словно по каналам телевидения. Я понимаю, что уже почти одержим им, но мне все равно. Он нужен мне больше каких-то дурацких таблеток.
- Он заставляет хотеть меня стать лучше, - говорю я.
- Значит, ты не хочешь становиться лучше ради себя? Только ради него?
- Полагаю, что так.
- Ты же знаешь, что я на это скажу.
Я киваю.
- Что я должен хотеть это ради себя самого.
- И почему?
- Потому что только сам могу себя изменить.
- Точно.
- Но без Тома я вообще не хочу быть, - шепчу я, - даже если стану лучше.
Доктор Конли записывает что-то, затем спрашивает:
- Ты представляешь себе свою жизнь без Тома?
Я даже не задумываюсь. Том – единственная причина, по которой я живу.
- Нет.
Знаю, что это неправильный ответ, зато честный. Я не хочу жить без Тома и не могу себе этого представить. Если он умрет, то я тоже захочу умереть. Настолько сильно я люблю его и настолько сильно нуждаюсь в нем. Боюсь, я просто не смогу жить, зная, что его нет на этой земле.
Мы с доктором Конли большую часть времени говорим о моих чувствах к Тому и только малую часть – о моей семье и лекарствах. Для меня значение имеет только Том, но доктор Конли пытается заставить меня понять, что я важен сам по себе.
К возвращению домой приходится привыкать, потому что все изменилось. Было кое-что похуже смерти, и я по наивности сам себя к этому привел. Я годами страдал из-за того, что семья не видит меня. Мне хотелось, чтобы они меня заметили, и инцидент в ванной заставил их это сделать. Они следят за мной глазами каждый раз, как я прохожу мимо них, и смотрят на меня так, словно я сорвусь, стоит им сказать или сделать что-то не так. Они замолкают, как только я вхожу в комнату, и неловко улыбаются мне, словно пытаясь подобрать слова, в которых я ну ни как бы не смог углядеть ни малейшего намека на то, что не идеален. В глазах родителей я просто жалкий депрессивный сын, каковым на самом деле и являюсь, и я вижу, как изменился их взгляд. Если раньше я был сыном, существование которого они едва замечали, то теперь стал сыном, которого бы лучше вообще не было на свете. Они не были готовы столкнуться с моими проблемы. Я слышал, как мама сказала это отцу в первый вечер после моего возвращения. Она беспокоится, что я покончу с собой. Я хочу умереть, но у меня не хватит духу убить себя, и я не сделаю этого из-за Тома. Если бы мама слышала меня, то знала бы – я не самоубийца.
Мне бы очень хотелось, чтобы изменилось только их поведение. К сожалению, это не так. Изменилась вся моя жизнь. Все мои секреты были раскрыты. Они узнали о том, что я режу себя, у меня были отобраны нож и сигареты, и я был оставлен наедине со своими чувствами без возможности хоть как-то себе помочь.
Чарли решил, что будешь защищать меня от меня самого. Он стал жить в моей комнате, чтобы не спускать с меня глаз и быть уверенным, что я ничего не сделаю с собой. Мне тяжело делить с ним комнату. Брат подавляет меня, и это невыносимо. Стоит поднять глаза, и я вижу его. Он не просто со мной в одной комнате, он следит за мной и комментирует все мои действия. Он лишил меня моего уединения. Я иду в ванную – он идет за мной. В своей бдительности Чарли хуже медсестер в клинике.
Из-за него я становлюсь еще большим психом, чем был, и он не позволяет мне ни видеть Тома ни говорить с ним. Он мог бы с таким же успехом вырвать из моей груди сердце и измельчить его в мясорубке, потому что именно так я себя ощущаю вдали от Тома. Чарли плевать, что он меня убивает. Он просто хочет держать меня вдали от человека, которого во всем винит. Но Том ни в чем не виноват. Брат пытается управлять моей жизнью за меня и в процессе уничтожает ее, лишая единственного луча солнца, от которого она зависит.
На второй день я начинаю безумно страдать от этой жестокости. Мне и так было плохо без Тома в больнице, но дома не видеть его уже просто невыносимо. Он нужен мне. Чарли сидит на матрасе, который притащил в мою комнату. Читает один из своих учебников по психологии.
- Чарли, где мой телефон?
- Я не дам тебе его, - отвечает он, даже не подняв глаз.
- Мне нужно поговорить с Томом.
- Не нужно.
Он не слушает меня. Мне необходимо заставить его услышать себя, поэтому я кричу так громко, как только могу. Брат закрывает учебник и смотрит на меня. В комнату в панике вбегает отец.
- Что здесь происходит? - спрашивает он.
- Сэм хочет поговорить с Томом, а я не позволяю ему.
- Так дай ему с ним поговорить, чтобы он так не орал.
- Ему не нужно этого делать. Том сейчас не в лучшем положении.
Мне никто не говорил ничего о Томе.
- О чем ты? Где он?
Отец закрывает дверь и спускается вниз. Со мной будет разбираться Чарли.
- Тебе не нужно волноваться об этом, - говорит брат.
- Не указывай мне, что мне нужно делать, а что нет. Я люблю Тома. Это нормально, что я волнуюсь за него!
- Единственный человек, за которого тебе нужно беспокоиться – ты сам.
- Мне не приходится волноваться за себя. Это прекрасно делаешь за меня ты!
- Кто-то же должен это делать!
- Это не обязательно должен быть ты! С этим справлялся и Том!
- Под его присмотром ты медленно себя убивал. Не сказал бы, что он так уж хорошо справлялся с этим. И, кроме того, ему нужно сейчас беспокоиться о себе. Тебе он больше помочь не может.
- Почему?
- Он под домашним арестом.
- Что он сделал?
- Пытался прорваться к тебе в палату.
У меня уходит несколько минут на то, чтобы переварить услышанное. Тома посадили под арест, потому что он хотел увидеть меня.
- Он не мог просто прийти вместе с вами?
Чарли не отвечает.
- Это вы не пускали его ко мне, да?
- Так было лучше.
- Для кого? Не для меня и Тома.
- Какое это имеет значение? Что бы он сделал?
- Огромное! Потому что для меня это значит все! Я думал, он рассердился на меня. Но это не он держался в стороне, это вы его не пускали ко мне! - Схватившись за волосы, я сильно дергаю за них. - Вы не понимаете! Не важно, что бы он сделал. Важен только он сам. Он нужен мне. Мне необходимо увидеть его.
- У вас у обоих проблема! Вы недели не можете прожить друг без друга, и это ненормально.
- Я никогда и не был нормальным.
- Был.
- Когда?
- Мы не будем опять поднимать эту тему. - Чарли берет учебник и начинает его читать.
Вытянувшись на кровати, я восклицаю:
- Я не могу так жить.
- Как?
- Без Тома.
Чарли вздыхает.
- Ты можешь жить без него.
- Не могу.
- Завтра увидишь его в школе. Потерпишь.
Мне нужно увидеть Тома, чтобы сказать, как сильно я сожалею о том, что сделал, и чтобы он мог поцеловать меня и простить. Я должен сказать ему, что теперь мне известно это чувство – когда понимаешь, что хуже уже быть не может. Увидеть свое окровавленное отражение было все равно что в первый раз увидеть настоящего себя. Я глядел в зеркало и думал: «Какого черта я делаю?» Хотел накричать на себя и хорошенько встряхнуть, но шок от истинного своего лица был настолько силен, что я мог сосредоточиться лишь на мыслях о том, как все плохо у меня с головой, и как бы я отдал все что угодно за то, чтобы больше не быть таким, и за надежду, что у меня еще будет возможность себя спасти. Самое страшное случилось, когда распахнулась дверь ванной и вошел Чарли, а за ним прибежали Мэт и Том. Я увидел страх в глазах Тома, и все о чем мог подумать – «боже мой, какой же ты ублюдок, посмотри, что ты сделал с ним». Том смотрел на меня совершенно другими глазами, и в этом виноват был я сам.
Мне никогда еще не было так больно, как когда я увидел взгляд Тома. Боль обожгла все тело, опаляя воспоминаниями о том, что я сделал с ним, и обрушивая на меня всепоглощающе чувство сожаления, смявшего все голоса в голове. Посмотрев на Тома, я смог только сказать:
- Прости.
Я, наверное, повторил это сотню раз, пока мне обрабатывали порезы. Я хотел, чтобы Том услышал меня, но он никак не реагировал, а после этого я его не видел.
Ужин с семьей – сущий кошмар. Мне не дают ножа, поэтому Чарли нарезает мне мясо своим, и мама кладет передо мной пластиковую вилку. Мне очень хочется сказать ей, что я резал себя только ножом, и от нормальной вилки вреда никакого не будет, но вместе с тем я не хочу, чтобы она чувствовала себя неловко за свои попытки сделать для меня хоть что-нибудь. Они все наблюдают за тем, как я ем, и Чарли заставляет съесть меня чуть больше, когда я уже собираюсь закончить ужин.
- Еще два куска или ты не выйдешь из-за стола, - говорит он.
- Но я наелся.
- Поешь еще немного, милый, - присоединяется к нему мама.
Она нервничает, обращаясь ко мне. И ради нее я съедаю еще два куска мяса. Проглотив их, я прошу разрешения выйти из-за стола. Чарли говорит «нет».
- Ты мне не отец! - Я закатываю глаза, а потом награждаю его просто убийственным взглядом.
- Мы пойдем наверх, когда я поем. Я уже почти закончил.
Я бы обратился к родителям, но понял уже, что они во всем полагаются на Чарли. Парочка курсов по психологии не делает Чарли экспертом, но я же не могу им об этом сказать. Чарли не позволит мне выйти из-за стола без него, потому что боится, что я помчусь в ванную и оставлю все съеденное в унитазе.
После ужина мы поднимаемся в мою комнату, и пока Чарли занимается, я пишу письмо Тому. Мне многое нужно ему сказать, и школа не самое лучшее для этого место, но Чарли не оставляет мне выбора. Я пишу второй абзац, когда задумываюсь, придет ли завтра Том на занятия.
- Чарли.
- Да?
- Том придет завтра в школу?
- Откуда мне знать?
- Ну, ты же знал, что он под арестом.
Чарли начинает смеяться.
- Что? Под арестом?
- Ты сказал, что он под домашним арестом.
- Должно быть, я немного преувеличил.
- Так он свободен?
- Охрана проводила его до машины и проследила, чтобы он уехал домой. Под домашним арестом его держит мама, а не полиция.
- Значит, он просто наказан?
- Да.
- Зачем ты солгал?
- Я не лгал, и даже не старайся придумать, как увидеть его. Ты встретишься с ним завтра.
- Я хочу сегодня. Еще есть время.
- Сэм, сегодня ты его не увидишь.
- Ты не можешь меня остановить. - Встаю я.
Он тоже встает.
- Посмотри на меня, Сэм, а потом на себя. Как ты собираешься выбраться из дома?
Я срываюсь с места и бегу к окну, и он хватает меня и кидает на кровать.
- С ума сошел? Убиться хочешь?
- Я не собирался прыгать.
- Тогда что ты собирался делать?
- Это!
Я вскакиваю с кровати, рывком открываю дверь и выбегаю. Я уже внизу лестницы, когда Чарли обхватывает меня сзади руками. Я начинаю брыкаться и кричать как недорезанный.
- Отпусти!
Родители с Кристи прибегают посмотреть, что случилось.
- Может быть, у него реакция на таблетки? - говорит Кристи.
- Таблетки тут не при чем, - отвечает Чарли.
- Разве они не должны действовать успокаивающе? - спрашивает отец.
- Они и действуют. Это из-за Тома. Он хочет увидеть его.
Отец встает прямо передо мной.
- Успокойся. Ты увидишь его завтра.
- Выпустите меня! - визжу я.
Отец закрывает мой рот своей ладонью.
- Замолчи!
Это меня пугает. Я перестаю орать и застываю на месте. Он никогда со мной особо не разговаривал, но и никогда раньше не кричал на меня так. Лучше уж пусть он не замечает меня, чем ненавидит. Я опускаю взгляд в пол и позволяю Чарли развернуть себя и медленно проводить в комнату.
Я сижу на кровати, пытаясь проанализировать охватившие меня эмоции. Лекарства, кажется, не помогают. Я хватаю пальцами несколько волосков на голове и выдергиваю их. Это успокаивает. Тогда я хватаю еще несколько волосков и выдергиваю их. Затем еще и еще и еще, а потом мою руку отбрасывают.
- Что, мать твою, ты творишь?
- Ничего.
- Тогда прекрати это делать.
- Хорошо.
Чарли весь вечер стоит у меня над душой. На следующее утро я просыпаюсь радостным и взволнованным – я иду в школу и избавлюсь от брата. Мы в ванной, и я чищу зубы, когда говорю ему:
- Уверен, тебе жаль, что ты не можешь и в школе ходить за мной по пятам.
- Мне пора вернуться к своим занятиям, так что, не страшно. - Он берет пасту. - Не волнуйся, я приеду тебя забрать.
Я усмехаюсь его отражению в зеркале. Чарли улыбается мне. Мы возвращаемся в комнату, и я уже собираюсь накраситься, когда он меня останавливает.
- Сегодня этого дерьма на тебе не будет.
Я протягиваю руку к своим черным джинсам и футболке, и он выхватывает футболку у меня из рук и протягивает другую.
- Надень эту, - приказывает он.
Я слушаюсь его, но мне это не нравится. Он слишком контролирует меня. Я сам хочу решать все за себя, и это значит, что я хочу накраситься и надеть свою черную одежду и ошейник.
Чарли довозит меня до школы и говорит, что днем заедет за мной. Я отвечаю, что понял, и вхожу в здание. Том ждет меня у моего шкафчика. Он притягивает меня к себе и крепко обнимает.
- Я скучал по тебе, - шепчет он, а потом целует меня в щеку прямо посреди коридора.
- Я тоже. Я так по тебе скучал! Прости, что они не пускали тебя ко мне. - Я льну к нему, прижимая его к себе изо всех сил, словно если отпущу, то погибну. - Откуда ты узнал, что я сегодня приду?
- Твоя мама сказала моей.
- О. - Я его все еще не отпускаю.
- Если ты меня сожмешь еще крепче, то сломаешь мне спину.
Я делаю шаг назад.
- Прости.
Я целую его в губы, и он выглядит удивленным. Я больше не боюсь, что кто-то узнает о том, что я гей. Я махнул на это рукой, потому что мне просто необходимо быть рядом с Томом, и плевать, если кто-то нас увидит.
Том наклоняется ко мне и снова целует.
- Не извиняйся.
- Посмотрите на этих педиков! - кричит кто-то.
Том бросает взгляд в сторону.
- Пошел на хер, Билли!
- Вчера ты со мной так не разговаривал!
- Вчера ты подобного не говорил!
- Оставь их, Билли! - Судя по голосу, это сказал Джеймс, но я не поворачиваюсь, чтобы посмотреть.
Том пристально смотрит на меня, и я всматриваюсь в его глаза. Он все еще смотрит на меня по-другому. Том переводит взгляд на мой лоб и путаницу из зашитых порезов, и целует меня в это место.
- Болит?
- Нет.
- Что с тобой?
- Ничего. - Мне хочется плакать, видя его глаза.
Звенит звонок, и Том говорит, что мы встретимся в обеденный перерыв. Я иду на первый урок, думая о совете доктора Конли. Мы виделись с ним почти каждый день, и он говорил, что я делаю успехи. Я кивал, соглашаясь с ним, хотя знал, что это не так. Никаких успехов в отношениях с семьей или Томом. Доктор Конли говорил, что близким людям нужно время, чтобы привыкнуть к произошедшему, и я должен быть терпелив – несмотря на то, что я сам уже пережил инцидент, видя меня, все снова вспоминают мой поступок и шок от него. Я заметил ему, что Том ко мне не приходит, и он предположил, что это как раз может быть причиной его отсутствия. Он ошибся. У Тома просто не было выбора. Его ко мне не пускали.
Обед проходит довольно мучительно для меня. Том не делает попыток комментировать то, как я ем, и не перекладывает мне в тарелку свою еду. И так смотрит на меня… Ненавижу взгляд, каким он смотрит на меня. Его глаза полны беспокойства и иногда печали, и я знаю – каждую секунду, что он проводит со мной, он думает о том, что меня может не быть рядом с ним. Том пытается вести себя как прежде, но, он изменился, увидев меня тогда с окровавленным лицом. Несколько раз я перехватываю его взгляд – в нем такая грусть, что мне хочется умереть. Я сам сделал это с ним. Эта грусть появилась в его глазах из-за меня.
Я устраиваю целое шоу, поглощая еду, но Том не обращает на это внимания. Он говорит о том, что скучал по мне и лишь украдкой бросает взгляды на мой поднос.
- Прости, что я не пришел проведать тебя, - говорит он. - Я пытался, но мне не позволили.
- Я слышал, ты пытался прорваться ко мне.
Его губы улыбаются, но в глазах улыбки нет.
- Меня убивала невозможность увидеть тебя. Я так беспокоился. Умолял твою семью пропустить меня, но они отказали. Чарли сказал, я хочу, чтобы ты продолжал болеть, потому что мне нравится, что ты так нуждаешься во мне. Я пытался его переубедить, тогда он разозлился на меня, и я его ударил.
- Ты его ударил?
- Прямо в приемной.
- Какой приемной?
- На твоем этаже. - Он опускает взгляд на свой поднос. - Я шел за твоей семьей, хотел пройти с ними. Чарли меня остановил, а потом меня выкинули охранники. Твоя мама позвонила моей, и когда я вернулся, она была в ярости. Мама сказала, я должен уважать право твоей семьи на частную жизнь. Что это было за дерьмо?
- Это не моя семья. Это Чарли.
- Я знаю, он сейчас заботится о тебе, но он же должен понимать, что я тебя люблю. Я не хочу, чтобы ты болел. Я хочу, чтобы тебе стало лучше. Хочу, чтобы ты был счастлив, здоров и влюблен в меня.
- Я и так влюблен в тебя.
- Знаю, но вот над другим нам надо еще потрудиться.
Я чувствую себя виноватым.
- Прости, если причинил тебе боль.
- Перестань извиняться. Я в порядке. Никакой боли ты мне не причинял. Я не ожидал увидеть тебя… ну, ты знаешь… в таком виде, но я знаю, что ты не пытался себя убить. Может быть, если бы тебя не поместили в палату к Мэту, ты не сделал бы этого.
- Не надо.
- Что?
- Не вини Мэта. Он в этом не виноват. Просто слишком много в тот день произошло, и я не смог с этим справиться. Мэт не имеет к этому никакого отношения, и это не его присутствие вызвало у меня такую реакцию.
Том прочищает горло.
- Давай не будем о нем говорить.
Я иду на следующий урок, и не успеваю сесть на место, как какая-то странная девчонка спрашивает меня:
- Ты и правда пытался покончить с собой?
- Нет.
- А что у тебя со лбом?
- Упал.
- Я слышала…
- Мне плевать на то, что ты слышала! Заткнись и проваливай!
Моя ярость шокирует не только ее, но и меня самого. Мне нужна тишина, чтобы я мог подумать о Томе и понять, что у него в голове.
После урока я направляюсь к своему шкафчику и вижу идущего ко мне навстречу Мэта. Он смотрит на меня так же, как прежде, и я благодарен ему за это.
- Что ты здесь делаешь? - спрашиваю я.
Он улыбается мне, и это самая лучшая улыбка, которую я видел за целый день. Даже его глаза говорят, что он действительно счастлив меня видеть.
- Преследую тебя.
- А кроме этого?
- Я теперь здесь учусь. С сегодняшнего дня. Как ты?
- Нормально. Тоже только сегодня вернулся в школу.
- Лоб заживает.
- Спасибо.
- Хочешь встретиться после уроков?
- Он не может, - говорит Том, хватает меня за руку и уводит от Мэта.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:54 #14 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 14 - Ненормальности
[/b]

Том утаскивает меня от Мэта так быстро, что я даже не успеваю с ним попрощаться.
- Ты не должен общаться с ним, - сердито говорит он, волоча меня по коридору.
Я раздражен, потому что хотел поговорить с Мэтом еще немного.
- Том, ты ведешь себя нелепо.
- Нифига.
- Ты поступаешь так же, как Чарли.
Он останавливается. В его глазах больше нет грусти – только злость.
- Я просто пытаюсь тебя защитить.
- Чарли тоже. Только он пытается защитить меня от тебя.
- Это не одно и то же.
- Ну да, конечно. - Звенит звонок. - Мне нужно в класс, - говорю я, уходя.
Весь следующий урок я не могу решить, злюсь ли на него за то, что он так себя ведет, или так люблю, что мне на это плевать. К концу занятия я понимаю, что слишком сильно его люблю, чтобы обращать на такое внимание, но тем не менее хочу продолжать общаться с Мэтом, потому что не чувствую себя рядом с ним сумасшедшим – а мне это нужно! Я наслаждаюсь, ощущая себя более нормальным, чем он. Том не может этого понять, потому что не знает, каково это – быть мной.
Том завладевает моими мыслями, и все следующие уроки я думаю только о нем. Мне неприятно это признавать, но мои размышления говорят о том, что лекарства помогают – голова более ясная, и я могу сосредоточиться. К концу последнего урока я задаюсь двумя важными целями. Первая – добиться, чтобы Том стал смотреть на меня, как раньше, и вторая – заставить Тома принять Мэта. Общение с Мэтом пойдет мне только на пользу. Я записываю номер своего мобильного и домашний адрес на листок бумаги и убираю его в карман, чтобы при встрече отдать его Мэту.
Выйдя из класса, я сразу же натыкаюсь на Чарли.
- Ты что здесь делаешь? - спрашиваю я.
- Жду тебя.
- Я не о том. Как ты сюда попал?
Его губы расплываются в широкой улыбке.
- Просто вошел.
- Тебе нельзя находиться на территории школы.
- Плевать.
Он провожает меня до шкафчика и наблюдает за тем, как я собираю свои вещи. Несколько старых друзей Чарли, завидев его, подходят с ним поговорить. И каждый спрашивает, что он здесь делает. Он отвечает, что заехал за мной. Им это кажется странным, но вопросов по этому поводу никто не задает.
Мы идем к входным дверям, когда я вижу недалеко от нас Мэта. Я зову его по имени, он оборачивается и останавливается, чтобы меня подождать. Его улыбка становится еще шире, когда он замечает рядом со мной Чарли. Мэт несется к нам и прыгает на руки брату. Оказывается Чарли сильнее, чем я думал, потому что ему удается поймать его, не упав и даже не попятившись. Мэт чмокает его в щеку, и брат смеется и сжимает его в руках, а затем опускает Мэта на пол, чтобы снова обнять, только теперь уже нормально – по-дружески. До того, как он успевает отстраниться, Мэт еще раз чмокает его в щеку.
- Ты не можешь меня так целовать. У меня тут друзья, - поддразнивает его Чарли.
- Но я тебя люблю, - отвечает Мэт.
Чарли до того удивился, что видимо лишился дара речи. Я пользуюсь наступившим молчанием и хлопаю Мэта по плечу, привлекая его внимание. Когда он, наконец, отрывает взгляд от Чарли, я лезу в карман и протягиваю ему листок с адресом. Мэт берет его, читает и делает странное лицо.
- Кажется, Том не хочет, чтобы мы с тобой общались, - шепчет он.
- Что ж, не повезло ему тогда. - Видно, что Мэт с трудом переваривает мои слова. - Почему ты так на меня смотришь?
- Ты будешь общаться со мной, несмотря на то, что Том против?
- Конечно. Это же у него претензии к тебе, а не у меня.
Чарли хватает меня за руку и начинает идти к дверям, таща меня за собой.
- Прости, Мэт, но вы с Сэмом увидитесь позже. Нам нужно идти.
У него напряженный голос, и я пытаюсь понять, в чем настоящая причина нашего поспешного ухода. Интересно, это заявление Мэта так подействовало на брата?
- Позвони вечером, мы поговорим, - говорю я Мэту, как раз когда Чарли выталкивает меня за дверь.
- Хорошо.
Чарли идет быстрыми шагами.
- Знаешь, машина ведь не уедет без нас, - шучу я.
Брат ничего не отвечает, но ему и не нужно – к нам бежит Том. Догнав нас, он бросает на Чарли злобный взгляд.
- Спасибо за пробежку, Чарли. Уверен, ты думал, что я не успею вас догнать.
- Да, так и думал. - Чарли дергает меня за руку. - Мы уезжаем.
Том толкает его в грудь.
- Ты не владеешь им! - кричит он.
- Слушай, парень, в чем твоя проблема? Я везу брата домой.
- Ты приехал за ним только потому, что не хочешь, чтобы он встречался со мной.
- Правильно. А теперь дай пройти.
- Нет.
Они прожигают друг друга глазами, а я стою рядом с Чарли и нервно жду, что будет дальше. Напряжение между ними настолько велико, что мне в голову приходит мысль броситься под колеса проезжающих мимо машин. Неожиданно мое тело дергается в противоположную от Чарли сторону. Том с братом переводят взгляды на меня, и я поворачиваюсь посмотреть, кто меня от них отрывает. Меня тянет за руку Мэт.
- Кто-нибудь из вас вообще поинтересовался, чего хочет Сэм?
Посмотрев на меня, он спрашивает:
- Хочешь поехать со мной?
- Конечно. Только у меня в шесть встреча с доктором.
- Ты обязательно на нее попадешь.
- Хорошо.
Даже если бы он сказал, что не сможет отвезти меня к доктору Конли, я все равно бы ушел с ним, потому что это значит уйти от них.
- Привези его домой к восьми, - говорит Чарли.
- Ты разрешаешь ему уйти с Мэтом, но не позволяешь быть со мной? - пораженно спрашивает Том. - Да ты, должно быть, шутишь!
Они продолжают ругаться, когда мы с Мэтом уходим. Мэт небрежно кладет мне руку на плечи.
- Эти двое – просто нечто, правда?
- Угу, - соглашаюсь я. - Оба ведут себя глупо.
- Это потому что они оба тебя любят.
Я закатываю глаза и игнорирую его замечание. Затем понимаю, что мы уходим с территории школы.
- Где твоя машина?
Мэт смеется.
- Я не говорил, что у меня есть машина.
- Тогда кто нас повезет?
- Ну, мы можем пройтись пешком до моего временного места проживания, или, если хочешь, прокатимся на автобусе. Не захочешь никуда идти гулять – не пойдем. Миссис Вашингтон может отвезти тебя на встречу, а потом добросить до дома.
- Ты уверен, что она не будет против?
- Мы все еще притираемся друг к другу, так что они будут из кожи вон лезть, чтобы доказать, что я им небезразличен. Я могу просить все что и угодно, и получу это – они же пока не знают, что я этого не заслуживаю.
Мне хочется сказать Мэту, что не надо такого говорить при мне, потому что я пытаюсь смотреть на вещи более позитивно, но решаю не говорить ему о том, насколько угнетающе звучат его слова, и вместо этого молча признаю его право быть таким депрессивным, каким он хочет быть. В добавок ко всему, я знаю, каково это, когда тебе говорят, как тебе следует себя чувствовать.
- Ты заслуживаешь это, - уверяю его я.
Мэт хлопает меня по спине.
- Ага, конечно. Но попытка была неплоха.
Он сворачивает на подъездную дорожку.
- Идем, сейчас ты познакомишься с Джэки и миссис Вашингтон.
Я начинаю хохотать.
- Чего ты смеешься?
- Не могу поверить, что ты живешь так близко от школы. Ты можешь из дома смотреть прямо в ее окна.
- Это не мой дом, - поправляет меня Мэт. - Я тут в гостях.
- Как скажешь, - громко вздыхаю я.
Мы заходим в дом, и миссис Вашингтон, кажется, искренно рада меня видеть. Я хорошенько приглядываюсь к ней. Ростом она где-то в 167 сантиметров, со светлыми волосами – достаточно короткими, только закрывающими уши, фигура говорит о том, что она не падка на еду. Но самое главное – по возрасту она годится Мэту в бабушки и ведет себя так, словно действительно волнуется за него. Она спрашивает, как прошел его первый день в школе и засыпает кучей вопросов прежде чем предложить нам перекусить. Я удивлен, что она помнит меня с больницы. Она спрашивает, как я себя чувствую и улыбается мне, но почти все свое внимание уделяет Мэту. Я сижу и наблюдаю за тем, как она пытается вовлечь его в разговор, и как он делает все возможное, чтобы заставить ее замолчать, только что не говорит напрямую заткнуться. Если не присматриваться к ним, то может показаться, что Мэт не хочет с ней говорить, но я вижу что-то совершенно другое. Я вижу женщину, пытающуюся достучаться до мальчика, который отчаянно старается этого избежать.
- Сэм мой парень, - ни с того ни с сего выдает Мэт.
- Что? - поражаюсь я.
Он подмигивает мне, затем опускает голову и ждет ответа миссис Вашингтон.
- Правда? Что ж, вы очаровательная пара, - ни на секунду не замешкавшись, отвечает она и поворачивается ко мне. - Ты не должен стыдиться себя.
Видимо, она неправильно поняла мою реакцию. Она протягивает руку и касается моей ладони.
- Все хорошо.
- Я не его парень.
- Тебе нет нужды отрицать это. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя у нас комфортно. - Она переводит взгляд на Мэта. - Я хочу, чтобы вы оба чувствовали себя здесь хорошо.
- Мне и так хорошо здесь, но это не меняет того факта, что я не парень Мэта. У меня есть бойфренд, и его зовут Том, - признаюсь я абсолютно незнакомому человеку в том, в чем еще не признался даже своим родителям.
Мэт начинает смеяться.
- Сэм, ты ужасно скучный. Ты мог бы подыграть мне по крайней мере несколько минут.
Миссис Вашингтон смеется вместе с ним.
- Ты хотел подшутить надо мной? - спрашивает она.
- Что-то в этом духе, - отвечает Мэт.
- Полагаю, смех лучше, чем… - она обрывает себя на середине фразы, явно не желая заканчивать ее. - Ты сам знаешь, как говорят. - Она вздыхает, бросает взгляд на меня, а потом снова смотрит на Мэта. - В следующий раз тебе стоит убедиться, что друг хочет принять участие в шутке.
За этим следует небольшая пауза, и я сижу не шевелясь, ожидая, когда кто-нибудь из них хоть что-то скажет. Мэт удивляет меня, заговорив первым:
- Тебе было бы все равно, если бы я был геем?
- Конечно. У нас были такие дети до тебя. - Миссис Вашингтон прочищает горло. - Так чем вы хотите заняться, мальчики?
- Ничем особенным, - отвечает Мэт. - Может, сделаем уроки. У Сэма на шесть назначена встреча с доктором, и я сказал ему, что ты отвезешь его в клинику. Ты же не против?
- Конечно, нет. Но мне нужно поговорить с родителями Сэма, чтобы убедиться, что они не будут против.
- Родители Сэма умерли, - заявляет Мэт.
Радостная улыбка миссис Вашингтон меркнет, и ее лицо бледнеет.
- О, мне так жаль это слышать.
- Мои родители живы. Просто Мэт не может не врать.
Некоторое время она хмурится и, похоже, подыскивает слова. Потом улыбка возвращается на ее лицо – видимо, она придумала, что сказать.
- У Мэта богатое воображение. Вчера он собрал свои вещи и сел в дверях, пытаясь убедить меня, что за ним заедет старший брат. Он даже Джэки взял с собой. Сначала я хотела сказать ему, что знаю, что никаких братьев у него нет, но мы с мужем решили промолчать. Мы оба хотели посмотреть, как долго Мэт будет разыгрывать этот спектакль. Я и подумать не могла, что он продержится целый день. - Она протягивает руку и нежно щиплет его за щеку. - Этот мальчик не даст мне расслабиться.
- Вас не беспокоит, что он все время что-то выдумывает?
Ее безоговорочное принятие и даже почти положительная оценка эксцентричности Мэта кажутся мне непостижимыми, и я уверяюсь в правоте Мэта – к нему относятся с притворной добротой, потому что действия миссис Вашингтон явно неискренны и неестественны. Никто не может быть настолько понимающим и радостно принимать ребенка с кучей проблем.
- Нет.
- Но он лжет о вещах, о которых нельзя лгать.
Мэт приподнимает руку.
- Он все еще сидит рядом с вами, - замечает он.
Я поворачиваюсь к нему.
- Мои родители живы, - почти выкрикиваю я, и сам не понимаю, почему так разозлился.
- Я знаю.
- Тогда не говори подобных вещей.
- Это же ерунда.
- Для меня – нет.
Сказав это, я кое-что понимаю. Родители для меня очень важны, и мысль об их смерти пугает меня. Я представляю себе, какой бы мне предстояла жизнь с Папочкой Чарли, но больше всего думаю о том, что лишился бы возможности по-настоящему поговорить со своими родителями. Я надеюсь, что однажды мы сможем хоть немного наладить отношения. Они наконец-то заметили меня, и хотя это вышло мне боком, я надеюсь со временем привлечь их внимание не своей болезнью. Я начинаю видеть во всем хорошую сторону и ценю возможности, которые со временем могут у меня появиться.
- Ух ты, лекарства творят с тобой чудеса! - саркастически говорит Мэт.
- Мэт, я не думаю, что Сэм сейчас шутит, - предостерегает его миссис Вашингтон.
- Да все нормально. Мы так с ним ладим. - Мэт кладет ладонь мне на плечо. - Я говорю что-нибудь недопустимое, Сэм реагирует на это, мы с ним спорим, если он не в настроении шутить, а затем еще больше сближаемся. Правда, Сэм?
- Иногда ты шутишь о вещах, о которых шутить нельзя.
Я смотрю ему прямо в глаза, и он грустнеет. Мои слова каким-то образом ранили его, а я больше никому не хочу причинять боль. Я разрушил семью, заставил измениться Чарли и Тома – я достаточно причинил вреда близким мне людям. Я пытаюсь улыбнуться, добавляя: - Но мне нравится, что ты не такой как все.
Неожиданно дом заполняют громкие голоса и шаги.
- Они пришли, - возвещает Мэт.
В кухню вбегают трое детей, в возрасте от шести до десяти лет. Миссис Вашингтон встречает их так же, как и Мэта, но в отличие от него, дети отвечают ей теплотой и лаской. Затем две младшие очаровательные девчушки обнимают Мэта и целуют его в щеку. Я вижу промелькнувшую на его губах улыбку, но Мэт тут же хмурится. Очень странно наблюдать за тем, как он берет свои эмоции под контроль.
Два ребенка уходят, и с нами остается самая маленькая девчушка. Она улыбается мне.
- Как тебя зовут? - у нее самый прелестный голос, который я когда-либо слышал.
- Сэм.
- Ты друг Мэтти?
- Да.
- Он мой новый братик.
- Я знаю.
- И, как и я, приемный.
- Знаю.
- Ты такой же, как мы?
- Нет.
- Значит, ты живешь со своими настоящими мамочкой и папочкой?
Миссис Вашингтон берет ее на руки.
- Пойдем посмотрим мультики с Маршалом и Вики. Оставим их вдвоем.
Мэт качает головой, когда они уходят из кухни.
- Хочешь познакомиться с моей настоящей сестренкой?
- Конечно.
Мэт ведет меня в свою комнату, и я встречаюсь с печально известной Джэки. Бело-черно-коричневый хомячок разгуливает по коробке рядом с его кроватью. Джэки, кажется, рада видеть Мэта, когда он подходит к коробке, чтобы ее достать. Он поворачивается ко мне с хомяком в руке и говорит:
- Моя сестренка Джэки.
Не знаю, как себя надо в таком случае вести, поэтому просто смотрю на Джэки и приветствую ее:
- Приятно познакомиться, Джэки.
Хомячок приподнимает мордочку.
- Я знал, что ты ей понравишься, - радуется Мэт.
Он предлагает нам заняться уроками. В итоге он вытягивается на полу и делает домашку, в то время как Джэки носится по его спине взад-вперед, а я лежу на кровати и думаю о сегодняшнем дне, Томе и докторе Конли. Мне хотелось бы сказать ему, что день прошел замечательно, и что я ни на чем не зацикливался, но это будет неправдой. Том завладел моими мыслями с первой же секунды, как я открыл глаза, а сейчас – когда я с Мэтом и должен делать домашнее задание – в голове сплошная каша из событий дня. Том довольно неожиданно изменился, и его поведение очень мне напомнило Чарли, но я думаю не об этом. Все мысли сконцентрированы на том, как он смотрел на меня, и на том, что я могу сделать, чтобы он начал смотреть на меня как раньше – до происшествия с зеркалом.
Миссис Вашингтон заходит к нам всего лишь раз – узнать номера мобильных родителей, чтобы позвонить им. Мне интересно, о чем она будет с ними говорить, и как они будут реагировать. Они, наверное, счастливы, что могут вздохнуть свободно и не ходить сейчас по дому на цыпочках. Представляю, какое облегчение они испытали, когда вернувшийся домой Чарли, сказал им, что я приеду только вечером.
Около пяти к нам заглядывает мистер Вашингтон, чтобы познакомиться со мной. Он достаточно мил, но совершенно не похож на мистера Игера. Он пытается показать, что рад мне, но справляется со своей задачей не так хорошо, как его жена. Совершенно очевидно, что мистер Вашингтон, в отличие от миссис Вашингтон, чувствует себя с Мэтом неуютно. Он уходит, сказав, что мы должны быть готовы через пятнадцать минут.
Я убираю свои учебники в сумку, когда Мэт шепотом говорит:
- Я пытался его поцеловать.
- Пожалуйста, скажи, что это шутка.
- Я не шучу. Он пришел вчера вечером поговорить о моем притворстве и выдуманном брате. Разговаривая со мной, он сидел на моей постели, и когда наклонился поцеловать меня в лоб, я подвинулся и поцеловал его в губы.
- Он ответил?
- Нет. Я пытался затащить его на себя, раскрыл губы, а он чуть шею себе не сломал, соскакивая с постели.
- Ты лжешь, да?
- Если бы.
- Зачем ты это сделал?
- Мне хотелось сделать ему приятное. Не знаю. Мне показалось, он из тех, кто был бы не против со мной переспать.
- Ты хотел, чтобы он… эм… переспал с тобой?
- Угу. Я тоскую по таким прикосновениям. - Он хватает свой пиджак. - Нам лучше идти. Не хочу, чтобы ты опоздал.
Мэт бросил мне на колени живую бомбу и удрал – так я думаю, сидя на кровати, шокированный его словами. Он тоскует по таким прикосновениям. Он хочет, чтобы с ним делали такое. Не могу понять, как он может этого хотеть, когда это связано с такими ужасными вещами в его прошлом, и если он не врет, то я не понимаю, как он может хотеть это от своего патронатного отца. Затем я вспоминаю о его словах, сказанных мне в больнице, и до меня доходит, что, должно быть, такие вещи делали с ним именно его приемные отцы. Вашингтоны кажутся мне хорошими людьми, и я точно уверен, что Мэт не задержится у них надолго, потому что подрывает отношения с ними любыми возможными способами.
Поездка в больницу представляет собой неловкое молчание, прерываемое случайными замечаниями. Миссис Вашингтон изо всех сил пытается разговорить Мэта, а он прилепился взглядом к окну и отвечает ей редкими «да», «угу» или «нет». Я бы поговорил с этой женщиной, но мой разум устремляется к другим вещам – мыслями я весь в Томе и думаю только о том, что могу сделать, чтобы изменить наши отношения к лучшему. Я вспоминаю слова доктора Конли, сказанные им на нашем последнем сеансе терапии. Он был прав, заметив, что Том для меня важнее самого себя. Моим домашним заданием было найти в себе что-то хорошее.
Мне странно, что миссис Вашингтон идет с нами, а не перед нами или позади. Я открываю ей дверь, она благодарит меня и тепло улыбается. Не могу вспомнить ни одного раза, когда бы моя мама улыбнулась мне такой чудесной улыбкой. Хорошо бы, чтобы Мэт попытался ужиться с ними, потому что мне хочется узнать их получше. Я бы предпочел маму, которая из кожи вон лезет, демонстрируя мне свою бескорыстную любовь, чем ту, которая прикладывает огромные усилия, чтобы меня не замечать. Я обречен на последнюю.
Я вхожу в приемную доктора Конли и отмечаюсь у администратора. Она говорит, что меня ждет молодой человек. Наверное, это Чарли, решивший проверить, приеду ли я.
Миссис Вашингтон спрашивает, как мне удобно: чтобы она подождала меня здесь или уехала, а потом вернулась за мной. Я говорю ей, что это не имеет никакого значения, поэтому она интересуется, как поступает моя мама. Я отвечаю, что мама обычно ждет меня, и миссис Вашингтон спокойно говорит:
- Тогда я тоже тебя подожду.
У стены стоят четыре стула. Миссис Вашингтон садится на крайний, Мэт рядом с ней, а я около него. Через несколько минут дверь приемной открывается, и заходит Том. Первое, что я замечаю – синяк под его правым глазом. Я не успеваю даже встать, как он уже обхватывает меня руками, обнимает и шепчет, как сильно любит.
У меня уходит несколько секунд на то, чтобы заставить его немного отстраниться и ответить на мой вопрос.
- Что с твоим глазом?
- Наткнулся на кулак Чарли.
Мэт опережает меня со следующим вопросом:
- Вы подрались?
- Да это не драка была. Небольшое недоразумение, перешедшее в телесный контакт . Ничего особенного.
У него на лице написано, что он лжет – особенно это демонстрирует покраснение вокруг глаза. Я чувствую себя ответственным за это, потому что их ссора произошла из-за меня, а никто из них не должен драться из-за такого человека, как я.
- Вы не можете драться из-за меня.
- Ты тут не при чем. Это он виноват. Он твой брат, а не надсмотрщик. Он не может решать, с кем ты будешь встречаться, а с кем нет.
Миссис Вашингтон довольно громко прочищает горло, и мы все поворачиваемся к ней.
- Здравствуй, Томас. Мы виделись в больнице. Так значит ты парень Сэма, которым он так хвастался?
- Да. - Лицо Тома оживляется.
- И я так понимаю, его брат не хочет, чтобы вы встречались? Так обстоят дела?
- Да, мэм, - отвечает Том.
- Это потому что вы пара, или на это есть другая причина?
Том качает головой.
- Только потому что мы пара. Он считает, что я плохо влияю на Сэма.
- О, бедняжки. Некоторые люди очень консервативны. Надеюсь, он изменит свое мнение.
- Я тоже на это надеюсь, - отвечает ей Том.
Миссис Вашингтон встает и, подойдя к нему, заключает его в объятия и целует в щеку, словно это самая естественная реакция на свете. И я думаю о том, что ее неестественная доброта может быть намного естественней, чем я предполагал. Выпустив Тома, она обвивает руками меня. Ее объятие теплое, приятное и крепкое, и я не могу не думать о всех тех объятиях, которые не получил от собственной матери, и по моим щекам начинают течь слезы. Есть что-то в том, как миссис Вашингтон сжимает меня в руках, в том, какой исходит от нее аромат, что приносит мне облегчение. Слезы не отягощают меня, как всегда, и я не боюсь плакать на плече этой женщины, еще крепче ее обнимая.
- Все наладится, - шепчет она.
Я всей душой желаю, чтобы так и было, потому что решительно настроен изменить все к лучшему. Я хочу быть тем, кем хочет видеть меня Том и кем доктор Конли считает, я могу быть. Я не хочу больше резать себя для того, чтобы справиться со своими проблемами и жуткими комплексами, я не хочу больше прятаться, но не уверен, что смогу стать другим, потому что у меня все еще возникает желание приставить сигарету или лезвие к бедру и дать боли и разочарованию выйти наружу вместе с кровью. Лекарства, похоже, притупили зов к действию, но я не могу отрицать того, что если бы Чарли не ходил за мной по пятам, то я бы все равно откликнулся на этот зов. Я держу себя в руках, и Чарли помогает мне с этим. В то же время он не подпускает ко мне Тома, а это сводит на нет все его благие намерения и возможный положительный результат от них.
Чарли без сомнения беспокоится за меня, иначе бы он не мучил себя мои постоянным присутствием. Но он волнуется за меня недостаточно сильно, чтобы желать видеть меня счастливым, потому что если бы было иначе, то он бы не выступал против моих с Томом отношений. Он бы принял их с распростертыми объятиями и сказал, что я большой счастливчик, раз такой парень как Том хочет меня.
Миссис Вашингтон поднимает мое лицо и вытирает слезы вытащенной из сумочки салфеткой.
- Тебе, должно быть, нелегко оттого, чтоб брат с твоим парнем конфликтуют. Но, я уверена, мы сможем что-нибудь придумать. Может быть, вы с Томом на днях загляните к нам домой в одно и то же время? Ты ведь понимаешь, с моей стороны будет очень грубо выставить кого-нибудь из вас. - Она улыбается. - Да?
Хотя я плачу не из-за ситуации с Томом, ее слова меня все равно успокаивают, слезы высыхают, и я отвечаю ей улыбкой.
- Да.
После этого мы снова садимся на наши места. Через несколько минут мне в голову вдруг приходит мысль: что думает миссис Вашингтон о том, что мы находимся в приемной у психотерапевта?
- Я не сумасшедший, - вырывается у меня. - Ну… я ненормальный, но не чокнутый… то есть... не настолько ненормальный, чтобы быть психом. Я приезжаю сюда к доктору Конли, то есть к доктору Лейланду, потому что иногда мне надо с кем-то поговорить.
- Сэм, ты не должен передо мной оправдываться. Я прекрасно знаю, что далеко не все, у кого есть психотерапевт, сумасшедшие, и могу сказать тебе, что не в первый раз привожу кого-то сюда. Доктор Лейланд замечательный человек, и он уже годы помогает моим детям.
- Но всем он помочь не может, - говорит Мэт. - Судя по его словам в нашу последнюю встречу, у нас нет никакого прогресса, потому что я неисправим, и наши сеансы терапии будут абсолютно безрезультатными, если я не перестану изображать из себя кого-то другого и не начну принимать самого себя. - Мэт смотрит на меня, и его глаза загораются. - Ни за что не угадаешь, кем я притворялся в последний раз.
- Кем?
- Парнем готичного вида по имени Сэм, у которого есть бойфренд Том.
- Ты не мог!
- Мог! Доктор Лейланд, похоже, не был от этого в восторге, но позволил мне притворяться до самого конца. Думаю, теперь я знаю, почему. Не могу поверить, что он и твой врач тоже! Мы с ним давно общаемся. Правда раньше я ездил в другой его офис, но сейчас, живя в этой части города, приезжаю сюда.
- Он говорил что-нибудь обо мне? - спрашиваю я.
- Конечно, нет. Он даже не выдал, что знает тебя.
- Мир тесен, - вставляет Том.
Я смотрю на него, и он закатывает глаза, явно недовольный тем, что у нас с Мэтом один психотерапевт. Не знаю, почему его это злит. Мы же с Мэтом не собираемся проводить сеанс групповой терапии.
Мэт хлопает меня по бедру и замечает:
- У нас много общего.
- Хочется надеться, что нет, - шепчет Том.
Я слышу его комментарий и решаю проигнорировать его, потому что не знаю, как понимать. Администратор называет мое имя, и я встаю, но меня останавливает рука Тома.
- Можно, я пойду туда с тобой?
«Ни за что», - отвечаю я в своих мыслях, но вслух говорю:
- Ладно.
Том держит меня за руку, когда мы идем к кабинету доктора Конли, и я замечаю, что перед тем как зайти, он, обернувшись, далеко не дружелюбно усмехается Мэту.
Доктор Конли удивляется, когда я захожу вместе с Томом. Я представляю их друг другу, и доктор Конли просит Тома подождать минутку за дверью.
- Сэм, ты уверен, что хочешь сеанс групповой терапии с Томом?
- Наверное, да.
- Тут не может быть никаких сомнений. Или ты спокойно относишься к тому, что он будет рядом, или нет. Я не хочу, чтобы он давил на тебя, заставляя делать что-то, к чему ты еще не готов. Так что я задам вопрос еще раз. Ты уверен, что хочешь сеанс групповой терапии с ним?
- Да.
- Хорошо, скажи ему, пусть заходит.
- Могу я до этого задать вам вопрос?
- Конечно.
- Нельзя ли на этом сеансе уделить главное внимание нашим с Томом отношениям? Он тяжело переживает происшествие в больнице, и я не хочу, чтобы он смотрел на меня так, как смотрит сейчас.
- И как же он смотрит на тебя?
- Как будто теряет меня. Он грустный и даже не приставал ко мне сегодня с едой, словно боится говорить об этом и давить на меня. Не хочу, чтобы Том так себя вел со мной. Можем мы это обсудить?
- Конечно, мы можем попробовать. Но все зависит от того, насколько вы сами будете открыты и честны.
- Я знаю.
Я открываю дверь и показываю Тому, чтобы он зашел. Закрыв за ним дверь, я делаю глубокий вдох – я собираюсь сегодня быть более откровенным с ними обоими, чем когда-либо с кем-то из них. Дело пахнет новым нервным срывом.
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Мар 2016 19:55 #15 от denils
denils ответил в теме Re: lustyville "Страдая без любви"
Глава 15 - Ты видишь то же, что я?
[/b]

Мы с Томом садимся на диван, и он обнимает меня одной рукой. Мне хочется спрятаться в тени его тела и просидеть так до конца сеанса терапии, но доктор Конли не сможет помочь нам, если я не приму участия в разговоре. Я кладу локоть на правое бедро Тома и сжимаю ладонью его колено. В другое время я бы сильно разволновался, боясь, что доктор Конли будет чувствовать себя неловко, видя, как мы тесно прижались друг к другу, но сейчас я уверен – Тому так же необходимо быть рядом со мной, как и мне рядом с ним, поэтому ничего страшного не случиться, если я к нему прильну.
Доктор Конли смотрит на нас несколько секунд, затем задает вопрос:
- Есть что-то, о чем бы вам хотелось поговорить?
Никто из нас не отвечает.
- Как насчет тебя, Том? Зачем ты пришел сюда сегодня?
- Чтобы поддержать Сэма. - Том гладит рукой мое плечо.
- Хорошо. Но раз уж у нас сеанс групповой терапии, то ты не мог бы ответить на несколько вопросов?
- Да, конечно.
- Недавно с Сэмом в больнице произошел инцидент, и Сэм сказал, что ты присутствовал при этом. Что ты почувствовал, увидев его в ванной?
Я ощущаю, как тело Тома напрягается и как он делает глубокий вдох, прежде чем ответить:
- Мне бы не хотелось об этом говорить.
- Потому что это слишком болезненно?- предполагает доктор Конли.
Я замечаю, что с ним он более прямолинеен, нежели со мной. Интересно, это потому что он считает, что Том сильнее меня? Мне не хочется, чтобы меня принимали за слабого человека, не способного адекватно реагировать на прямые вопросы.
Том смотрит на меня, и я говорю:
- Ты можешь спокойно отвечать. Я выдержу все, что бы не услышал. - Последние слова я говорю доктору Конли, но не думаю, что он меня понял.
- Уверен? - спрашивает Том.
- Да.
Том снимает руку с моих плеч, мягко убирает с ноги мой локоть и наклоняется вперед. Мне больно оттого, что он больше не хочет касаться меня, но я говорю себе, что это совсем ничего не значит, и выдавливаю улыбку, хоть мне и хочется свернуться на диване клубком и до крови исцарапать ноги. Я смотрю на затылок Тома и надеюсь, что доктор Конли не заметит, как близок я к срыву. Может быть, я более слаб, чем мне бы хотелось это признавать. Простое действие, скорее всего совершенно невинное, почти доводит меня до истерики.
Том еще больше наклоняется вперед.
- Это была вторая самая ужасная вещь, которую я видел в своей жизни. Не понимаю, как Сэм мог такое сделать, зная о моем прошлом. - Его голос срывается. - Я смотрел на его окровавленное лицо и мог думать только о том, что потерял его, так же, как Исаака. Я не знал, чем помочь брату, но с Сэмом сделал все, что только смог придумать, и, увидев его в таком виде, понял, что снова потерпел поражение.
Том подносит руку к лицу и вытирает глаза.
- Кто такой Исаак? - тут же спрашивает доктор Конли.
- Мой старший брат. У него было… много общего с Сэмом. Люди не очень хорошо к нему относились. Ему было одиноко и грустно, и он посчитал, что лучший способ уйти от этого – оборвать свою жизнь.
- Он покончил с собой?
Том кивает. Он снова вытирает глаза и, шмыгнув носом, выпрямляется. Обвивает меня рукой и притягивает к себе.
- Его я ни за что не потеряю, - говорит он.
- Сэм заменяет тебе Исаака?
Похоже, доктор Конли задает Тому любой неприятный, бьющий по больному вопрос, какой только может придумать.
- Конечно, нет. Я же не хотел целоваться с Исааком.
Доктор Конли что-то записывает.
- Значит, разница между Сэмом и Исааком в том, что ты любил Исаака как брата, а Сэма любишь и как брата и как возлюбленного?
Том переводит взгляд на меня, и мне приятно, что перед ответом он повернулся ко мне лицом. Отвечая, он смотрит мне прямо в глаза:
- Я люблю Сэма так, как только можно кого-либо любить.
Затем он возвращается взглядом к доктору Конли.
- Поэтому мне тяжело думать о случившемся. Как я смогу жить дальше, если потеряю Сэма? - Он снова смотрит на меня. - Он все для меня, так же, как по его словам, я – для него.
- И что это значит?
- То, что с самой нашей первой встречи, просыпаясь утром, я думаю только о том, когда увижу его.
- То есть, ты так же зависишь от него, как и он от тебя?
Поколебавшись, Том отвечает:
- Я бы сказал по-другому. Мне кажется, мы просто два человека, которые наслаждаются обществом друг друга и которые безумно друг в друга влюблены, даже если Сэм и не совсем понимает глубину моих чувств.
- Ты не мог бы это пояснить?
- Что?
- Чего Сэм не понимает.
- Я люблю его и хочу защитить, - Том бросает на меня взгляд и поспешно переводит его на доктора Конли. - Но иногда у меня такое ощущение, словно он не хочет, чтобы я любил его по-настоящему.
- Хочу! - возражаю я.
Я думал, мы с Томом достигли в наших отношениях того момента, когда оба понимаем, как много значим друг для друга, но его слова говорят об обратном.
Том секунду пристально смотрит на меня.
- Я говорю не про «Я люблю тебя и хочу быть с тобой». Ты хочешь, чтобы я тебя так любил. Но ты не хочешь, чтобы я любил тебя так, как ты того заслуживаешь. Когда я делаю для тебя что-нибудь хорошее или говорю тебе комплимент, ты хмуришься и принижаешь себя. Ты не понимаешь, как я могу тебя так сильно любить или за что я тебя так люблю, а я хочу, чтобы ты перестал сомневаться и задаваться вопросами. Я же не спрашиваю, почему ты любишь меня. Я не указываю тебе, что есть парни намного красивее меня и что рядом с тобой они будут смотреться лучше. Я принимаю то, что возможно ты видишь меня так же, как я тебя. Может быть, ты точно так же влюбляешься в меня с каждым днем все больше и больше. Я не могу передать тебе, как это приятно – смотреть на тебя и знать, что ты любишь меня, и что именно мне ты улыбаешься, но иногда я чувствую себя виноватым из-за того, что твоя улыбка делает меня счастливым, в то время как я точно знаю – в глубине твой души улыбки нет. Я хочу, чтобы ты улыбался мне от всей души. И не понимаю, почему моей любви недостаточно, чтобы осветить твою жизнь так же, как твоя любовь осветила мою. - Левой рукой он убирает прядь моих волос за ухо. - Я не хочу думать о том, что ты сделал. Ты же знаешь, для меня невыносимо потерять тебя, невыносима даже сама мысль. Ты слишком много для меня значишь.
На короткий момент мне кажется, что мы одни в кабинете.
- Ты сказал, что знал, что я не хотел себя убить.
- Так и есть, но это никак не изменит тех чувств, которые охватили меня, когда я увидел тебя в таком виде. Что если ты не знаешь, как перестать причинять себе боль? Что если однажды ты случайно убьешь себя? Как мне тогда продолжать жить?
- Я не убью себя. Даже случайно.
- Ты не можешь мне этого обещать. Я много читал про членовредительство, ты можешь сотворить с собой много разных вещей. Ты можешь сделать слишком глубокий порез и нечаянно задеть главную артерию, или можешь сильно удариться головой и…
- Так ты об этом беспокоишься? - прерываю я его.
- Я не беспокоюсь. Просто не могу перестать думать об этом.
Я бы просто рассмеялся, но он говорит на полном серьезе. Он одержим мыслью, что может меня потерять. Наверное, каждый раз как он на меня смотрит, ему представляются различные сценарии с плохой концовкой, и он думает о том, сколько времени нам осталось до того, пока я случайно не прикончу себя. Мне хочется сказать ему, что никто еще не умер от простых порезов, но, возможно, он знает гораздо больше меня.
- Не надо жить в страхе из-за того, что никогда не произойдет. В ближайшее время я не собираюсь биться обо что-то головой, и ногу я себе тоже отрезать не хочу.
- Ты больше не будешь резаться? - спрашивает он.
Я смотрю на доктора Конли. Знаю, что мне не следует давать обещания, которые я не смогу сдержать, но я хочу вернуть себе Тома.
- Больше никаких порезов.
- И больше не будешь причинять себе вред?
- Ни порезов, ни ожогов, ни голодовок, ни рвоты, никакого вреда. Даже не буду отрывать заусенцы.
Я лгу с такой легкостью, что это меня даже пугает. Я не могу обещать, что покончу с этим, особенно когда мысли о причинении себе физической боли все еще сидят в моей голове. Я говорю Тому то, что ему нужно услышать, чтобы оправиться от шока, вызванного моим окровавленным лицом. Я даю ему ложное чувство безопасности и ложную уверенность в том, что собираюсь сделать то, о чем только мечтаю. Если бы Том не сидел рядом со мной, то я бы скорее всего впился ногтями себе в ногу, но зная, что он это заметит, я некоторое время не отвожу от него глаз и мысленно хлопаю себя одобрительно по плечу, когда вижу взгляд, каким он смотрел на меня раньше.
Том притягивает меня к себе, чтобы обнять, что не совсем удобно из нашего положения, и шепчет мне в ухо:
- Я знаю, что ты не можешь обещать мне этого – по крайней мере, сейчас. Но спасибо за эти слова. Может быть однажды они станут правдой.
Он отпускает меня и садится прямо. Я молчу, думая, что и как ответить на это. Я все еще думаю, когда у меня вырывается то, что больше всего меня беспокоит:
- Ты сегодня не пытался меня накормить. - Ловлю его взгляд своим и снова повторяю: - Ты не пытался меня накормить. Почему?
- Решил, что Чарли взял твое питание под контроль. Кроме того, судя по твоему немного округлившемуся лицу, ты ешь нормально.
Он говорит «округлившемуся», а мне слышится «покрытому жиром», и я заставляю себя вспомнить, что Том никогда не называл меня жирным. Он считает, я слишком остро реагирую на это слово, чтобы даже говорить его в шутку, поэтому никак не мог его сказать, но он мог иметь в виду, что я стал пухлым.
- Когда я утром увидел тебя, ты был красивее, чем я тебя помнил. Одежда лучше сидела на тебе и в кои-то веки была не черного цвета. Ты выглядел нормальным, здоровым и счастливым, когда улыбнулся мне, и я хотел, чтобы ты и оставался таким же. Не думаю, что мое занудство по поводу еды помогло бы мне в этом.
- Мне этого не хватало. - Я не говорю ему, что принимаю его замечания о моем питании за скрытое проявление любви, и не делать их – все равно что сказать, что он меня больше не любит.
- Обещаю, что завтра пристану к тебе с этим.
Том целует меня в губы и, видимо, вспомнив, что мы не одни, медленно поворачивается к доктору Конли, ожидая его реакции. Доктор Конли переводит взгляд с Тома на меня и потом снова на Тома. Он сидит, глядя на нас, и мы сидим, глядя на него. Мы ждем, что он что-нибудь скажет, но он молчит. И мы просто смотрим друг на друга. Том перестает меня обнимать, и мы садимся, как раньше – я, прильнув к нему, и он, обвив меня рукой.
- О чем мы будем говорить дальше?
Доктор Конли сначала бросает взгляд на меня, потом спрашивает Тома:
- Есть что-нибудь, о чем бы тебе хотелось поговорить?
Том пожимает плечами.
- Как насчет тебя, Сэм? Том уже высказался, а тебе есть что сказать?
- Нет.
Я хочу поговорить о Чарли, но не в присутствии Тома. Обсуждение наших отношений хватило мне с лихвой, и я бы ни за что не согласился на это, если бы не боялся, что снова окажусь в палате для психов, продолжи Том и дальше так ко мне относиться. Мне не хочется раскрывать душу перед Томом, но если бы пришлось, то я бы предпочел, чтобы он увидел ту часть меня, которую уже знает. Разговор о наших отношениях заставил меня почувствовать себя душевно обнаженным, а я еще не готов полностью открыться ему. Тому нет необходимости слышать о том, как я пытаюсь решить свои психологические проблемы или стараюсь найти смысл в изменении отношений внутри своей семьи.
Сеанс и молчание продолжаются еще минут пятнадцать, затем доктор Конли опускает ручку и закрывает блокнот.
- На сегодня все. Том, не мог бы ты подождать Сэма за дверью?
- Конечно. - Он улыбается мне перед тем, как выйти. Очевидно, у него на душе полегчало.
Доктор Конли, глубоко вздохнув, спрашивает меня:
- Ты получил ответы на свои вопросы?
- Да. Спасибо вам.
- Не за что. Ты же понимаешь, что вам не один сеанс нужен?
- Да.
- Хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы ты как-то неправильно отнесся к произошедшему здесь. - Он на несколько секунд замолкает. - Ты сегодня начал что-то новое и хорошее, и я рад, что ты делаешь успехи.
- Спасибо. У меня даже появился еще один друг.
- Правда? - Кажется, он счастлив за меня.
- Да. Его зовут Мэт. Он был моим соседом в больнице и ходит в мою школу.
Доктор Конли больше не улыбается.
- Меня привезла сюда его патронатная мама, они оба сидят в приемной. Я знаю, что он ваш пациент, если вас беспокоит именно это.
- Дело не в этом. Просто я нахожу интересным то, что вас потянуло друг к другу. - Он поднимает ручку и открывает блокнот. - Тебе помогают лекарства?
- Даже лучше, чем я думал. Почти целый день чувствую себя нормально.
- Отлично. Тогда оставим их в этой же дозировке. Увидимся в пятницу.
- Хорошо.
Я открываю дверь и вижу Тома, прислонившегося к стене и ждущего меня. Он притягивает меня к себе и целует в щеку.
- Теперь у нас все хорошо?
Я смеюсь.
- Терапия не помогает так быстро. Для этого нужно больше сеансов. Я годы хожу на нее, а мозги до сих пор на место не встали.
- Не говори так.
- Я не хотел, чтобы это так прозвучало. Просто пошутил. А вышло не смешно.
- Окей. В этот раз тебя прощаю, но больше не надо так шутить. По крайней мере какое-то время.
Он сжимает меня в объятиях, затем отпускает, и мы идем в приемную. Том пытается уговорить миссис Вашингтон позволить ему отвезти меня домой, но она отказывает ему, объясняя это тем, что должна сама привезти меня, так как договорилась об этом с моей мамой. Том очень расстраивается. Он почти умоляет ее передумать, и я удивляюсь, когда она продолжает отвечать ему отказом даже после того, как он смотрит на нее совершенно несчастными щенячьими глазами. Никогда не могу сказать ему «нет», когда у него такое лицо, но на миссис Вашингтон это не действует. Наконец, Том сдается, успокоившись на том, что проводит меня до ее машины. Мы идем к ней держась за руки. Том открывает дверцу и целует меня в лоб. Убедившись, что мне удобно сидеть и что я пристегнулся, он закрывает дверь, машет мне и идет к своей машине.
Мэт всю дорогу дразнит меня, называя Тома Прекрасным Принцем. Я улыбаюсь, краснею и смеюсь. Миссис Вашинтон тоже смеется и говорит, что мне повезло, что мой бойфренд такой джентльмен. Несколько раз мне приходит в голову мысль, что я не заслуживаю Тома, но я тут же вспоминаю о его словах. Том считает, что я заслуживаю его. Считает, что ему повезло со мной. Он не знает, за что я его люблю, но все равно счастлив, и я чувствую то же самое. Не знаю, за что он любит меня, или почему он мирится с моими психическими проблемами, но я счастлив и благодарен за его любовь и решительно настроен стать лучше, чтобы стать тем, кто ее заслуживает.
Миссис Вашингтон настаивает на том, чтобы зайти в дом и встретиться с моими родителями. Заканчивается это тем, что ее встречает вся семья и мама засыпает кучей вопросов, желая узнать, чем я занимался. Я удивлен беспокойством мамы, но потом вспоминаю, что оно вызвано не мной, а ее боязнью за свою репутацию, ведь мое поведение отражается на ней. Мэт садится рядом с Чарли, я бы даже сказал – практически на нем. Постепенно он перебирается ему на колени и выбалтывает, что Том присутствовал на моем сеансе терапии. Я морщусь, а Чарли стискивает зубы и взглядом дает мне понять, что мы еще об этом поговорим, когда Мэт уйдет.
Я не особенно разговорчив. Слушаю их разговор и думаю о Томе. Интересно, получится ли у меня выскользнуть отсюда незаметно и позвонить ему, пока все заняты. Я встаю и направляюсь в кухню, но меня останавливает Чарли. Он спрашивает, куда и зачем я иду, поднимает с коленей Мэта и следует за мной. Я вынужден на самом деле идти в кухню. Подойдя к холодильнику, я вынимаю сок. Достаю две большие чашки для Мэта и Чарли, и маленькую для себя. Брат проголодался, поэтому делает себе и Мэту сэндвичи с ветчиной и сыром. Бутерброды выглядят аппетитно, наверное, вкусные, но я так поздно не ем. Чарли и так нарушил график моих упражнений, и днем я ем больше, чем обычно, так что мне уж точно не нужны вечерние закуски, калорийные и добавляющие лишние килограммы. Я почти вижу, как с каждой минутой толстею все больше и больше, но доктор Конли и лекарства помогают мне мириться со своим весом, а Чарли зорко следит за тем, чтобы я никак не мог его сбросить.
Брат убрал из моей комнаты весы и куда-то их спрятал. После моего возвращения домой он дважды их доставал и взвешивал меня. Он делал это так же, как в клинике, где меня лечили от анорексии. Ставил меня так, чтобы я не видел дисплея, и не говорил, сколько я вешу. Ему и не нужно. Мне достаточно посмотреть в зеркало, чтобы увидеть, что я снова толстею, но у меня нет ни времени ни желания как-то с этим бороться. Раньше я бы тайком делал зарядку, пока Чарли спит, но сейчас больше поглощен идеей стать лучше или хотя бы выглядеть так, будто мне стало лучше. Ради Тома я готов на все что угодно. Том считает потолстевшего меня более здоровым, а я знаю, что если я здоров, то он счастлив. Я задумываюсь о том, как много наберу килограмм, прежде чем он начнет думать, что я стал жирным.
Чарли предлагает мне половину своего сэндвича, и я отказываюсь. Он кладет его на тарелку и протягивает мне.
- Ешь.
Я беру тарелку и ставлю ее на стол.
- Я уже поел.
Чарли смотрит на Мэта.
- Он поел печенье около трех часов назад, - докладывает ему тот.
Брат переводит взгляд на меня.
- Значит, ты не ел. Откуси хоть немного. Раньше ты любил сэндвичи с ветчиной и сыром.
Так и было. И я заставляю замолчать крохотный голосок в своей голове, говоря ему, что моя бывшая любовь пагубна.
- Я не хочу отбирать у тебя еду, - быстро нахожусь я. - Что тогда ты будешь есть сам? Ты останешься голодным.
- Я всегда голодный, к тому же уже поужинал, но если тебе от этого станет легче, - он достает из буфета пакет с чипсами и высыпает их на другую половину тарелки, - то я еще и их съем.
- Но…
- Сэм, откуси хоть кусок. Тебе нужно есть, если ты хочешь набрать хоть немного веса.
- Я уже его набрал.
- Всего пару килограмм. Они не считаются. Я могу набрать их за один обед.
- Я набрал два килограмма?
- И этого мало. Тебе нужно поправиться еще немного, если ты хочешь иметь нормальный, здоровый вес.
- Сколько еще? Я еще не достаточно жирный?
- Жирный? - спрашивает Мэт. Он начинает ржать. - Мне кажется, одна моя нога весит больше, чем весь ты. Жирный! - Он обводит меня взглядом с ног до головы. - А потом ты скажешь, что уродливый! - Мэт откусывает от своего бутерброда. - Ты же знаешь, что это не так, да?
Я не знаю. Слышал это только от него, Тома и нескольких девчонок, когда одевался нормально, но не считаю их слова правдой. Мне кажется, они смотрят на меня через какие-то особенные очки. Они ведут себя так, словно я красивый, но это не так – по крайней мере, я так не думаю. Я толстый и страшный, а они все равно хотят убедить меня в обратном. Хотят, чтобы я увидел в себе что-то, чего не вижу, как бы отчаянно этого не желал. Я был бы счастлив посмотреть в зеркало и увидеть то же, что они, глядя на меня. Убить за это готов – всего лишь за один единственный момент, когда бы чувствовал себя нормально в собственном теле.
Чарли говорит, что я набрал всего лишь пару килограмм, но у меня такое ощущение, словно я набрал все двадцать. Не испытывая желания больше об этом говорить, я хватаю сэндвич и откусываю от него, надеясь, что это приведет к смене темы разговора. Мой план срабатывает. Чарли начинает рассказывать о том, как сильно я любил бутерброды, когда был помладше, и как я целый день мог готовить их для всей семьи. Он говорит, что я не делал ему сэндвич с тех пор, как стал одержим похуданием, и что он очень скучает по моему трехъярусному «клубному бутерброду». Я улыбаюсь, потому что хорошо помню этот сэндвич. Я поджаривал немного бекона, затем разогревал кусочки индюшиной грудинки, ветчины и болонской копченой колбасы и намазывал масло на тосты. Потом я мазал поджаренный хлеб майонезом, клал поверх кусочки разного мяса, ломтик швейцарского сыра и лист салата, добавлял острой горчицы на одну сторону тоста и прихлопывал им мясо. Следующим шел ингредиент, который я держал в секрете – тонкий слой виноградного желе, затем ломтик американского сыра, бекон, листик салата, кусочки помидора и последний тост, покрытый майонезом. Я хорошенько придавливал бутерброд еще один раз, разрезал наполовину и выкладывал на отдельные тарелки. На каждой тарелке лежала половинка сэндвича, маринованный огурчик и много чипсов без добавок. Когда все было готово, я звал Чарли и вручал ему его тарелку. Брат забирал тарелку и возвращался туда, откуда за ней явился. Мы почти не разговаривали, и я никогда не пускал его в кухню во время приготовления бутербродов, но я всегда или делал сэндвич для него или отдавал половину своего, если он был трехъярусным «клубным».
- Ты помнишь этот бутерброд? - спрашивает Чарли.
- Конечно. Меня удивляет, что ты его помнишь.
- Ты шутишь? Я обожал твои сэндвичи, и ты всегда делал один для меня. Это было странно – ты со мной почти не разговаривал, но, сделав бутерброд, всегда делился. Сколько бы я потом не пробовал, у меня все равно не получалось сделать такой же сэндвич. В чем был секрет?
- Не могу тебе его открыть.
- Да ладно, мы уже выросли, скажи! Может быть, мне наконец-то удастся сделать его правильно. А то каждый раз чего-то не хватает. Не получаются они на вкус такими же, как у тебя.
- Тебе, и правда, так сильно нравились мои сэндвичи?
- Я готов даже заплатить, чтобы ты сделал мне такой бутерброд.
- Даже так?
- Ага.
Не понимаю, как он мог не разгадать мой секрет.
- Знаешь, все что тебе надо было сделать – разобрать сэндвич и посмотреть, что я в него положил. Секретный ингредиент ты бы точно не проворонил.
Брат прижимает руку к груди.
- Ты хотел, чтобы я разрушил мой бутерброд только для того, чтобы узнать, что я ем? Я не мог так с ним поступить, он был слишком вкусным.
Я смеюсь и откусываю от своего сэндвича.
- Может быть, я как-нибудь сделаю его тебе.
- Это будет здорово, - говорит Чарли.
- Так вы раньше неплохо ладили друг с другом? - спрашивает Мэт.
- В какой-то степени, - отвечает брат. - Я обращался к нему, но он никогда не хотел разговаривать со мной. Помню, я как-то попробовал посидеть с ним в кухне, так он разозлился и пригрозил, что если я останусь, то он больше не будет меня угощать бутербродами.
Совершенно не помню такого. Помню только, что большую часть времени проводил в кухне в одиночестве, а потом встретил Тома и по возможности держался от кухни подальше.
- Значит, ты не так сильно хотел поговорить со мной, раз тебе важнее был сэндвич? - слова выдают обиду, а мне не этого хотелось. Кажется, шутки у меня стали плоскими. Я деланно смеюсь, но Мэту становится неловко, а Чарли выглядит каким-то обиженным и растерянным.
- Естественно, ты важнее сэндвичей, но долгое время единственное, что между нами было общего – бутерброды, а потом появился Том и ты перестал делать их мне. Ты едва говорил со мной, но часами болтал с Томом по телефону и проводил у него дома столько времени, сколько тебе позволяли родители. Было совершенно очевидно, что я не нужен тебе как брат, поэтому я и оставил тебя в покое.
Я откусываю от сэндвича и делаю глоток сока. Чарли опять искажает правду. Мне хочется поправить его, но нет желания продолжать этот разговор, поэтому я придерживаю свое мнение при себе, хоть он и не прав. Чарли нужен был мне, но он всегда считал, что я не достаточно хорош, чтобы быть его братом. Он никогда и никуда не выходил со мной. Всегда был занят со своими друзьями, а я не был одним из них.
- Ладно, вы двое слишком посерьезнели, давайте поговорим о чем-нибудь другом. Например, о том, когда я смогу попробовать этот ваш трехъярусный сэндвич, чтобы проверить, настолько ли он вкусен, как считает Чарли?
- Не знаю.
- Как насчет завтра?
- Завтра?
Я могу прийти к вам в гости после школы.
- Не уверен, что у нас есть все ингредиенты.
- Мы можем заехать в магазин по дороге домой, - предлагает Чарли.
- Хорошо. Сделаю вам завтра бутерброд.
- Я хочу свой, отдельный. Только для меня, - говорит брат.
- Я тоже, - поддакивает Мэт. - Я ем как проглот, а не как изящная неженка вроде тебя.
- Изящная неженка?
- Ты откусил пару раз от своего сэндвича в то время как я съел весь свой, а Чарли уговорил половину бутерброда и целую упаковку чипсов.
- Я медленно ем.
- Ты стараешься вообще не есть, но я знаю эти игры. - Мэт поворачивается к Чарли. - Не дай ему себя обдурить.
- Не дам. Буду сидеть здесь, пока он не закончит есть.
- Я закончил, - заявляю я.
Чарли смотрит на мою тарелку, а потом на меня.
- Нет, не закончил.
- Ты попросил меня только немного откусить, я и так поел больше, чем нужно. - Я толкаю тарелку к нему через стол. - Может доесть, если хочешь.
Он толкает тарелку обратно ко мне.
- Я хочу, чтобы его доел ты. Я положил туда сыр и ветчину только из-за тебя.
Некоторое время мы молчим, не желая уступать друг другу. Наконец, я сдаюсь и откусываю от сэндвича. Уверен, Чарли заставит меня торчать в кухне, пока я не поем, а мне есть чем заняться вместо того, чтобы сидеть весь вечер за этим столом. Я позволяю брату выиграть еще одну битву, но все еще надеюсь, что победа в войне будет за мной. Я собираюсь проводить много времени с Томом, и Чарли мне это разрешит.
- За что ты ударил сегодня Тома? - спрашиваю я, подумав о нем.
- Долгая история. Если кратко, то он повел себя агрессивно, и я его утихомирил.
- Дав ему в глаз?
- Нет, уложив его на лопатки несколькими ударами. Пора ему понять, что сначала ты мой брат, а уж потом его бойфренд.
- Оуу, Чарли ревнует, - поддразнивает его Мэт.
Брат улыбается.
- Я не ревную. Не в этом дело. Я хотел сказать, что друзья приходят и уходят, но мы всегда будем братьями. Это не изменится.
Я ем сэндвич, пока Чарли объясняет Мэту, как сильно я изменился после появления Тома. В кухню заходит отец и говорит, что миссис Вашингтон собирается домой. Мэт целует Чарли в щеку, и я замечаю, как отец кривит лицо, но ничего не говорит. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал о наших с Томом отношениях, или если бы увидел, как Том целует меня в губы.
Миссис Вашингтон обнимает меня на прощание, а Мэт хлопает по плечу и говорит:
- Увидимся завтра, Приятель.
В комнату я иду со следующим за мной по пятам Чарли. Закрыв дверь, он спрашивает:
- А теперь расскажи-ка мне, что делал Том на твоем сеансе терапии?
Поблагодарили: АЛИСА, Gnomik

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.