САЙТ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ДЛЯ ПРОСМОТРА ЛЮДЯМ МОЛОЖЕ 18 ЛЕТ

lightbulb-o orbiting jupiter "Апельсины"

  • Жменька
  • Жменька аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
  • Лягушка путешественница
Больше
27 Мар 2016 13:41 - 27 Мар 2016 22:35 #1 от Жменька
Жменька создал эту тему: orbiting jupiter "Апельсины"
Апельсины

orbiting jupiter


Переводчик: Zhongler
Оформление: Is
Жанр: романс, флафф, ангст
Рейтинг: NC-17
Размер: макси
Статус: закончен

Аннотация:
[/b]

Знакомство в рейсовом автобусе с необычным парнем превращается в любовь.

Скачать перевод целиком

ЖИЗНЬ ХОРОША И ЖИТЬ ХОРОШО.

Поблагодарили: Калле, VikyLya, Mari Michelle, Marchela24, zayasya, ml_SElena, blekscat, BlackTiger, Maxy

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Жменька
  • Жменька аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
  • Лягушка путешественница
Больше
27 Мар 2016 13:43 - 27 Мар 2016 20:53 #2 от Жменька
Жменька ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Глава 1
[/b]

Я рано приехал на автовокзал. Занял три задних сидения. Аэропорт в тумане, а похороны матери не та вещь, которую можно пропустить.
Это не было для меня шоком, нет. Диагноз поставили месяцы назад, и с каждой неделей казалось все более и более невероятным, что она все еще держится. Я ожидал звонка каждый день. Неловкое шарканье у дверей класса, паренек от директора, его тихий разговор с учителем, и наконец полукашель и привычные, но натянуто сказанные слова: «Оукс Натаниэль? Тебя вызывает директор». Так все и вышло. Настолько похоже на то, как я себе это представлял, что я даже подумал, что кто-то покопался у меня в мозгах и именно так все и устроил. Но это было вчера.
А сегодня – это сегодня. Я в автобусе дальнего следования, сейчас шесть утра и в течение сорока семи часов я пересеку две провинции. Но в эту минуту я сижу на автобусной стоянке в Торонто.
И, похоже, Саскачеван никого особо не интересует, так что мне не придется тесниться. Слава богу. Я затыкаю уши наушниками. В плейере гремит яростная песня малоизвестной инди-рок группы. Я собираюсь спать и не планирую просыпаться, пока не окажусь на этом самом месте, но уже на обратном пути.
Конечно, я не могу заснуть. И думаю о том, как неловко буду чувствовать себя в школе, когда вернусь. Блин, да это же хоккейная школа! Здесь не учат такой хрени, как: «поддержи своего вратаря, когда его мама умерла». Тут отдают большие бабки за обучение, но всем насрать на людей. И я сам слабо представляю, как бы хотел, чтобы ко мне относились и что бы мне могло помочь в «моем положении», как выразился наш замдиректора. Я понятия не имею, что мне поможет. Может быть, парни, ведущие себя так, словно все прекрасно, и проносящие мне тайком пару бутылок пива, или парни, говорящие «о, хей, Натаниэль, я сожалею, чувак, хочешь поговорить об этом?» Что я точно знаю, так это то, что, блять, устал от их подозрительно-молчаливого танца вокруг меня. Такое ощущение, будто я снова в десятом классе и наконец признался им, что я голубой.
Им понадобился всего лишь месяц на то, чтобы осознать, что я не собираюсь напрыгивать на них в душе, и затем все вернулось на круги своя, но сейчас… что-то говорит мне, что сейчас совершенно другая история. Я сразу это понял. Блейк и Эшли, мои соседи по комнате, и вообще классные парни, нервничали и не знали, как себя вести, когда я вчера собирал свои шмотки в рюкзак. Эшли предложил помочь, а Блейк что-то тихо пробормотав, уткнулся в сериал «Замедленное развитие». Потому что мы не знаем, как разговаривать о чем-либо. И раньше меня это не волновало.
Черт возьми, мне тоскливо. Ненавижу грустить, потому что когда ты грустишь очень трудно перестать грустить, а грусть – отвратительное чувство. Я скучаю по ней. Пусть я знал, что все идет к этому, но я все равно скучаю по ней. Блейку разрешили отвезти меня сегодня на автовокзал, и он даже попытался меня обнять, что было обалдеть как мило с его стороны, потому что он совсем не такой. Естественно, я умудрился сделать ситуацию еще более неловкой, так как не хотел, чтобы ко мне прикасались, а это был Блейк, и я не ожидал, что он будет меня трогать, поэтому испуганно отшатнулся, поставив нас обоих в идиотское положение.
Похоже, все. Автобус завелся и загудел подо мной, теперь я хоть ощущаю, что наконец-то куда-то еду. Автобусные станции на самом деле очень унылое место. Все выглядят недовольными. Какими-то оцепенелыми. И сейчас еще так рано. Хотя с другой стороны, я бы пошел на тренировку, если бы был дома. Или в школе. Что для меня почти одно и тоже, потому что, по правде говоря, я не считаю Принц Альберт* своим домом. В Саскачеване с восьмилетнего возраста я провожу лишь летние каникулы – с тех пор, как был принят в Спортивную Юношескую Школу памяти Уолтера Ванвэя для богатеньких детишек, умеющих кататься на коньках. Это хорошая школа. Я понимаю, что звучит так, будто я жуткий ботаник, но черт, я учусь в школе, в которой по крайней мере дважды в день могу выходить на лед. И благодарен за это. Как и другие парни. Это одна из школ в Онтарио, где все еще есть тринадцатый класс. Мы учимся в последнем. Выпускники. А после этого… да кто его знает. Кто-то из нас еще находится в поиске. Так что... Увидим, что будет. А мне сначала надо пережить эти выходные.
Автобус трогается со стоянки, переезжает через лежачего полицейского, и мой желудок неприятно подпрыгивает. Я ничего не ел с тех пор, как узнал о ее смерти, потому что чувствовал бы себя при этом виноватым, но теперь жалею, что не сжевал какой-нибудь бублик. Черт. Это уже слишком. Мне нужно отключить свои мозги. Эти мысли ни к чему не приведут.
Следующая остановка… Оуэн Саунд. На кой хрен мы будем туда заезжать?
__________
* Принц Альберт – город в Саскачеване.
* Саскачеван, Онтарио – провинции Канады.

Глава 2
[/b]
Он садится в автобус в Оуэн Саунде. Я бы этого не заметил, если бы не проснулся при торможении автобуса и салон не заполнил холодный воздух. Я поднимаю взгляд. Не хотел встречаться с ним глазами, но так получилось. Он улыбается и кивает, я киваю в ответ. И теперь он стоит передо мной, словно ожидая, что я уберу свои шмотки и дам ему сесть. Уверен, он милый парень и все такое, но… мне этого не нужно. В автобусе полно пустых сидений, и нам реально нет необходимости тесниться.
Он снова улыбается мне. Странной улыбкой, не разжимая губ, понимающе. Словно он уже взглядом вобрал меня в себя, изучил, переварил информацию и пришел к какому-то выводу. Думаю, дело в его глазах, непонятного цвета – заглянув в такие, вы настолько сосредотачиваетесь на том, чтобы понять, какого они оттенка, что напрочь забываете, что вообще смотрите в них, пока не приходите в себя, осознавая, что делали это неприлично долгое время. На чем я себя сейчас и ловлю.
Я спихиваю сумку с вещами на пол, с видимой неохотой освобождая сидение рядом с собой. Он хоть худенький, не займет много места. И он, должно быть, замерз. Даже сюда, в конец автобуса, дохнуло холодом из открытой двери, а он одет совсем не по погоде – темно-синяя кофта, серая футболка, порванные джинсы и коричневый шнурок на шее, с выцветшим серебряным кольцом. Простенько одет. Волосы небрежно растрепаны, прикрывают уши, темно-светлые.
Я сдвигаю свои вещи. Он садится. Но я не ожидаю, что он заговорит.
- Что слушаешь?
Удивленно бросаю на него взгляд – блин, я красноречиво посылаю «не хочу общаться» флюиды.
Я называю группу, и он изгибает брови, потому что явно никогда о ней не слышал, но вместо того чтобы пожать плечами и оставить меня в покое, спокойно протягивает руки и вынимает у меня из ушей наушники. Я слишком поражен, чтобы как-то реагировать. Этот парень только что стащил вещь с моей головы! Это странно. Я конечно классный, но это, черт возьми, странно. Теперь они у него на голове. А у него может быть какая-нибудь ушная болячка, и она переберется в мои наушники, как только я заполучу их обратно.
Он задумчиво закрывает глаза, погружаясь в музыку. Я же изучаю его лицо в надежде увидеть на нем потрясение, потому что не выгляжу как парень, увлекающийся хардкором, но он абсолютно спокоен. И поглощен. У него песочного цвета ресницы, такие же, как бледные веснушки, покрывающие его щеки и нос. Он охренительно светлый, не бледный, но совсем не тронутый загаром. Губы слегка приоткрыты. Внезапно его глаза распахиваются, и он смотрит прямо на меня. Я отворачиваюсь, чувствуя себя виноватым за то, что разглядывал его, но успокаивая себя тем, что он сам в этом виноват, так как уселся рядом, когда его никто об этом не просил.
Автобус начинает ехать, и я вдруг осознаю, что парень не собирается уходить, и моя поездка скорее всего уже не будет походить на тот сорока семи часовой каматозный сон, который я себе представлял.
Парень возвращает мне наушники.
- Ты не такой злобный, как они, - просто замечает он, как будто считывание эмоциональных слоев – обычное дело, за которым он убивает время.
- Откуда тебе знать? - огрызаюсь я. Ну, то есть, нет, я не такой. Я совсем не злобный. Немного обеспокоенный, может быть, концом света и тем, что политики – последние говнюки, отсюда и музыка такая. Но злобный? Нет, не особо. Но это же не значит, что ему можно мне такое заявлять. Не его дело, какой я.
Он улыбается. Так, словно я… вызываю умиление. Маленький ублюдок, да я в два раза больше его. Окей, может быть и не в два… но я выше его на несколько сантиметров и намного мускулистее – намного! А он смотрит на меня… ТАК. Вот теперь я слегка разозлен. Я снова затыкаю уши наушниками и упрямо таращусь в окно. Мне нафиг не нужен психоанализ от кого-то парня из автобуса. Какого-то странного парня, который явно не в себе. Мы достигли окраины города, и я смотрю, как промышленные здания проносятся за стеклом, оставаясь позади.
Парень пересаживается. На сидение РЯДОМ со мной. Успешно лишая меня возможности поспать, для чего я и выбрал тройное сидение сзади. Он снимает кроссовки и, задрав ноги, садится по-турецки. Я усиленно стараюсь не глазеть на него, потому что стоит мне проявить интерес, как он может опять со мной заговорить, а он ненормальный.
И теперь он сидит чересчур близко, вторгшись в мое личное пространство. Не выдержав, я срываю с головы наушники и поворачиваюсь к нему сказать, чтобы он проваливал.
Но не успеваю этого сделать – его ладонь ложится на мою щеку, а глаза вопросительно заглядывают в мои. Я ошеломленно застываю. Его глаза расширяются в самом настоящем изумлении, - давно я не видел такого выражения. Не знал, что люди еще способны так изумляться. Думал, нас можно слегка удивить или шокировать, но это выражение… У детей бывает такое лицо, когда они видят снег, вот только он уже не ребенок, ему лет шестнадцать или около того. Я не могу понять этого, не могу объяснить. Не знаю, почему он так изумлен.
- Я тебя разозлил, - в невероятном удивлении говорит он, пристально глядя мне в глаза.
И у него становится такое печальное лицо, что я отрицательно качаю головой, чувствуя себя немного виноватым и озадаченным. Кожа горит под его ладонью, и я убераю его руку.
- Не бери в голову, - тихо говорю я.
Какого хрена я это делаю? Я должен был сказать ему отвалить… но это глупое выражение на его лице, не могу его видеть.
- Просто… дай мне побыть одному, - добавляю я, вероятно грубовато.
Странная улыбка возвращается на его лицо, но он, ссутулившись, отодвигается назад, разворачивается на сидении и облокачивается на дверь неработающей уборной. И смотрит на меня. Я снова надеваю наушники, отворачиваюсь и засыпаю.

Глава 3
[/b]
Проснувшись, я не сразу открываю глаза. Несколько секунд не понимаю, где я и что подо мной трясется. Автобус. Точно. И… Я приоткрываю один глаз. Парень. Точно.
Удивленно распахиваю оба глаза. Он смотрит на меня. Даже… наблюдает. Заинтересованно так, словно изучает найденный на дороге странный опавший листок, или еще что.
- Что? - спрашиваю я, закидывая наушники за шею.
- Что? - искренне не понимает он.
- Чего ты смотришь на меня так?
На его лице появляется вежливая полуулыбка.
- Насколько я знаю, в автобусе нет ничего лучше тебя, на что бы я мог посмотреть. - Словно он на самом деле уже огляделся и сейчас просто констатирует факт, а не клеится ко мне.
- Не надо на меня смотреть.
Его брови дергаются вверх, будто на него вдруг снизошло озарение. Не успеваю я и глазом моргнуть, как он оказывается на коленях на среднем сидении, почти тычась в мое лицо своим и застигнув меня врасплох своей быстротой.
Он вглядывается в мои глаза. И я чувствую, что мне нужно отвернуться, что мне должно быть неловко, но продолжаю сидеть, смотря в свое отражение в радужке его глаз. Я нервно облизываю губы. Он так и не двигается. Правда недолго.
- Ты грустишь, - пораженно говорит он.
Я сглатываю. Надо бы резко возразить, оттолкнуть его, сказать, что он не прав.
- Я часто грущу, прямо мастер в этом, - говорит он, больше обращаясь к себе. - Так что сразу это вижу. Но ты другой.
Какого хрена?
- Почему ты грустишь? - спрашивает он, касаясь подушечками пальцев моего лица, приподнимаясь на коленях и становясь выше меня.
- Не твое дело, - отрезаю я, зная, что отвечаю как малолетка, и это звучит смешно, но я не знаю, как еще реагировать на это. - И я просил дать мне побыть одному.
- Ты грустишь, - повторяет он. - Одиночество тебе сейчас нужно меньше всего.
Он осторожно проводит пальцами по моей коже, оставляя невидимый рисунок на моей щеке и лбу, убирает прядь волос за ухо.
Я сижу не шевелясь, странно очарованный его действиями. Он снимает наушники с моей шеи, засовывает их в сетку на спинке стоящего передо мной сидения, изящно, не отрывая от меня глаз. Затем его пальцы вольно спускаются по моему подбородку и скользят вниз по шее. Они уже подбираются к вороту футболки, когда я очухиваюсь. И врубаюсь в то, что происходит.
- Ты чего делаешь? - голос где-то потерялся, и я с трудом его нахожу. - Я не… Как тебя зовут?
Мысли путаются. Он улыбается, кладя ладонь на мой затылок.
- Это неважно, - отвечает он. - А как тебя зовут?
- Оукс Натаниэль, - машинально отвечаю я, и только потом до меня доходит, какой я сам получил ответ. - И это важно. Так как?
- У тебя имя неправильное, - игнорирует он меня.
- Что?
- Все задом наперед. Имя вместо фамилия, фамилия вместо имени.
- Чего? - я все еще не понимаю, почему он не называет себя.
- Разве Натаниэль Оукс не логичнее будет?
- Не знаю. Я не выбирал себе имя, - защищаюсь я, что просто смешно, ведь это мое имя и я не должен его объяснять.
Он задумывается.
- Но Оукс хорошее имя, - решает он. Его рука на мгновение оставляет меня, но только для того, чтобы вернуться – костяшки касаются моего подбородка, подушечка большого пальца медленно скользит по нижней губе.
Я ошарашен. Я учусь в школе для мальчиков, геев там почти нет, и уровень моего сексуального опыта практически равен нулю… а этот парень, даже не назвавший себя, трогает меня так, словно я холст, который нужно пощупать.
- Определенно самое лучшее древесное имя*, - продолжает он как ни в чем ни бывало, будто мы сидим с ним за столом и ведем обычную заобеденную беседу. Его взгляд спускается с моих глаз на губы, и я вижу, как одновременно с большим пальцем скользят вниз его зрачки. - Сам подумай… Пайн? Фёр? Спрус? Зебравуд?* Я бы сказал, тебе повезло. Хмм. - Он поднимает взгляд, снова встречаясь со мной глазами. - Если хочешь, можешь тоже назвать меня древесным именем, - предлагает он.
- Ты очень странный. - Я наконец-то нахожу свой голос, но еще не в состоянии пошелохнуться.
- Так это ты же настаиваешь на том, чтобы меня как-то назвать. И у меня никогда не было такого имени.
- Гинкго, - предлагаю я. И он смеется, чего я и хотел. Не знаю почему, может быть потому что еще не видел его смеющимся. Он хорошенький, когда смеется, глаза сощурились, розовые губы приоткрылись. Его рука соскальзывает на мое плечо. Он снова смотрит мне прямо в глаза.
- Если тебе так хочется, - соглашается он.
- Нет, я не знаю. Выбирай сам.
- Никто не выбирает себе имя сам, - отвечает он как-то мрачно.
- Аспен*? - предлагаю я еще вариант.
- Хорошо.
Он наконец перестает меня трогать, но моя кожа, кажется, уже привыкла к его прикосновениям и недовольна их отсутствием. Он… Аспен… сдвигается, садясь нормально, затем откидывается на спинку, упираясь коленями в сидение перед собой, отчего ноги оказываются на весу.
- А как тебя звали до этого, ну, до этого придуманного имени? - спрашиваю я, заинтригованный им.
- Неважно как.
- Тебя так и звали – «Неважно как»? Или тебе действительно это неважно?
Он широко улыбается.
- Действительно неважно… это как будто… с каждым новым именем начинается новый жизненный этап, и нет смысла перетаскивать в него что-то из старого – это только его омрачит.
У меня, наверное, озадаченный вид.
- Так ты просто… стираешь их из памяти?
- Да нет, я не забываю о них, но не позволяю влиять на себя.
- А разве это не происходит само собой?
- Бывает, если я неосторожен. Однако, раньше я никогда не встречал прелестного парня по имени Оукс в автобусе дальнего следования, так что, новый этап уже начался.
Я отворачиваюсь, закусив губу.
- Как ты догадался, что я гей? - спрашиваю я. Стараюсь не вести себя шаблонно. Большинство не узнает о том, что ты гей, пока ты об этом не скажешь сам.
Он приподнимает бровь.
- Я и не знал. С чего такой вопрос?
- Эм… прелестный парень? Как ты понял, что я не врежу тебе за это?
- Ты красивый, вне зависимости от твоей ориентации, - отвечает он, пожав плечами. - Решил рискнуть.
- А ты?..
- Гей? - уточняет он.
- Уху.
- Я легко влюбляюсь. Вне зависимости от пола, - просто говорит он.
- О. - Я знал, что он чудной.
Он уверенно сплетает свои пальцы с моими.
И я перевожу взгляд на окно.
____________
* Оук – дуб.
* Пайн – сосна, Фёр – пихта, Спрус – ель, Зебравуд – эбеновое дерево.
* Аспен – осина.

ЖИЗНЬ ХОРОША И ЖИТЬ ХОРОШО.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Жменька
  • Жменька аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
  • Лягушка путешественница
Больше
27 Мар 2016 13:50 #3 от Жменька
Жменька ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Глава 4
[/b]
Знаете такое – когда вы усиленно пытаетесь о чем-то не думать, а в итоге только об этом и думаете? Угу.
Все, о чем я могу думать сейчас – о его руке. В моей. Я не знаю настоящего имени этого засранца, а мы тут сидим, держась за ручку. И это странно. Я знаю это. Вся эта ситуация охрененно стремная. Я бросаю на него взгляд. Теперь, когда я дал ему имя, он начинает выглядеть как Аспен. Не как дерево. А так, словно это имя подходит ему.
- О чем ты думаешь? - спрашивает он, так как я встречаюсь с ним глазами, потому что он, конечно же, смотрит на меня.
Я пожимаю плечами.
- О том, как это все стремно.
- Почему? - вопрошает он тоном учителя, требующего объяснений.
- Не знаю. - Обычный мой ответ в классе и тут уже, видать, тоже.
Он кладет мою руку на свои колени, переворачивает ее, выпрямляет пальцы и внимательно изучает ладонь, водя подушечкой пальца по ее линиям. Я наблюдаю за ним.
- Почему ты грустишь, Оукс?
Я откидываю голову на спинку сидения.
- Могу я просто сказать, что это прошлый этап моей жизни, и мне бы не хотелось о нем вспоминать?
- Можешь. Но это не так. Это тот этап, на котором ты находишься в данный момент.
- Ну, ты же у нас и так все прекрасно знаешь, - закатываю я глаза. Не знаю, почему позволяю ему говорить со мной, позволяю, мать его, держать меня за руку, вот как сейчас.
Он поднимает мою ладонь к своему лицу, всего лишь на секунду прижимает губы к внутренней стороне запястья, затем проводит по коже зубами и начинает нежно посасывать ее. Я в растерянности смотрю на него.
- Ты чего делаешь? - спрашиваю я, потому что не знаю, что еще спросить, как реагировать на его совершенно дикие действия, которым потакаю, потому что лучше это, чем мысли о том, что ждет меня в Принц Альберте.
- Узнаю тебя, - коротко отвечает он и возвращается к тому, чем хрен его там знает, занимается.
- Узнаешь меня, - с сомнением повторяю я.
- Сам подумай, если мы не можем говорить, то как узнаем друг друга?
- Аспен. Ты впился губами в мою руку.
- Я никогда не пробовал на вкус твою кожу, - отвечает он, и, клянусь, это звучит как пошлая фраза из пошлого кино, но в его голосе слышно что-то такое… прямота и искренность. Никто раньше не пробовал мою кожу на вкус.
- Мы что, начали играть в «Я никогда…»? - с опаской спрашиваю я.
- Ага. - Все что говорит он в ответ.
- Расскажи мне о… себе.
Не знаю, зачем прошу об этом. Наверное, боюсь того, что случится в моем мозгу, если он не заполнит промежутки во времени.
- Я не рассказываю о себе, - отвечает он.
- Что?
- Я никому не рассказываю о себе. Так ты можешь получить от нашей встречи все, что захочешь.
Я смотрю на него – моя ладонь лежит на его коленях, запястье все еще влажно блестит от его губ. Это глупо.
- Это глупо.
Он лишь улыбается.
- Ты сказал, что легко влюбляешься. Как ты можешь влюбляться в кого-то, если никому о себе ничего не рассказываешь?
- Для того чтобы влюбиться необязательно знать, что у кого было в прошлом.
- Но ты должен хоть немного узнать человека, ты не можешь просто…
- А ты был когда-нибудь влюблен? - спрашивает он.
- Нет, но…
- Тогда сделай это, Оукс…
- Сделать что?! - Я отнимаю у него свою руку. Он псих. И я сам временно помешался, раз до меня это не сразу дошло.
- Влюбись в меня.
Черт, он так легко и откровенно отвечает на все вопросы.
- Что?!
Он снова улыбается.
- Ты чокнутый! - выплевываю я. - Я не знаю тебя! Как, черт возьми, я могу в тебя влюбиться?! Ты просто какой-то парень, севший на автобус и облапавший мое лицо. Я даже не знаю, сколько тебе лет!
- А это так важно?
- Я даже не знаю твоего настоящего имени!
- Знаешь. Аспен.
- Хватит дурить! Я только что… сам тебя так назвал! - Я разнервничался, раздражен и сбит с толку.
- И сделал его настоящим. - Он смотрит прямо мне в глаза. - Я сейчас поцелую тебя, Оукс.
- Что? - кажется, я только что взвизгнул.
- Шшш, - затыкает он меня и убирает с моего лба пряди волос. Я в шоке молчу.
Он снова смотрит мне в глаза, и я даже приоткрыл рот, потому что не знаю, что делать. Он наклоняется ко мне, а я сижу, не шевелясь. Он теперь так близок. Мне хочется психануть, оттолкнуть его, закричать или… почувствовать его поцелуй.
- Закрой глаза, - шепчет он, касаясь моих губ своим дыханием.
Не знаю почему, но я подчиняюсь. И он меня целует.
Тепло и нежно. Но не слишком мягко. Просто… бережно. В моем горле рождается тихий стон. Его губы искривляются в улыбке, двигаются, прижавшись к моим, и я потрясенно замираю.
- Все хорошо, детка, - шепчет он в мои губы между поцелуями, и его слова наконец доходят до моего сознания, заставляя реагировать. Очень осторожно я подражаю движениям его губ.
Мои глаза все еще закрыты, и я осознаю это – что абсолютно ничего не вижу в холодном солнечном свете, идущем из окна.
Кончик его языка проходится по моей нижней губе и проникает в обычно недоступную, влажную часть рта. Наверное, я открыл его, потому что он уже внутри, пробуждает мой язык своим, осторожно потираясь о него кончиком, затем скользит по нему, и у меня перехватывает дыхание – меня еще никто так не целовал. Черт, да я вообще еще не целовался. С парнем. Вынув язык из моего рта, он начинает посасывать мою губу, и я еще ближе придвигаюсь к нему. Проведя рукой по моему боку, он полуобнимает меня и отстраняется.
Я ошалело распахиваю глаза.
Мне вдруг приходит в голову, что он-то знает что делает, а я понятия не имею, и боже, что если я ужасно, ужасно целовался?.. Я чувствую, как вспыхивают мои щеки.
- Что? - спрашивает он, улыбаясь мне как-то… нежно.
- Прости. Я никогда раньше… если это было ужасно…
- Первый поцелуй? - Он выглядит искренне удивленным.
- Угу. - Покраснев еще сильнее, я отвожу взгляд.
- Никогда еще не целовал никого, у кого этот поцелуй был первым, - задумчиво произносит он. - Помогло?
- Что помогло? - озадаченно смотрю я на него.
- Теперь тебе не так грустно?
Я пожимаю плечами.
- Немного отвлекся вроде.
- Грусть так быстро не прогонишь, - соглашается он.
Он проводит губами по моей щеке. Затем снова целует меня.
- Куда ты едешь? - спрашивает он.
- В Принц Альберт. А ты?
- Ммм… А я еду с тобой, - отвечает он, скользнув языком по моим губам, прежде чем позволить мне себя растерянно поцеловать, затем вытягивается на сидениях, кладя голову мне на колени.
- Что? Почему?
Он сонно улыбается и тихо говорит:
- Я никогда еще там не был.

Глава 5
[/b]
Наверное, я все же уснул, потому как только что проснулся. Автобус стоит. И его нет. Я решаю, что может быть он вышел в туалет или еще за чем-то, поэтому просто жду его возвращения. Но… вам знакомо это ощущение, когда вы ждете кого-то и с каждой проходящей минутой паникуете все больше и больше, думая о том, где он? Угу. Вот это сейчас и происходит со мной. Я еще не дошел до того, чтобы мне начали мерещиться страшные вещи, которые могли с ним случиться, но все пассажиры уже вернулись в автобус, и я нервничаю, отчаянно желая хоть каким-нибудь образом с ним связаться. Но у меня нет номера его телефона, ничего нет.
Это глупо, потому что не мое это дело, если он захотел сойти с автобуса в черт-его-знает-где-мы-сейчас-находимся месте. К тому же я вообще мог проспать ту остановку, на которой он вышел.
Но к чему тогда были слова о том, что он поедет со мной?! Странно, но я уже успел свыкнуться с этой мыслью. А теперь его нет. Что на самом деле не особенно удивительно. Внимание этого парня, похоже, что угодно может привлечь. Он запросто мог попросить водителя остановиться посреди дороги, чтобы присоединиться к какому-нибудь веселью.
Надеюсь, с ним все в порядке.
- Эй, приветик.
Это его голос, но я все еще слегка дезориентирован, и не вижу, где он, поэтому начинаю осматриваться.
- Оукс, - раздается прямо передо мной. Я вижу его лицо в промежутке между спинками впереди стоящих сидений. Нервное напряжение отпускает меня, но теперь я немного злюсь на себя за собственную глупость.
- Ты что там делаешь? - ворчу я.
Он перелезает через спинки сидений и грациозно приземляется на меня и мои вещи. И, ухмыляясь во весь рот, усаживается поудобней.
- Ну, мы остановились. Ты спал. Я увидел магазин, зашел в него. Когда вернулся, ты уже спал, развалившись на всех сидениях, и так мило при этом выглядел, что я решил тебя не трогать. А теперь ты проснулся.
Да уж. Насчет последнего я и так в курсе. Но я не говорю ему этого – мне кажется, сарказм может его обидеть. Или на его лице снова появится то озадаченное «зачем ты вообще это сказал» выражение. Так что я просто издаю невнятное фырканье.
Он опять пересаживается (я начинаю думать, что он не может спокойно сидеть на одном месте), забираясь с ногами на сидение рядом.
- Ты волновался, - заявляет он.
Да твою ж мать.
- Ты прекратишь это делать?! - восклицаю я.
- Делать что?
- Не знаю, озвучивать мои эмоции?
- А я не прав? - спрашивает он, но без вызова. Похоже, он искренне хочет это знать.
- Ну, прав. И что? Не нужно мне все время говорить, что я чувствую!
- Но ты же не рассказываешь мне о своих чувствах, так что мне приходится их интерпретировать!
- Но…. ты тоже не рассказываешь мне о своих чувствах! - выдаю я. Неубедительно, знаю.
- Я чувствую себя счастливым, - честно отвечает он, и я закатываю глаза. Конечно, он чувствует себя счастливым. Он шизик, как еще он может себя чувствовать? - Потому что начался новый этап в моей жизни, - продолжает он. - И я встретил тебя.
- Ну а я нифига не счастлив! Потому что все еще торчу в старом, и это невыносимо, и я не думаю, что он когда-либо перестанет на меня влиять, - говорю я, сам не понимая, с чего вдруг почувствовал, что должен ответить.
- Мне бы очень хотелось тебе помочь, - шепчет он, наклоняя мою голову к себе.
- Ты не можешь, - тихо отвечаю я. - Но мне бы тоже этого хотелось.
Я отворачиваю лицо, освобождаясь от его руки, и смотрю в окно на грязный снег автозаправки, у которой остановился автобус.
- Очень мило, что ты волновался, - говорит он после долгого молчания, сменив тон.
Я слегка краснею, чувствуя себя глупо. Автобус наконец-то заводится и выезжает со стоянки. Это хорошо, что он поехал – его движение усыпляет.
- Сколько мы тут стояли? - спрашиваю я.
- Полчаса.
- О.
Аспен садится нормально.
- Я тебе кое-что купил.
- Что?
Он лезет в карман и достает апельсин.
- Витамин С.
Я действительно немного проголодался.
- Спасибо.
Очищая апельсин, я вижу, что, внутри он красный. Смотрю на Аспена.
- Королёк, - объясняет он. - Мой любимый фрукт. Удивительно, правда? Красные апельсины зимой.
Я нерешительно пробую его. По-моему, никогда такой не ел. Он намного слаще, чем я думал. Пока я привыкаю ко вкусу во рту, Аспен очищает еще один для себя. На его губах появляется улыбка, когда становится видна яркая в сравнении с кожурой сердцевина.
Я снова откусываю от апельсина, в другом месте. Брызжет сок, и по моему подбородку стекает капля. Аспен улыбается, видя это. Я собираюсь вытереть подбородок, когда он подносит палец к моему лицу. Осторожно поймав каплю сока, он держит ее между нами. Красноватого оттенка, пахнущая апельсинами, она балансирует на середине его указательного пальца. Аспен аккуратно переворачивает руку и касается каплей моей губы. Я слизываю ее языком, и он накрывает мой рот своим, даже не убрав руки. Подушечки двух его пальцев лежат поверх моей губы и нижних зубов, когда он меня целует.
Через минуту он отстраняется. Подносит дольку апельсина ко рту и смачно кусает ее, разбрызгивая оранжево-красный сок по всему моему лицу. Буквально за секунду до этого я успеваю зажмуриться, а затем ощущаю, как кожу орошают мелкие капли. Я уже готов разозлиться на Аспена, но в ту же секунду чувствую заскользивший по лицу теплый кончик языка, тщательно слизывающий цитрусовый сок с моих век, щек и носа.
- Оукс? - Закончив меня облизывать, Аспен снова откусывает от апельсина. - Теперь твоя очередь. Расскажи мне что-нибудь о себе.
- Как это – моя?
- Я только что рассказал тебе кое-что о себе. Теперь твоя очередь.
- Ничего ты мне не рассказал.
- Рассказал.
- Что?
- Я назвал тебе мой любимый фрукт.
- «Королёк», - говорю я.
- «Королёк», - подтверждает он.
- Так… ты хочешь, чтобы я назвал тебе свой любимый фрукт?
- Можешь и назвать. Но это не засчитается. Ты должен рассказать что-то новое.
Я задумываюсь, и он снова целует меня.
Я открываю рот. И закрываю его.
Снова открываю.
- У меня был брат. Еще до моего рождения.
Я ожидаю, что он начнет расспрашивать меня об этом, как все всегда делают. И уже сожалею о сказанном. Не знаю, зачем брякнул это, наверное просто чтобы что-то сказать. А теперь мне придется объяснять, как брат пропал. Как ему было три. Как нашли его тело. Как мои родители так и не смогли оправиться после этого. Как умерла моя мама, потому что так и не смогла это пережить.
Но он ни о чем не спрашивает.
Он просто с грустью смотрит на меня.
- Тебе, наверное, нелегко было в детстве, - говорит он.
Да.
Мне было нелегко.

Глава 6
[/b]
- Твоя очередь? - предлагаю я, начиная чувствовать себя неуютно под всегда таким пристальным взглядом Аспена. Он кивает и смотрит в окно за моей головой.
- Я никогда не был в Китае, - говорит он.
Я жду. Но за этим ничего не следует.
- Ты шутишь. Это что, все? Да кто был в Китае? Мы не играем сейчас в игру «Я никогда…»!
- Ну, ты же не установил правил…
- Ты сам начал эту игру!
Он лишь улыбается мне.
- Ладно, - закатываю я глаза. - Считай, я дал тебе поблажку. Но после этого, никаких «Я никогда…». Получается, сейчас снова моя очередь?
Он кивает. Если он мухлюет, то и я буду мухлевать. Выдам что-нибудь скучное.
- Я учусь в хоккейной школе.
Он снова кивает.
- Я знаю.
Я уже собираюсь спросить, откуда, когда вспоминаю, что на мне школьная куртка, с нашивкой на рукаве – «Натаниэль #11». Мда, я придурок.
- Твоя очередь.
- Я всего лишь раз в жизни катался на коньках.
Мои глаза округляются. Ну очень странно же.
- Правда?
- Ой, подожди, а мы должны только правду говорить? - спрашивает он.
- Что?! - Я сижу тут, пытаясь честно участвовать в его глупой игре, когда он просто… о. Лыбится. Шутка. Ха, ха, блин. - Очень смешно.
Аспен так широко улыбается, что я впервые замечаю щербинку в его зубе за правым клыком.
- Откуда у тебя это? - не подумав, показываю я.
- Будем играть в другую игру?
- А?
- Ну, до этого мы просто что-то рассказывали о себе. А теперь ты задаешь вопрос.
- Эм. Я не знаю. А мы можем поменять игру?
Он задумывается.
- Хорошо, - говорит он, наконец.
Я удивлен. Не думал, что он согласится на это, со всеми его тайными жизненными этапами и тому подобным. Что ж, я-то только «за».
- Хорошо, - повторяю я за ним. - Тогда, откуда у тебя это?
- Я как-то жил в одной семье. Они французы, и мы праздновали Эпифанию*. Праздник, о котором я никогда раньше не слышал. Они пекут пирог, засунув в него монету, и если ты ее найдешь, то объявляешься королем. И вот – я ее нашел.
- Обалдеть, - улыбаюсь я.
- Можно я тебя поцелую? - спрашивает он, нарушая течение нашего разговора – во всяком случае, мне так кажется.
- Эм. Угу… - отвечаю я, глядя на него со смешанными чувствами. Аспен обхватывает рукой мою шею и наклоняется ко мне, нагнув голову так, чтобы наши носы соприкоснулись, но губы не встретились. Мы смотрим друг другу в глаза, и я почти удивлен, когда наши губы наконец соединяются. Аспен проводит кончиком языка по линии между моих губ, и я вдруг весь покрываюсь мурашками. Затем он отстраняется. Улыбаясь мне.
- Твоя очередь, - говорит он.
- Что? Это был твой вопрос?
- Ммхмм, - отвечает он.
- Чудной ты. - Я молчу, думая. - Ладно. Эм. Ты водишь машину?
- Легально?
Я поднимаю брови. Интересненько.
- Не особо часто. Но иногда сажусь за руль. Кем бы ты был в «Повелителе мух»?
Хм.
- Наверное, одним из близнецов.
- Хороший ответ, - улыбается Аспен.
Снова моя очередь. Черт. Ммм…
- Что больше всего любишь делать на улице?
- Качаться.
- На качелях, что ли?
- Ага. Что больше всего любишь делать в помещении?
- Эм… кататься на коньках?
- Да, это и так было очевидно.
- Вафли или оладьи? - спрашиваю я.
- Ни то и ни другое, - отвечает он.
- Даже вафли «Эгго» не любишь?
- Особенно «Эгго», и это было два вопроса. Так что, моя очередь. Самый далекий полет и самый далекий прыжок.
А он умеет играть.
- Отец однажды брал меня в Сингапур и… В детстве я прыгал со своим соседом зимой с крыш. Эм. Любимый праздник?
- Уж точно не Эпифания, - ухмыляется он, и я снова вижу его зубы. - Для меня праздник – каникулы. Летние. Самое холодное место, где ты когда-либо был?
- В воде зимой. Купание моржей, первое января, каждый год. Самое большее, сколько ты мог не дышать?
- Шесть минут.
Какого. Хрена.
- Так мне сказали.
- Но это значит…
- Что я был почти мертв.
- Жуть.
Мне очень хочется спросить, но сейчас не моя очередь.
- Никаких объяснений на предыдущие вопросы, - внезапно заявляет Аспен.
- Но это нечестно! Почему?
- Я же сказал тебе. Я думаю, мне не следует рассказывать людям о своем прошлом.
Я досадливо вздыхаю.
- Тебе и не надо рассказывать всем. Мне расскажи. Мне этого хочется. Мне хочется знать о тебе больше, чем просто какие-то дурацкие короткие обрывки из прошлого. - Я знаю, что ною. Но мне плевать.
Вздохнув, он берет меня за руку. Я подумываю о том, чтобы отодвинуться, но он снова подносит ее к своему рту, и я замираю.
- Мне было десять, - говорит он, покрывая большой палец поцелуями. - Мы ехали в машине с моим патронатным отцом, Джеком. Он был за рулем. И пел. Джони Кэша редко передают по радио, сказал он. - Аспен прижимает губы к подушечке моего пальца. На мгновение вбирает ее в рот. Останавливается. Проделывает то же самое с другим пальцем, и все это в промежутках между словами. - Та машина попыталась сдать назад, чтобы втиснуться на другую полосу дороги. Мы не притормозили. Все ехали слишком быстро. Мой приемный отец заметил это лишь в последнюю секунду. Он дал по тормозам, отчего я ударился затылком о спинку сидения и вырубился, уткнувшись лицом в воздушную подушку. И так и сидел. Джек убежал. Испугался и смылся. Наверное. После этого они не позволили ему видеться со мной. Но люди остановились, и я не знаю… Я был в отключке. По-видимому, подушка перекрыла мне кислород, и я задохнулся. Какая ирония, правда? Но кто-то снова заставил меня дышать. Не знаю, кто. Я очнулся в больнице, а рядом со мной – мои вещи и новая патронатная мать.
Я ощущаю его дыхание на своем пальце, и так странно думать о том, что когда-то оно остановилось. Что я мог никогда его не почувствовать на своей коже. Я хочу его сейчас поцеловать, и я новичок в этом, но он позволяет мне это сделать, размыкает губы для меня, и я нерешительно нащупываю дорогу внутрь, а он все еще продолжает держать меня за руку. Я ныряю языком в глубину его рта, прохожусь по щербинке, которая на ощупь кажется больше, чем с виду, провожу им по гладкой поверхности зубов, сильно контрастирующей с обломанным краем. Прикосновение этого неровного края к языку вызывает у меня улыбку. Я чуть отстраняюсь. Целую его. У него во рту все еще вкус апельсинов.
__________
* В первое воскресенье января французы празднуют Епифанию – день, когда 3 волхва принесли подарки новорожденному Иисусу. В этот день во многих семьях пекут пирог, который разрезают на столько частей, сколько человек сидит за столом. В пироге запекается маленькая фигурка, монета или боб, и тот, кому достался кусочек с сюрпризом, объявляется «королем».

ЖИЗНЬ ХОРОША И ЖИТЬ ХОРОШО.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Жменька
  • Жменька аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
  • Лягушка путешественница
Больше
27 Мар 2016 13:52 #4 от Жменька
Жменька ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Глава 7
[/b]
- Значит, ты жил в патронатной семье? - спрашиваю я, отодвигаясь от его лица. Он неопределенно кивает, что довольно странно, ведь только что он сам об этом сказал. - Тебе было страшно? - этот вопрос первым приходит мне на ум, когда я думаю о детдоме и патронатном воспитании. Он смотрит на меня, морща нос.
- Да нет.
Я чувствую себя очень глупо.
- Одиноко? - пробую снова.
Он фыркает.
- Большинство патронатных семей берут больше детей, чем позволяют им условия. Так что, нет. Одиноко мне точно не было.
- А как тогда было?
- Не знаю, привычно… Я так вырос.
- А часто менялись семьи?
- Не особо, - устало отвечает он. - Я, в общем-то, хорошо себя вел.
- Что случилось с твоими родителями?
Он вздыхает.
- Я не знаю. Теперь ты понимаешь, почему я не хотел ни о чем таком говорить?
- Прости, - тихо извиняюсь я, чувствуя себя виноватым. По нашей игре, он должен был просто что-нибудь сказать, а я прикапался к одной фразе и начал рыться в его прошлом.
- Все нормально, - отвечает он.
- Нет, это не так. Ты сказал, что не хочешь говорить о таких вещах, а я стал выуживать их из тебя.
- У меня был выбор, отвечать или нет. Я выбрал отвечать.
- Да, но все равно… я сожалею.
- Потому что сейчас тебе только и не хватает того, чтобы на душе у тебя стало еще хуже, чем было, - говорит он. Кажется, я впервые слышу в его голосе сарказм.
- О чем ты?
Улыбаясь, он скользит рукой по моим волосам.
- Я пытаюсь сделать так, чтобы ты почувствовал себя лучше, но никак не виноватым.
- И у тебя получается. Просто мне плохо дается такая вещь, как – узнай-меня-без-меня. Это нелегко. Я люблю разговоры о прошлом. Я много чего понимаю, узнавая о нем.
- Знаешь, что я тебе скажу, - задумчиво говорит Аспен. - Когда ты полюбишь меня, я расскажу тебе все свое прошлое, даже с такими ненужными подробностями, как однажды я купался нагишом со своим двоюродным родственничком. Обещаю.
- Ты купался нагишом? - спрашиваю я, тут же отвлекшись на представленную картинку. - С братом?
- Может быть. Но сейчас я тебе об этом не скажу.
Все же его слова про любовь немного беспокоят меня. Ну, то есть…
- Аспен… Я не хочу тебя огорчать, но… не думаю, что я вот так просто возьму и влюблюсь в тебя, - говорю я, чувствуя неловкость.
Он продолжает улыбаться мне.
- Ладно. Как скажешь.
- Ну а если… если я это сделаю… Влюблюсь в тебя. Что тогда будет? Мы влюблены друг в друга. Ты едешь со мной в Саск, я иду на похороны, мы слоняемся вместе еще пару дней. Я возвращаюсь в школу. И что тогда?
- Тогда… мы разделим сладостно-горький последний поцелуй, я скажу, что люблю тебя и уйду. Правда, скорее всего, сделаю этого до твоего возвращения в школу. Я хочу прогуляться по степным райнам.
Я всматриваюсь в его лицо, ища в нем признаки того, что он шутит. Но не нахожу. Он же не серьезно это говорит, не может такого быть. Это самый идиотский план, какой я когда-либо слышал в своей жизни.
- Оукс? - осторожно спрашивает он, изучая мое лицо.
- М? - отвечаю я, думая о своем. Я все еще пытаюсь понять, как в том, что он только что сказал, может быть хоть какой-то смысл.
- Я сожалею.
- Что? - теряюсь я.
- Что ты едешь на похороны. Я знаю, так все говорят, и словами не поможешь, но я все равно сожалею.
Между его сведенными бровями пролегли две вертикальные морщинки, и я бездумно разглаживаю их пальцем.
- Не переживай, - отвечаю я. Не хочу говорить о похоронах. - Так ты оставишь меня? - почти шепотом спрашиваю я.
- Я всех оставляю, - пожимает он плечами. Наклоняется и целует меня – его губы нежны и настойчивы, потому что я не отвечаю на поцелуй.

Глава 8
[/b]
Автобус останавливается в крохотном городишке на ужин. Стоит нам выйти из него, как Аспен тут же переплетает свои пальцы с моими, словно это совершенно нормально. И я понимаю, что мне не хочется с ним разъединяться. Мы заходим в маленькую закусочную на легкий перекус, но я не чувствую голода уже черт знает сколько времени, поэтому заказываю себе только кока-колу. Аспен берет себе суп.
- Тебе нужно что-нибудь поесть, - говорит он, как только ему приносят заказ.
Я качаю головой, но он все равно протягивает мне ложку с супом. Я проглатываю его. Аспен скармливает мне так половину своего обеда, который я послушно съедаю. Странно, но я ощущая себя объевшимся. После этого Аспен покупает в магазинчике рядом с закусочной шоколадное молоко, и мы возвращаемся в автобус. Он засовывает пакет с молоком в карман на спинке впереди стоящего сидения.
- Эй, - смотрит он на меня, - ты в порядке?
Кажется, нет. Хотя Аспен все еще рядом, я уже не могу отвлечься от мыслей о маме, потому что чувствую себя виноватым за то, что поел. Но это в душе, в физическом смысле я в норме. Не знаю, что ему ответить.
- Нет, не в порядке, - возражает он на мой кивок. - Давай-ка повернись.
Я не совсем понимаю, чего он хочет.
- Повернись ко мне спиной, - уточняет он.
Я разворачиваюсь, садясь по-турецки, лицом к окну. Пока в автобус заходят остальные пассажиры, Аспен массирует мне спину.
Массаж начинается обычно, Аспен тщательно разминает мои плечи и мышцы шеи, снимая напряжение. Спокойные руки, видимо, точно знают, что делать. Размяв и разогрев плечи, они начинают массировать мышцы по обеим сторонам от позвоночника.
Он делает это так долго, что я уже понятия не имею, сколько времени прошло. Его руки доходят до поясницы, и я чувствую, как пальцы приподнимают край футболки, а затем забираются под ткань. Я резко выдыхаю. Я этого с предвкушением ждал. Наполовину зная, наполовину сомневаясь в том, что почувствую подушечки его пальцев на своей коже.
Обожаю, когда он касается меня. Не знаю, откуда пришло это ошеломляющее озарение, но так оно и есть. Я хочу чувствовать его руки на своем теле. И это здорово – хотеть чего-то, что у тебя уже есть. Я еще больше расслабляюсь, прижимаясь спиной к его спокойным рукам. Его ладони на мгновение застывают на моей груди, затем я ощущаю прикосновение его губ к своей шее, или к тому месту, что между шеей и плечами. У меня вырывается тихий вздох, который Аспен, видимо, воспринимает как поощрение. Он проводит ладонями вверх по моим бокам, одновременно покрывая поцелуями шею. Сущность массажа меняется. Он больше не расслабляет. Наоборот, каждый мускул моего тела напрягается в предвкушении.
Я не разочарован. Ладони Аспена проходятся по моим ребрам, властно прижимаются к груди и медленно спускаются вниз, по животу, мышцы которого напрягаются под прикосновениями. Аспен знает, что это означает. Его рот еще неистовей ласкает мою разгоряченную кожу, язык порхает за ухом, губы обхватывают и посасывают мочку. Аспен прокладывает дорожку из поцелуев по моей шее, а потом болезненно вонзает передние зубы в кожу и проводит ими от линии волос до спины. Пососав кожу вокруг выступающего позвонка, он скользит губами ниже и в сторону – я знаю, он оставляет засосы там, где не будет видно, и мне все равно, я даже этого хочу. Аспен пробегается пальцами по поясу моих джинсов, просовывает их под него, затем вдруг резко вынимает, возвращая ладони на грудь. Его губы снова у моего уха. Посасывают и нашептывают.
- Я бы все отдал за то, чтобы оказаться сейчас в другом месте, там, где я могу раздеть тебя догола и всего обласкать, - говорит он. Я не ожидал таких слов. Они сладкой болью отдаются в паху, и я уже так сильно возбужден, что дальше некуда. - Ты хоть знаешь, какой ты потрясающий? - продолжает он хрипло и страстно. И я вздрагиваю, потому что он ударяет большими пальцами по моим соскам.
- Аспен, - выдыхаю я.
- Оукс, - отвечает он, и я ощущаю на своей шее его улыбку. Он снова возвращается к моему уху, проводит по нему языком, посасывает его. Я уже почти на пределе. - Мне нравится представлять тебя рядом с собой, обнаженным, прерывисто дышащим… - шепчет он, - представлять твое тело под моими губами.
Если бы мне раньше кто-нибудь предложил подобное, я бы презрительно посмеялся. Эта ситуация забавная донельзя. То, что он мне говорит – дико. И все же… я тоже могу это представить. Его горячий рот, ласкающий мои соски, руки, умелые и знающие, скользящие по моему телу. Как сейчас. Только еще ненасытней. Я издаю довольно громкий стон.
- Детка, - говорит он между поцелуями. - Ты умеешь быть тихим?
Не знаю, что точно он предлагает, но думаю, понимаю, что под этим подразумевает.
Стены, разделяющие мою комнату от комнат ребят, толщиной с рисовую бумагу. Я много практиковался в том, чтобы не привлекать к себе внимания.
- Умею, - отвечаю я. - Очень хорошо умею.
- Отлично, - говорит он и внезапно дергает меня за ногу, так что я разворачиваюсь лицом к нему. Он опускается на колени между моими ногами и сиденьем.
Я почти не дышу.
Он быстро расстегивает джинсы, высвобождая мой стоящий член. Он наверное никогда еще так не стоял. Не могу поверить, что все это происходит на самом деле. Мой разум убежден, что глаза его обманывают. Я знаю, я должен ощущать себя голым и беззащитным, но не чувствую ничего кроме обхвативший основания моего члена руки.
Мне приходится сдерживаться, чтобы тут же и не кончить. Мир словно замедляет свое движение, когда Аспен облизывает свои губы и открывает рот, переводя взгляд на мой член. И я перестаю дышать. Скользнув языком по члену, он вбирает его в рот. Мои глаза закатываются, дыхание толчками вырывается из груди. Я вижу затылки двенадцати или около того сидящих впереди пассажиров, которые понятия не имеют о том, что происходит на заднем сидении. Это заводит меня еще больше. Если это вообще возможно. Я ощущаю жар рта Аспена, его язык, порхающий по моему члену, слизывающий с головки смазку.
Ладонь нежно двигается по стволу, в одном ритме со ртом. Но слишком медленно. Мне нужно больше, быстрее. Я вцепляюсь руками в сидение, потому что не знаю, что с ними делать.
- Пожалуйста, Аспен, - шиплю я сквозь зубы. - Больше. Я имею в виду «быстрее», но он понимает «глубже», поэтому вместо того чтобы ускорить темп, заглатывает меня еще глубже. Не думал, что это возможно, но он делает это, погружая меня в жар своего рта, и это восхитительно. Удовольствие натянутой спиралью скручивается внизу живота. Я не протяну долго. Он наконец-то ускоряется. И я почти…
- Аспен! - шепчу я, внезапно осознавая, где мы находимся, и что если я буду кончать, то…
Он на мучительно-долгий момент выпускает мой член изо рта.
- Ты можешь кончить мне в рот, - шепчет он в ответ, встречаясь со мной глазами, и клянусь, от его слов я кончаю еще даже до того, как он снова обхватывает мою головку губами. Я вижу, что Аспен смотрит на меня, пока не закрываю сам глаза, бурно изливаясь и кусая губу, чтобы не застонать. Аспен продолжает сосать мой член, проглатывая сперму, пока не вытягивает все до последней капли. Пока у меня под закрытыми веками не начинают плясать яркие огни. Я не знаю, откуда он так охрененно хорош в этом деле, но осознаю, что и не хочу этого знать. Я потрясен и совершенно обессилен. Еще несколько движений по моему члену, чтобы убедиться, что он осушил меня до конца, и Аспен выпускает меня изо рта.
На его губах осталось немного спермы, и я вдруг чувствую себя ужасно смущенным. Порыв страсти прошел, и теперь мне нужно как-то примириться с тем фактом, что свой первый минет я получил в автобусе дальнего следования от практически незнакомого парня, у которого сейчас на губах блестит моя сперма. Он облизывает свои губы. Слизывая сперму. Но я все равно заливаюсь краской и чувствую себя виноватым.
Аспен застегивает мои джинсы, садится мне на колени и снова подносит пахнущие мной губы к моему уху.
- Не смей об этом жалеть, - шепчет он. - Не смей. - Поцеловав меня в щеку, он слезает с меня и начинает пить шоколадное молоко. Я даже не могу поднять на него глаз.

Глава 9
[/b]
- Сколько сейчас времени? - спрашиваю я, наконец совладав со своим голосом.
- Около девяти, - отвечает Аспен, глядя в окно. Ну улице темно, а я даже не заметил, как стемнело, хотя это должно было произойти уже часа как два назад.
Я молча киваю.
- Оукс…
Я знаю, он собирается спросить, что не так, или что-то в этом роде, а мне сейчас это невыносимо, поэтому…
- Не надо ничего говорить, - прерываю я его еще до того, как он даже начал фразу. Он вздыхает. Отсаживается на сидение рядом с неработающим туалетом. Здорово. Он уже меня оставляет.
- Иди сюда, - зовет меня он, голосом тихим, но не терпящим возражений.
Я игнорирую его. Или пытаюсь это сделать. В следующий момент он обхватывает рукой мою шею и мягко тянет меня вперед. Я позволяю ему направлять себя, потому что сам не знаю, что делать. Он укладывает мою голову к себе на колени. Я никогда не оказывался в такой ситуации раньше, но пальцы Аспена уверенно и успокаивающе гладят меня по голове, и после последней пары часов было бы неплохо поспать.
Я пробую устроиться поудобней, вытянув ноги, но сидения слишком коротки, и я начинаю ерзать. Аспен усаживает меня, перелазит через мои ноги, занимает сидение у окна и снова притягивает к себе на колени, теперь моим ногам есть, где вытянуться – в проходе рядом с туалетом. Свет в автобусе гаснет. Наверное, уже половина десятого. Аспен целует меня в висок, его пальцы усыпляющее перебирают мои волосы.
- Засыпай, Оукс, - говорит он.
Но его слов и не нужно, я уже на полпути ко сну.

* * *
[/b]
Я в своей комнате в школе, свет выключен. Лежу с открытыми глазами, пялясь в темноту, ожидая, когда придет сон. Если конечно не считать того, что я уже сплю и знаю это. Мне снится сон. Я знаю, что все еще нахожусь в автобусе, но пока принимаю видимое мной, ведь полное осознание того, что я сплю, означает, что мне придется проснуться. Чего мне делать совсем не хочется, потому что в автобусе довольно трудно устроиться достаточно удобно для того, чтобы заснуть.
Дверь в мою комнату открывается, на пол падает прямоугольник света из коридора. Заходит моя мама. Думаю, это вполне логично. Что она снится мне. Но она снится мне впервые, до этого все время снилась какая-то хрень, которая крутилась в голове. Здорово ее видеть так – она ведь не больна. Она такая, какой была несколько лет назад. Мама включает свет.
- Привет, милый, - говорит она.
Я сажусь в постели.
- Привет, мам.
Подойдя, она опускается на край моей кровати. Смотрит на меня, улыбаясь.
- Ты же знаешь, что я умерла, да, детка?
Я киваю.
- Знаю.
- Я просто не хочу, чтобы после этого сна ты начал на что-то надеяться.
- Не буду.
Она гладит меня по волосам, убирает их с моего лица, и я осознаю, как сильно по ней скучаю, находясь вдали от нее. Как ощущаю себя так, словно никогда толком не знал своих родителей, словно мы – просто результат какой-то неудачной попытки создания семьи. После того, что случилось с Колином, мои братом, которого я никогда не знал… У меня такое ощущение, словно мое возвращение в школу после летних каникул и рождества приносит им облегчение. Как будто им удалось пережить это время, не потеряв меня, а если что-то случится в школе, то это уже не будет их виной и они не будут плохими родителями. Они старались. Они на самом деле старались.
- Мы не все делали так, как надо, да? - спрашивает меня мама. Она смотрит мне в глаза, и я вижу в ее глазах печаль, но и умиротворение тоже. Все закончилось.
- Да, - соглашаюсь я без горечи. Так и было, что уж говорить.
- Прости меня. - Она целует меня в лоб. И исчезает. Свет снова гаснет. И я больше не хочу оставаться в этой комнате.

* * *
[/b]
Я пытаюсь проснуться, но на некоторое время увязаю в бесцветном, черно-белом сне. Кое-как я в конце концов из него выбираюсь.
Теперь я окончательно проснулся, но пока не открываю глаз.
Что-то изменилось. На меня что-то давит – ощущение как от той штуки, которую дантисты прикладывают, чтобы сделать рентген. Вроде тяжело, а вроде и не очень. Я лежу, уткнувшись лицом в грубую, шершавую ткань сидения.
Открываю глаза. На мне лежит Аспен. Я слегка удивлен – не знаю, как пропустил момент, когда он расположился на мне. Я довольно чуток во сне. И, тем не менее, он устроился на мне, просунув одну ногу между моих ног, а другую между мной и сидением. Его голова лежит у меня на плече, руки подсунуты под грудь, что должно быть неудобно. Мы столь ненадежно балансируем на сидениях, что можем оказаться на полу, если автобус вдруг внезапно затормозит. Мне приходит идея.
Я осторожно тянусь рукой к полу, стараясь не потревожить спящего на моей груди паренька, и хватаю стоящую там спортивную сумку. Ставлю ее на бок, продвинув немного к проходу, заполняя ей пространство между нашими сидениями и спинками впереди стоящих.
Очень аккуратно, надеясь, что у меня это получится, я обвиваю Аспена рукой за пояс и переворачиваю нас, пока мы оба не оказываемся лежащими на боку, прижатыми друг к другу. Так довольно тесновато, но теперь при резкой остановке упаду только я, так как Аспен втиснут в спинку сидения моим телом. Меня же лишь частично удерживает от падения сумка. Мне некуда девать руки, поэтому я продолжаю обнимать Аспена, оставив одну руку на его пояснице и другую под его головой, упираясь локтем в спинку сидения. Он лежит в моих объятиях, и у меня впервые возникает чувство, что это он нуждается во мне, а не я в нем.
Мне снова снится мама.

Глава 10
[/b]
Удивительно, но я засыпаю еще на несколько часов. Обычно сны в автобусе беспокойные и сумбурные, а тут, как ни странно, я чувствую себя отдохнувшим. Аспен все еще спит рядом, ему наверное снится яркий, живой сон – я практически вижу это по тому, как быстро движутся под его закрытыми веками глаза. Я смотрю на часы. Еще совсем рано. Сдвигаю руку на спине Аспена вверх, и он сонно и протестующее бурчит. У меня вдруг возникает желание поласкать его. И так как он здесь… я слегка касаюсь губами его шеи. Это совершенно новый для меня опыт – когда позволительно… нежное исследование…
Я убираю руку с его спины и осторожно подношу палец к лицу. Аспен, по-моему, спит… хотя с другой стороны он может просто притворяться спящим. Это было бы в его духе. Меня даже немного впечатляет то, что я уже могу определять, свойственно ему что-то или нет, но в любом случае, его трудно отнести к какому-нибудь определенному типу людей. Я рисую подушечкой пальца круги на его щеке, провожу ей по его невозможно бледной коже к уху, скольжу по скуле. Останавливаюсь на его подбородке. Медленно, ощущая себя немного странновато оттого, что хочу этого так сильно, и в то же время чувствуя себя почти виноватым – глупо, да – я касаюсь пальцем середины его нижней губы. Настолько невесомо, что даже не уверен, что на самом деле притронулся к ней. Мне нравится ощущение его губ на моих губах, и, кажется, сейчас я пытаюсь выяснить, почему. Это же просто губы. Мягкие, розовато-красные, полноватые. Обычные. Но… красивые. Я решаю, что мне нравится его рот. Я позволяю себе провести по нему пальцем, пытаясь не чувствовать себя при этом глупо или нелепо.
Его губы чуть приоткрываются под моим прикосновением. Я убираю руку и целую его. Когда я отстраняюсь, Аспен распахивает глаза.
- Ты пытаешься соблазнить меня во сне, Оукс? - со смешинкой в глазах спрашивает он.
Залившись краской, я закрываю лицо ладонью… Я не хотел быть пойманным.
- Молчи, а, - ворчу я. Его губы касаются моего лица, покрывая поцелуями лоб, переносицу, брови.
- Я не против, - говорит он. - Ты можешь соблазнить меня, когда захочешь. - Он отводит руку от моего лица, переплетает наши пальцы и, улыбнувшись, целует меня.
Моя кожа все еще горит от смущения, я пытаюсь увернуться, но в результате чуть не сваливаюсь с сидения. Аспен хватает меня, не давая упасть, и тихо посмеивается.
- Ты такой милый, - сообщает он мне.
Ну и парень. Я качаю головой.
- Иди ты, - бормочу я.
- А что такого? - склоняет он голову на бок.
- Да брось ты, - говорю я, - милый?
- Ммм. Определенно, милый. - Он покусывает мое ухо. - А что ты думаешь обо мне? - искренне спрашивает он. Он же всегда так делает. Спрашивает что-то, только когда действительно хочет знать ответ.
- Я не знаю, - автоматически отвечаю я. Большинство людей не хотят, чтобы с ними были особенно честны, когда дело доходит до такого.
- Нет, знаешь, - побуждает он меня продолжать, водя губами по моему подбородку, скулам. Мне не очень-то легко о чем-либо думать, когда он меня так отвлекает.
Я думаю… он… очаровательный. Можно это сказать парню? У него изящные черты лица. Изящные… тоже какое-то не очень лестное определение. Во всяком случае если бы мне такое сказали, я бы разозлился. Хотя с другой стороны, меня только что назвали милым. Может быть, отомстить ему малек?
- Ты… интересный, - предлагаю я. Какого хрена? Я не собирался этого говорить. Я собирался сказать что-нибудь мало привлекательное, но не… глупое.
Он фыркает.
- Интересный. Не… обворожительный, обольстительный, обаятельный, очаровательный… красивый. Просто… интересный.
- Ну, и красивый тоже, - не подумав, брякаю я. Он хитро улыбается, пока я ругаю свой мозг за то, что он позволил выскочить изо рта словам, предварительно их не профильтровав.
- А ты потрясающий, - улыбается он и целует мою шею.
Эм. Что?
- Ты случаем не проглотил ребенком словарь синонимов? - спрашиваю я.
Он не отвечает. Его губы все еще прижаты к моей шее, и отвечать начинаю я – не вербально – выгибая шею под его прикосновением. Его пальцы спокойно лежат на моем плече, но я знаю, что они цепко схватят меня, стоит мне покачнуться на краю сидения.
- Я много читаю, - шепчет Аспен, ведя ладонью по моему бедру. Его низкий, хрипловатый голос вместе с горячим дыханием скользит по моей щеке и шее. - Ребенком я ходил, не поднимая глаз от земли – искал деньги. - Его рука теперь играет с моей футболкой. - Не потому что так отчаянно нуждался в них, в большинстве семей мне даже давали на карманные расходы – пару баксов в неделю, а потому что ощущал себя при этом так, словно разыскиваю сокровище или что-то вроде того. - Его рука ныряет под мою футболку, соприкасается с кожей, и по моему телу пробегает легкая дрожь. - У меня была копилка в форме бегемота. Одна из шести вещей, путешествовавших со мной из дома в дом.
Я только успеваю подумать: не лежит ли она сейчас в его сумке, стоящей на полу, как все мысли тут же вылетают из головы, вытесненные его уверенными пальцами на моем бедре и губами, прижавшимися на секунду к моим.
- Его звали Беллоус. Все найденные деньги я клал в него… и как только накапливался доллар, шел в библиотеку. В отдел, где у них продавались забракованные книги, знаешь такие?
Я слегка киваю, замечая, что удивительным образом могу сконцентрировать внимание одновременно и на его словах и на действиях – его пальцы в этот момент скользят по моему животу.
- За один бакс я мог купить три книжки в мягкой обложке или одну в жесткой. И мне было интересно читать абсолютно все. - Теперь он почти лихорадочно целует меня между предложениями, и это просто невероятное сочетание – его давнее, бережно умалчиваемое прошлое, вплетаемое лаской в самое что ни на есть настоящее.

- Я любил книги об амфибиях. - Его язык проходится по моему, выныривает из моего рта. - Все о роботах, и серию «Как это работает…» - Его ладонь уже поднялась до моей груди, и я вжимаюсь в него, нуждаясь в его близости. - Романтические романы, которые я не должен бы был читать, но они были дешевыми и их было много. И… детские книги. Большую часть из них я начинал читать и забрасывал, но иногда встречались такие, в которые я тайно влюблялся. Эрик Карл… Роджер Харгривз… Роберт Манч. Я ненавидел и не хотел принимать то, что я такой же как и все остальные дети.
Его ладони скользят вверх по моим бокам, быстро перемещаются на спину.
- Поэтому я пытался найти классику. В пятом классе прочитал «Холодный дом» и «Нортенгерское аббатство». - Он впивается пальцами в мою кожу, мнет ее. Мое дыхание учащается. Я хочу прижать свои губы к его губам, так же, как прижимаются друг к другу наши тела, но не хочу, чтобы он перестал говорить, хочу вобрать в себя малейший факт, что он готов мне предложить, чтобы я мог его понять.
- Ты спрашивал, было ли мне одиноко, - шепчет он, не отрывая от меня губ, касаясь меня каждым своим звуком. - У меня не было на это времени. Я был потерян. Я потерялся в своей собственной голове, на годы ушел в себя.
Я беспомощно толкаюсь бедрами вперед. Знаю, что не должен бы быть сейчас так возбужден, но мне нужен более близкий контакт.
- Что случилось? - шепчу я, мой голос почему-то подрагивает.
Он убирает руку с моей спины, просовывает ее сзади под пояс джинсов. Кладет ладонь на копчик и слегка нажимает, побуждая меня еще сильнее вжаться в него.
- Они решили, что я слишком потерялся в себе, - говорит он. - Недостаточно общителен. В школе они все такие добросовестные… - в его голосе слышна горечь, он толкается в меня бедрами. Я с облегчением понимаю, что он так же возбужден, как и я. - ... позвонили моей патронатной матери. Она начала давить на меня, побуждая больше времени проводить вне дома, заводить друзей.
Мы тремся друг о друга, и, надеюсь, нас не очень слышно. Аспен прильнул ко мне в долгом поцелуе, и я уже думаю, что он закончил говорить, что он больше ничего мне не скажет. Он обводит мой язык своим, лаская, и мне это нравится, но я хочу большего. Я хочу, чтобы он продолжил, рассказал мне… я не знаю… рассказал мне о себе.
- Что я и сделал, - продолжает он, наконец отстранившись и прижавшись своим лбом к моему, просовывая пальцы ниже, накрывая ими мою задницу, и мне это нравится, хотя я чувствую, что не должно бы было. - Но не думаю, что эти дети были теми друзьями, которые бы ей понравились. Хотя все было в порядке, пару лет. Они, мы… мы все были еще детьми. До восьмого, может быть, девятого класса. Тогда все изменилось.
- Это был мой последний дом, я ей нравился, она подумывала о том, чтобы оставить меня у себя, но я был против того, чтобы она меня усыновила, а без моего согласия она бы никогда этого не сделала.
В этом не было никакого смысла. Почему он не хотел быть усыновленным? Я встречаюсь с ним взглядом, и он правильно понимает мое замешательство.
- Я не люблю принадлежать кому-то. Я против того, чтобы мной владели, - шепчет он.
Он трется своим возбужденным членом о мой, и между нами слишком много одежды. Я хочу большего. Но не отключившимся еще разумом понимаю, что происходящее закончится тем, что мы перепачкаемся, поэтому начинаю отодвигаться.
- Нет, - шепчет Аспен. - Не отстраняйся.
Поняв, что я все равно это сделаю, он просовывает руку между нашими телами. Я крепко закрываю глаза, когда он расстегивает молнию на моих джинсах. Он кладет ладонь на мой член, поверх боксеров.
- Ребята, с которыми я тусовался, - говорит он, и моя голова идет кругом, пытаясь распределить внимание между его ртом и рукой. - Они начали довольно обычно. Таскали курево из комнат родителей, крали косячки у старших братьев. Мы все время прогуливали занятия, а ведь были уже старшеклассниками. Никто не звонит домой детям, на которых махнули рукой. - Он обхватывает рукой мой член и ласкает меня через ткань.
- Не знаю, как и когда это случилось. Но все зашло слишком далеко. И стало слишком серьезным.
Я хочу его слушать, хочу, я хочу знать, что случилось, но не могу, не могу слушать ни секундой больше. Мне нужны и его губы, и его руки на мне. Я накрываю его рот своим и целую, страстно. Он запускает свою руку под боксеры, обвивая ладонью мой уже неистово пульсирующий член. Его пальцы идеально сжимают мою плоть, и я толкаюсь в его руку, и он понимает меня, читает меня, ведя к финальной головокружительной скорости перед оргазмом. Я глухо стону ему в рот, жалея, что не могу закричать. Я изливаюсь ему в руку, и он не убирает ее, продолжая касаться меня, не отстраняясь. Его язык прижимается к моему, губы расслабляют, погружая в сон.

ЖИЗНЬ ХОРОША И ЖИТЬ ХОРОШО.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Жменька
  • Жменька аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
  • Лягушка путешественница
Больше
27 Мар 2016 13:55 - 27 Мар 2016 13:56 #5 от Жменька
Жменька ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Глава 11
[/b]
Меня пробуждает солнечный свет. Он слепит, отражаясь от снега и падая в окно. Я тру глаза, прежде чем их открыть, и окончательно просыпаюсь.
О черт. Мне нужно переодеться.
Аспен все еще спит, и играющее в его волосах солнце делает его похожим на ангела – учитывая то, чем мы занимались ранним утром, это немного парадоксально. Часы показывают шесть утра. Я сажусь, пододвигаю к себе свою сумку и, перевернув ее в нормальное положение, достаю сменную одежду. Бросив взгляд на Аспена и пристально осмотрев других пассажиров, по-прежнему не обращающих на меня никакого внимания, я нерешительно стягиваю с себя противные, заскорузлые от засохшей спермы трусы и штаны. Затем встаю, пригнув голову, потому что слишком высок для этой части автобуса, с установленным тут шкафом для хранения, и надеваю чистые боксеры.
- Эксгибиционист, - внезапно раздается голос Аспена.
Я резко разворачиваюсь, со всей дури трескаюсь башкой о полки, расположенные как раз на уровне головы, отлетаю в сторону и ударяюсь ребрами о подлокотник ближайшего сидения. Бляяять...
Если раньше остальные пассажиры не обращали на меня внимания, то теперь точно заметили. Все, кто в этот момент бодрствовал, уставились на меня, вытаращившегося и растянувшегося в одних трусах поперек прохода. Те же, кого мое падение разбудило, теперь пялятся на меня мутными глазами. Мне хочется провалиться сквозь пол.
- Ты в порядке? - спрашивает кто-то, и я пытаюсь ответить, но голова кружится, а ребра охуенно болят. Аспен берет меня за руку и мягко тянет обратно на заднее сидение.
- Я ему помогу, - вежливо говорит он, как только я мешком опускаюсь рядом с ним, сгорая от стыда и все еще ощущая головокружение. Аспен пытается скрыть улыбку, но у него это не очень хорошо получается.
- Ушибся? - спрашивает он, наклоняясь и целуя меня в щеку. Я мрачно (и, скорее всего, невнятно) ворчу на него. Аспен убирает волосы с моего лица, и я шиплю, когда он задевает выросшую сбоку головы шишку. Больно, блять.
- Оу, - сочувствует он мне.
Я оседаю на сидении, скрещивая руки на груди – как оказалось, совершенно идиотская идея, я же не хило приложился своими хрупкими ребрами.
- Дай посмотреть, - требует Аспен. Он не ждет моего ответа, просто убирает мои руки со своего пути и задирает футболку. Я смотрю вниз и, конечно же, вижу на коже наливающийся синим отпечаток подлокотника. Позорище какое-то. И в придачу к этому я все еще сижу в одних трусах. Я тянусь за джинсами, которые уже достал из сумки, когда Аспен внезапно склоняется над моим торсом. Он, блин, собирается поцеловать меня в покалеченное место, что естественно будет больно.
- Какого хрена? Что ты делаешь?
Аспен не отвечает, скользя губами по коже вокруг ноющего синяка. Потом отстраняется, выпуская из руки футболку.
- Выглядит болезненно, - наконец говорит он.
- И что? У тебя слюна волшебная, что ли? - язвительно спрашиваю я, чего он не заслуживает... ну… он же не сделал мне больно, не притронулся к ушибленному месту. Но я просто сейчас очень зол.
- Очень даже может быть, - отвечает он, - к тому же я вообще мастер по части отвлечения внимания. - Он обхватывает пальцами мой подбородок, наклоняет меня к себе и целует, едва касаясь губами, ожидая, когда я оттаю. Я нехотя позволяю себе ответить на его поцелуй. Ладонь другой руки Аспена почти невесомо лежит на моей груди. Он обхватывает мою нижнюю губу своими губами и, слегка потянув ее, отпускает. Мне все еще больно, но он прав, у него отлично получается меня отвлечь.
Я целую его еще несколько секунд, но потом отстраняюсь. Мне все-таки нужно надеть штаны.

Глава 12
[/b]
Где-то через час мы останавливаемся на завтрак. Я же рад просто выбраться из автобуса. Потягиваясь, ощущаю, как минусовая температура приятно пощипывает обнаженную полоску кожи между поднявшейся футболкой и джинсами. Я оставил толстовку в автобусе, и знаю, что через пару минут мне уже будет не приятно, а холодно, поэтому сразу направляюсь в ресторан не есть. Да уж, «веселое» времяпровождение. Аспен ушел, сказав, что увидел что-то, на что хочет взглянуть. Не то чтобы расплывчатое объяснение.
Я беру себе чай со льдом только потому, что не хочу быть одним из тех, кто ничего не заказывает, но когда его приносят, мой желудок взбунтовывается, и я прошу принести мне еще и воду. Я медленно пью чай через соломинку, как обычно, когда дверь с громким стуком распахивается, и поверх фальшиво-деревянных поверхностей столов я вижу Аспена, без толку вытирающего ноги о грязный коврик. Его щеки порозовели от холода, а глаза немного блестят от ветра – отсюда я почти могу разглядеть их неопределенный цвет.
В руке у него дешевый полиэтиленовый белый пакет, в котором, судя по очертаниям, лежит прямоугольная, плоская коробка. Еще пару раз вытерев ноги, Аспен идет ко мне. Поцеловав меня в щеку, он садится рядом, а я внезапно чувствую себя так, словно у нас с ним близкие отношения, словно мы с ним пара, как в кино – потому что он делает все естественно и привычно, или не знаю как еще, когда это совсем не так.
- Что купил? - спрашиваю я.
Аспен отпивает моего чая.
- Узнаешь, когда мы вернемся в автобус, - говорит он, затем ослепляюще улыбается подошедшей официантке и заказывает блинчики из картофеля. Когда та спрашивает, весь ли это заказ, он бросает взгляд на меня и просит принести мне булочку с корицей. Мне становится дурно от одной только мысли о еде, и, похоже, это видно по моему лицу, потому что Аспен передумывает и заказывает вместо булочки тарелку с фруктами.
Я ложусь щекой на холодную, шероховатую поверхность стола. Пальцы Аспена тут же находят мои волосы, осторожно избегая все еще ноющей шишки. Мы ничего не говорим. Он задумчиво смотрит в окно. Не разглядывая что-то там, а просто устремив взгляд вдаль. Он никуда не спешит. Возвращается официантка, и я напрягаюсь, непривычный к таким вещам, как проявление нежностей на людях. Аспен, видимо, не замечает моей реакции, он улыбается и благодарит девушку. И начинает есть картофель, не отрывая руки от моих волос. Он левша. Не знаю, почему я раньше этого не заметил.
- Ты левша.
- Ага, - улыбается он мне.
Мне нужно было бы сесть нормально и поесть то, что он для меня заказал, но я чувствую себя так, словно на это потребуется слишком много усилий, а я даже не голоден, поэтому я просто закрываю глаза. Аспен берет из пластиковой тарелки виноградинку. Прижимает ее к моим губам.
- Ешь, - тихо требует он.
Я открываю рот, вбирая ее в себя. Предпочитаю красный виноград, этот – зеленый. Но в нем хотя бы нет косточек. Я не спеша разжевываю его. Никогда так не ел, и это кажется странным – подбородок скользит по частично потрескавшейся поверхности стола, горло сомневается, проглатывать виноград или нет. Я заставляю его проглотить. Пальцы Аспена возвращаются с кусочком ананаса. Он слишком большой, и я неловко откусываю от него половину, разбрызгивая во все стороны сок. Я вытираю рукой подбородок, и Аспен дает мне вторую половину ананаса.
Он скармливает мне так весь виноград, маленькие кусочки арбуза и дыни. Я машинально все съедаю, как робот, но обычные фрукты не дают мне отключиться. Не знаю, что со мной не так, устал я или еще что. Наверное, я истощен. Официантка возвращается, как только заканчиваются фрукты и Аспен отнимает от моих губ свою руку. Она собирает наши тарелки, и он просит ее о чем-то. О чем именно я не слышу, потому что даже не вслушиваюсь.
Девушка приносит мешочек со льдом. Я делаю попытку бросить на Аспена озадаченный взгляд, но положение моей головы не позволяет этого сделать, а двигаться мне все еще не хочется. Я наслаждаюсь неподвижностью, тем, что не ощущаю под собой вращения автобусных колес. Аспен достает кубик льда, откидывает волосы с моего лица и прикладывает его к шишке.
- Черт! - Я бы подпрыгнул, если бы рука Аспена не прижимала довольно крепко мою голову к столу. Засранец. Он выписывает льдом маленькие круги, и мне больно – от холода и от прикосновения. - Не надо, - говорю я, но знаю, что он меня не послушает. К тому же лед действительно поможет. Я изо всех сил кошусь на Аспена. И вдруг мне прямо в глаз стекает капля воды от подтаявшего льда. Я смаргиваю ее. Еще одна капля, и я просто закрываю веки, пытаясь отвлечься и думать о чем-то приятном. Может быть о том, как другой рукой Аспен придерживает мои намокшие волосы, как начинает поглаживать мой лоб большим пальцем. Я сосредотачиваю свое внимание на этом.
Аспен убирает лед, и я, наконец, расслабляюсь. На одну секунду, потому что он тут же заменяет его другим куском. Я шиплю от нового прикосновения. В хоккее случались ушибы и намного похуже, но я никогда не умел терпеть те, что приходились на голову. Они меня слишком пугают.
Наконец, Аспен заканчивает.
- Пойдем в автобус? - предлагает он, и я, кивнув, со стоном встаю.
Он вытирает руку о джинсы и берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Снаружи, в холоде, который уже совсем не кажется мне приятным, Аспен обнимает меня одной рукой за талию и притягивает к себе, лицом к лицу. Мгновение мы выдыхаем друг в друга облачка морозного пара, а потом он целует меня. Он скользит своим ртом по уголку моего, соприкасаясь своей щекой с моей, и его пакет мягко шлепает меня по попе с каждой легкой вибрацией наших губ.

Через какое-то время автобус опять начинает свое движение, а я все еще сижу в добровольно возложенном на себя молчании, откинув голову на спинку сидения, с ощущением, будто мои глаза закрыты, хотя это не так. Но они все равно ничего не видят. Сейчас не видят. Знаете такое: когда вы думаете о том, что совсем ни о чем не думаете, а потом оказывается, что вы все-таки о чем-то думали? Обычно как раз о том, что совсем ни о чем не думаете. Вот так же и со зрением. Вы думаете, что не видите, но затем ваши глаза хотят доказать вам обратное. И вот теперь я пялюсь на маленькие круглые лампочки над нашими головами. Я тыкаю на кнопку, включая их, сам не зная зачем. На улице светло. Я снова нажимаю на кнопку, выключая свет.
Аспен тянет за край моей футболки, и я перевожу взгляд на него. По-любому лучше смотреть на него, чем на какие-то там лампочки.
- Сними ее, - говорит он.
Мне даже не приходится спрашивать зачем. Он сам отвечает:
- Снимай футболку. Не волнуйся, никто не увидит.
Думаю, он прав, сидения перед нами на удивление неплохо скрывают нас от остальных. Но я сейчас не в настроении шалить.
- Это не то, о чем ты думаешь. - Он словно читает мои мысли. Снова.
Я нерешительно, но заинтересованный тем, что будет дальше, снимаю футболку. Кажется, мне нравится показывать ему свое тело. Мне нравится, как я выгляжу, я над этим много трудился, и… ну, мне хочется, чтобы ему тоже нравилось, как я выгляжу.
Но он не смотрит на меня. Он шарит в купленном пакете.
- Отвернись, - говорит он, не поднимая глаз.
Вспомнив прошлый массаж, я думаю, что повернуться к нему спиной не такая уж плохая идея. Так я и делаю. Где-то с минуту ничего не происходит, и я лишь слышу шуршание пакета. А потом вдруг чувствую ладони Аспена на своих боках, и губы – на шее.
- На вид ты так же прекрасен, как и на ощупь, - замечает он, и это делает меня таким счастливым, как не должно бы. Но его руки оставляют мое тело. Внезапно я ощущаю прикосновение к спине чего-то холодного – на правой стороне, почти на плече. Я подпрыгиваю.
- Что ты там делаешь? - спрашиваю я, поворачиваясь, чтобы посмотреть.
У него в руке фломастер… та пахучая штука, которой я рисовал ребенком.
Аспен улыбается, убирая с глаз волосы.
- Рисую, - отвечает он.
- Рисуешь что?
Он не отвечает, водя фломастером по моей коже. Это странное ощущение – немного влажное и холодное, но мне оно нравится, поэтому я закрываю глаза и наклоняюсь вперед, упираясь локтями в колени и предоставляя ему все свою спину.
Скольжение кончика фломастера по телу гипнотизирует. Время от времени Аспен меняет фломастеры, и я слышу защелкивание колпачков и чувствую запахи новых цветов. Мне нравится коричневый. Запах корицы. Ребенком я его тоже любил. Он не такой излишне резкий, как все остальные. Нос улавливает какой-то сильный аромат.
- А это что за хрень? - спрашиваю я.
- Манго, - отвечает Аспен.
В памяти что-то шевелится.
- Голубой фломастер?
- Уху.
- Он меня в детстве нафиг сбил с толку, - продолжаю я. - Я думал, что манго бирюзового цвета до… четырнадцати лет. Я был в шоке, когда узнал, что это не так. Кому пришло в голову сделать пахнущий манго фломастер такого цвета? К тому же… манго ни хрена не так пахнет. Чертова… Мистера Вонючку, или как там его, довольно бесполезно как-то называть.
Аспен смеется и снова целует меня в шею.
- Может быть, они просто решили, что «токсичный химикат» не слишком подходящее название для запаха фломастера, - задумчиво говорит он.
Мне нравится скольжение грифелей фломастеров по моей спине. Не знаю, что Аспен рисует, но, судя по ощущениям, делает он это аккуратно и мастерски. Он медленно покрывает рисунком всю мою спину.
Это продолжается довольно долго, пока мне уже не кажется, что на спине не осталось ни одного пустого пятнышка, Аспен даже покрыл цветными завитками мои бока, осторожно избегая прикасаться к краю ушибленного места, и верх плечей. Те места, которые мне самому неудобно рассмотреть.
- Что ты рисуешь? - снова спрашиваю я.
- Свою жизнь, - на этот раз отвечает он. - Я рассказал ее тебе.
У меня перехватывает дыхание, и, изогнув шею, я пытаюсь разглядеть, что он изобразил для меня, но не могу. И понимаю, что если бы даже увидел, то не смог бы понять. Это рисунки со скрытым смыслом, мгновения из жизни, и он должен сам их объяснить… но он не даст мне ответов, пока не будет готов. Пока я его не полюблю.
Я задумчиво смотрю на него через плечо. Раньше я думал, что он не в себе, но теперь сомневаюсь в этом. Или он нормальный, или у меня у самого с ним поехала крыша. Я бросаю взгляд на свою изрисованную спину. Мне нравится. Смотрится обалденно. Жаль, что она не останется на коже навсегда, эта не поддающаяся расшифровке роспись.
Аспен наклоняется и целует меня. Я закрываю глаза, ощущая его губы, его руки. Он касается моей поясницы, проводит пальцами по нарисованной там картинке. Я не знаю, что там, но знаю, что когда-нибудь он сам мне расскажет.

Глава 13
[/b]
Когда моя шея затекает, я отворачиваюсь, снова наклоняясь вперед. И тут же ощущаю, как Аспен дует мне на спину.
- Что ты делаешь? - спрашиваю я.
- Сушу рисунок, чтобы ты мог надеть футболку, не перепачкав ее чернилами.
Логично. Я уже как-то даже и забыл, что сижу полуголый – это странно, учитывая то, что на улице снег. Вид из окна в сочетании с отражением Аспена, дующего на мою спину, вызывает у меня мурашки. Аспен смеется и целует меня в затылок.
- Расскажи мне историю, Оукс, - просит он, натягивая на меня футболку, словно я маленький ребенок. Потом притягивает меня к себе, так, чтобы я оперся спиной о его грудь, одна его нога согнута на сидении, другая стоит на полу. Я кладу голову ему на плечо. Наверное, я изголодался по человеческому контакту в своей школе для мачо, потому что не отстраняюсь от него, прекрасно осознавая, в какой позе мы сидим и что я прижимаюсь боком к внутренней поверхности его бедра, и руки Аспена уютно обнимают меня. Правда, я не знаю, что делать со своими. Я бестолково держу их у своей груди, пока Аспен не кладет поверх них свои руки.
Я начинаю свою первую историю – озвучиваю первую же мысль, которая пришла мне на ум.
- В детстве я читал книжки-страшилки. Читал такие?
- К сожалению, да.
- Ну вот. Все мои друзья их читали, и я подумал, что тоже хочу попробовать. Проблема была в том, что я их воспринял чересчур серьезно. Особенно одну из них.
- Какую?
- Не помню, как она называется. Она была о фотоаппарате. Я ее плохо помню… там дело было в пленке, которая вроде как вытягивала из фотографирующегося душу или что-то в этом духе. Убивала, в общем. Я, правда, не очень помню сюжет. Но я потом несколько месяцев боялся камер. К счастью для меня у большинства третьеклассников их и не было, так что моя жизнь не подвергалась ежедневным потрясениям.
- Я помню эту историю. И как же ты избавился от страха?
- На съемке общего фото нашей команды. В конце первого года, проведенного вдали от дома. Я начал плакать, как был, во всей экипировке, со шлемом подмышкой, стоя во втором ряду. Тренеру пришлось отвести меня в сторонку, и я объяснил ему, что если меня сфотографируют, то я умру. Он долго меня уговаривал и пообещал, что сам зарядит пленку в фотоаппарат и что мне не о чем волноваться. Соврал, наверняка. Ну, то есть… скорее всего пленку заряжал фотограф.
- Это странное ощущение – осознавать, что то, во что ты всегда верил, оказалось ложью, - замечает Аспен.
- Угу. Но мне это помогло. Теперь я могу сниматься, не кривясь при этом.
Губы Аспена касаются моей щеки.
- Твоя очередь, - говорю я.
- Ммм. - Он не сразу отвечает. Вместо этого трется носом о мое ухо.
- Отличная попытка, Аспен. А теперь рассказывай.
Клянусь, возможность узнать этого парня практически равняется нулю.
- Мммммммм. Однажды, за завтраком, мой патронатный отец так сильно разозлился на мою патронатную мать, что швырнул миску брата с хлопьями об стену.
Я неловко вытягиваю шею, чтобы посмотреть ему в лицо, и чувствую себя при этом очень глупо.
- Страсти какие.
Он широко улыбается.
- Вообще-то, это было безумно смешно. Хлопья разлетелись по всей комнате, и напряжение ушло само собой. Все смеялись и не могли остановиться.
- Прикольно.
- Да. Попробуй как-нибудь.
- Нам не дают в школе хлопья. Нас кормят только полезными и сытными протеиновыми завтраками.
- Ха. Ну конечно.
Я еще больше наваливаюсь на него спиной, и мы внезапно начинаем без умолку болтать. Нам нужно столько всего рассказать друг другу, стольким поделиться – маленькими кусочками из наших жизней, которые в общем-то не особенно важны, но почему-то застряли в памяти. Я рассказываю, как на спор слизал все пушинки с персика и, нет, не подразумеваю под этим ничего сексуального. Аспен вспоминает о яблоне, на которую забирался, чтобы почитать, пока однажды его не напугал патронатный отец – Аспен свалился и после этого ему запретили лазить по деревьям. Я рассказываю, как за плохое поведение меня задерживали в школе после уроков, Аспен – о своем любимом учителе рисования, который был у них в десятом классе. С ним очень странно себя ощущаешь – рассказывая мне что-то, он лишь упоминает детали, но никакого контекста. Он называет возраст, год, но не называет имен, не говорит, с кем тогда жил, и невозможно соединить все кусочки в единое целое. Словно вся его жизнь состоит из одного мгновения, а не из цепочки случившихся друг за другом событий. Я чувствую боль вокруг него. И почему-то сообщаю ему об этом. Он говорит, что я сумасшедший и замечательный, и целует мое лицо. Я отвечаю ему, что практически уверен, что он сам шизик. Он говорит, что может быть так оно и есть, только его психотерапевт никогда не мог это определить, и я не понимаю, шутит он или нет, и вспоминаю, что совершенно его не знаю.

Глава 14
[/size][/b]
Я всегда удивляюсь, когда поездки на автобусе подходят к концу. Никогда этого не ожидаю. Ну, то есть, конечно, они всегда заканчиваются, но пока сидишь в автобусе, кажется, что ты просто едешь вперед, а не в какое-то определенное место. Это ощущение создается, когда смотришь на дорогу. Я беру свою сумку и слегка пихаю локтем спящего Аспена.
- Детка, - говорю я. Не знаю, с чего мне на ум пришло это слово. Но оно приятно звучит, подходяще что ли. Почему-то мне нравится притворяться, что у нас с ним близкие отношения. - Мы приехали.
Он приоткрывает один глаз, бурча, садится и берет свою сумку. Днем мы поменялись с ним местами, и я, ссутулившись, жду, когда он соберет свои вещи и освободит проход. Я иду за ним, что довольно странно, так как это я, а не он, был здесь раньше, я тут живу.
Мы входим в вестибюль. Мой отец стоит, облокотившись о стену, на его зимнем пальто все еще тает снег.
- Идем, - говорю я Аспену, немного внутренне напрягаясь перед приближением момента нашей встречи – в наших с отцом отношениях всегда ощущается неловкость. Он меня замечает.
- Привет, пап. - Я улыбаюсь, что совершенно нелепо в этой ситуации. Он обнимает меня одной рукой и целует в макушку. Берет мою сумку. Словно я просто приехал домой на Рождество. Только сейчас у него отсутствующий взгляд. Я разглядываю его, пытаясь найти седые волосы или морщины – любое подтверждение того, что происходящее на самом деле реальность, что мама умерла, а отец сломлен, но он выглядит так же, как и всегда. В его черных волосах совсем нет проседи, и если бы мой отец не был из тех, кто не особенно заботится о своем внешнем виде, я бы поклялся, что он их красит. На глазах у него очки с тонкой оправой, а не контактные линзы, но и это ни о чем не говорит – он не любит напрягать себя теми вещами, которые, по его мнению, не должны напрягать.
Аспен выходит вперед. Никакого неловкого топтания за спиной. Он протягивает руку, и мой отец пожимает ее, несколько растерянно.
- Я Аспен, - говорит он, словно это его настоящее имя, данное ему при рождении, и мой отец кивает. - Друг Оукса.
- О, - все, что отвечает отец. Он не грубый, просто практически всегда молчит. Моя мама единственный человек, который когда-либо мог его разговорить.
- Эм… он остановится… у нас. - Я знаю, что отец не будет возражать. Он мирный и чуткий. Он знает, что я гей, и думаю, прекрасно сейчас все понимает, но он всегда доверял моим решениям. Отец не любит давать советы… если он считает, что я вот-вот совершу какую-нибудь глупость, то задает мне наводящие вопросы, но никогда не говорит, что делать. Я уважаю это, и не дурю, чтобы не лишиться его доверия. Я не бунтую, без проблем признаю его авторитет, и дома – но не в школе – веду себя очень примерно. Поэтому знаю, что Аспен поедет ко мне домой, и никто и слова против не скажет.
Отец медленно изучает Аспена, не рассматривая его, а просто глядя в глаза. Аспен не отводит глаз, и отец слегка улыбается отсутствующей улыбкой, и мы направляемся к дверям.
Наша Ауди припаркована в дальнем конце стоянки – неприятно, но неудивительно. Даже несмотря на снег, отец оставляет машину подальше от дверей, оправдывая это тем, что пройтись никогда не помешает. Но это Саскачеван. И сейчас зима. Так что чертов ветер свирепствует, идет снег, и Аспен, судя по его виду, усиленно пытается не окачуриться от холода рядом со мной. Мы не на пикник в Торонто собрались. Какого хрена он не надел куртку? Я снимаю свою и протягиваю ему. Моя толстовка на таком ветру совершенно бесполезна, и теперь я замерзаю, но это стоит того, чтобы видеть Аспена в моей куртке, с моим именем на рукаве.
Отец ничего не говорит, даже когда мы подходим к машине. Мы с Аспеном забираемся на заднее сидение, что, наверное, довольно грубо с моей стороны, но я знаю, что отец ничего не скажет, если и подумает так.
В доме такой же порядок, как и всегда, и на секунду мне кажется, что сейчас ко мне из гостиной выйдет мама. Но, конечно, этого не происходит.
- Хочешь, чтобы я приготовил ужин? - спрашиваю я.
Отец качает головой.
- Думаю, я лягу пораньше, - отвечает он, хотя я знаю, что он сейчас не уснет. - Приятно было познакомиться с тобой, Аспен. - Он выдавливает улыбку и поднимается наверх.
* * *
Аспен оглядывает все. Он бледнеет, что при его светлой коже сделать практически нереально. Я тоже осматриваюсь, пытаясь понять, что не так. Моя мама любит… любила обновлять вещи. Например, делать коврики из лоскутков, украшения на стены и тому подобное, она говорила, что это ее занимает, когда ей не хочется двигаться. Она переделывала по нескольку комнат в год, так что наш дом можно сказать совсем недавно был обновлен. Ей нравилось, когда все выглядело утонченным – приглушенные тона, деревянные полы, высокие потолки, открытые пространства. Никакого беспорядка. В жизни и так полно неразберихи, говорила она. Но я не вижу ничего, что бы могло вызвать такую реакцию у Аспена. Поэтому спрашиваю:
- Что с тобой?
Оглядев комнату еще раз, он целеноправленно идет в гостиную. Проходит через столовую. Через кухню. Через общую комнату. Я следую за ним.
- Аспен? - снова спрашиваю я.
Он поворачивается ко мне лицом, и я облокачиваюсь на дверной косяк.
- Оукс… - говорит он, подходя ближе. - Чьи… чьи это похороны?
Сбитый с толку, я мысленно возвращаюсь к нашей поездке в автобусе. Кажется… кажется я ему действительно об этом ничего не сказал. Он знал, что я еду на похороны, но я не говорил, на чьи.
- Моей мамы, - отвечаю я, сам не понимая, как могу быть таким спокойным. Разве я не должен сейчас дрожать, или плакать?
Аспен закусывает губу, и с его лица сходит вся краска.
- Ты чего? - спрашиваю я. Но он вдруг целует меня, его губы на несколько секунд отчаянно прижимаются к моим, пальцы вцепляются в футболку. Когда он отстраняется, его глаза полны слез, хотя я сам еще даже не плакал.
- Я не знал, - шепчет он, касаясь губами моего лица. Его слезы увлажняют мои щеки. - Это правда, детка, я не знал
- Эй. - Я пытаюсь успокоить его, поглаживая ладонями его руки. - Аспен. Что… что с тобой? - Это глупый вопрос, но я не знаю, что происходит, не знаю, почему он так реагирует.
- Я дурак, - отвечает он, снова целуя меня, словно убеждая себя в том, что я все еще здесь, рядом. - Я такой дурак.
Я не видел его еще таким. Он не в себе, а я не знаю, почему, и не знаю, что сделать, чтобы его успокоить. И он растерян, потерян, когда был настолько спокоен и уверен в себе… таким я его не знаю.
- Аспен. Что?.. - Я даже не знаю, что хочу спросить. Я просто хочу, чтобы он снова стал самим собой.
- Я… я подумал, что это бабушка или дедушка. Я не знаю. Я просто так подумал. Но… твоя мама. О боже, Оукс. Никто не должен переживать такое. Мне так жаль, так жаль. - Его голос затихает, становится слабее, в нем слышно отчаяние.
- Все нормально. Нормально, - говорю я, хотя это ложь. Я ласково целую его, пока он не обвивает мою шею руками, шепча, что я не заслуживаю подобного, и что он любит меня, и что ему жаль, и что теперь он понимает, почему у меня в душе такая печаль. И мы просто стоим, обнимая друг друга, бог его знает сколько времени.

Глава 15
[/b]
Когда дыхание Аспена снова становится ровным, я медленно отстраняюсь. Он явно не горит желанием отрывать лицо от моей шеи. Я трусь носом о его ухо, и он, наконец, отодвигается.
- Идем, - говорю я. - Давай ложиться спать.
Сейчас всего лишь около восьми вечера, но я не могу придумать, чем мы еще можем заняться, и Аспен выглядит таким истощенным, что я просто целую его, беру за руку и, прихватив сумку, веду вниз, в свою комнату. Я раздеваюсь в тишине, если не считать шмыганье носом Аспена. Обычно я сплю в боксерах, но так как здесь Аспен… Я не знаю. Я не должен стесняться его. Но стесняюсь. Так что надеваю пижамные штаны. Аспен стоит передо мной, видимо чувствуя себя не в своей тарелке. Я не привык к этому. За те полтора дня, что я знаю этого паренька, он никогда не чувствовал себя неловко или неуверенно.
- Тебе лучше? - спрашиваю я. Он пожимает плечами. Затем меня осеняет. - Тебе нужна одежда?
Его плечи немного расслабляются.
- Да… - Но вместо того, чтобы достать ему что-нибудь надеть, я снова его обнимаю. Он выглядит таким маленьким и несчастным.
- Что тебя так расстроило?
Он дрожит, и я все еще не могу поверить в то, как сильно он вдруг изменился. Вздохнув у моей груди, он разворачивает меня так, чтобы в зеркале отразилась моя спина. Я вытягиваю шею, пытаясь рассмотреть рисунок на ней.
- Вот, - указывает он на маленький свернувшийся эмбрион в основании моей шеи.
- Это ты? - спрашиваю я.
- Я.
Нарисованная пахучим фломастером картинка невероятна, такое ощущение, словно это фотография, розовым и оранжевым цветами Аспену удалось добиться того странного розоватого оттенка, который получается, если посветить фонариком на соединенные пальцы. Аспен проводит пальцем вниз и налево, где я будто вижу отрывок из Истории Моисея - как младенца бросают в реку. Только река полна бессчетным количеством крохотных невыразительных лиц.
- Моя родная мама умерла из-за меня, - шепчет Аспен. Я сглатываю и не прерываю его. - Я не знаю, кем была она, или кем был мой отец. Врачи посчитали, что у меня что-то не в порядке с мозгами, так как родившись, я не издал ни звука. Я не плакал и никак ни на что не реагировал. Они решили, что у меня повреждение головного мозга. Поэтому меня никто не усыновил. И я попал в детдом. - Он проводит пальцем по реке из лиц. - С моей первой патронатной мамой произошел несчастный случай на работе, и она умерла. Подробности мне не известны. Я был совсем маленьким, меня успокоили и отправили обратно. - Он показывает на осколки разбитого стекла на моем плече.
- Моя вторая патронатная мама покончила с собой. Заперлась в заведенной машине, и так и уснула. Думаю, мы должны были ожидать чего-то подобного – она неделями ходила никакая, замкнувшись в себе. - Он прижал подушечку пальца к маленькому пучку красных облаков чуть ниже на спине. - Когда умерла моя третья патронатная мама, я все понял. - Он замолкает.
- Что понял?
- Это глупо.
- Что?
- Ты подумаешь, что я глупый.
- Не подумаю.
- Я… я приношу несчастье.
- Ты прав. Я действительно думаю, что ты глупый.
Обернувшись, я обнимаю ладонями его голову.
- Аспен, в этом нет твоей вины. Ты ничего не мог сделать, чтобы это предотвратить.
Он улыбается странной улыбкой.
- Я знаю. Но после четвертой…
- Была еще и четвертая?
- Моя родная мама и четыре патронатных.
- Ох, детка, - шепчу я так тихо, что сам еле слышу свой голос.
Он пожимает плечами.
- Кажется… кажется, я чувствую себя так, словно убил и твою маму тоже.
- Она умерла до того, как ты появился в моей жизни.
- Но она умерла как раз, когда я в ней появился.
Я качаю головой, прижимаюсь к его лбу своим, и понимаю, что улыбаюсь.
- Ты такой болезненно впечатлительный. Она умерла до того, как ты в ней появился. Ты не приносишь несчастье, не проклят и ничего в этом духе. Ты просто заботишься обо мне. - Я целую его и, наконец, вновь ощущаю его улыбку.
- Дерьмовенько я это делаю, - шепчет Аспен, оторвавшись от моих губ.
- Я с этим не согласен.
Я тяну за край его футболки, и он поднимает руки, позволяя мне раздеть себя.
Он тоненький, но под кожей видны идеально округлые мышцы. Не накачанные, но они есть. Я провожу ладонями по его бицепсам, затем по бокам, прохожусь костяшками пальцев по напряженному животу и задерживаюсь на пуговице на его джинсах. Я выгибаю бровь, не осознавая в полной мере, что делаю или с чего вдруг это делаю. Может быть, дело в том, что стоящийся сейчас передо мной полуобнаженный парень не является безнадежно гетеросексуальным членом моей команды.
Усмехнувшись, Аспен возводит глаза к потолку, но при этом толкается бедрами ко мне. Я расстегиваю пуговицу и молнию. Он виляет задницей, и джинсы соскальзывают с боксеров, собираясь у его лодыжек. Он переступает через них. Смотрит мне прямо в глаза, ждет, что я сделаю дальше. Хотя я, конечно же, понятия не имею, что, мать его, мне делать дальше. До вчерашнего дня я вообще ни разу с парнем не целовался. И он это знает. И с его стороны абсолютно нечестно заставлять меня делать все самому. Но на него очень приятно смотреть.
Я обхожу его и становлюсь у него за спиной. У него гладкая, чистая кожа. Я прижимаюсь губами к низу шеи. Сначала я нежен, но потом мне хочется большего. Я начинаю посасывать его кожу, резко проходиться по ней языком, подцеплять ее зубами, но только слегка. Аспен стонет, и хотя я не вполне понимаю, что это значит, принимаюсь посасывать еще сильнее. Когда я наконец отстраняюсь, то вижу, что оставил на его коже темный засос. Мне нравится это, меня вдруг охватывают собственнические чувства, и я хочу обласкать его везде, где только можно. Подняв глаза, я ловлю свое отражение в зеркале. В моих глазах не совсем нормальное выражение. Они странно блестят, смотря на меня. Но мне хочется смотреть не на себя, а на Аспена.

Он стоит лицом к зеркалу, его худая грудь поднимается и опускается. Я обвиваю его руками, кладя ладони на живот. Моя кожа темнее его, и мне нравится этот контраст, нравится ощущать грубыми ладонями нежную, гладкую кожу. Тело реагирует на это ощущение, член наливается. Аспен прикрывает глаза и опрокидывает голову назад, опуская ее на мое плечо. Он видимо осознает, что зеркало для меня, он хочет просто чувствовать… я же хочу смотреть. Я провожу языком по его обнаженной коже, и он мурчит от удовольствия. Скольжу ладонью вверх … я не знаю, как правильно все это делать, поэтому просто экспериментирую. Пробегаюсь подушечками пальцев по его груди, и Аспен выгибает спину. Придвигаюсь к нему, прижимая его к себе всем телом – я знаю, что он чувствует меня через штаны. Большим пальцем нахожу его сосок, и Аспен издает тихий и соблазнительный стон, полный нетерпеливого желания. Я не мучаю его, пальцами обхватываю сосок и слегка тяну. Маленькая горошинка напрягается, я знаю, что соски всегда так реагируют на подобные прикосновения, в конце концов у меня у самого их два, но осознание того, что кто-то реагирует так на меня, вызывает такой всплеск эмоций, который невозможно описать.
Мне нравится, что Аспен все еще стоит, позволяя мне получать новый для себя опыт без смущения и мыслей, что я делаю что-то не так. Я снова прикусываю кожу на его плече, затем провожу кончиком языка дорожку до уха, которое начинаю изучать губами. Аспен судорожно вздыхает. Его глаза теперь крепко зажмурены, а руки сжаты в кулаки. Я продолжаю играть с его сосками, пока оба не встают торчком. Вращаю бедрами, прижимаясь пахом к верху его задницы, и смотрю на него в зеркало. Запускаю пальцы под пояс его боксеров и шепчу ему на ухо:
- Да?
- Черт, да, - выдыхает он.
Я осторожно стягиваю боксеры, давая им упасть на пол. Аспен отбрасывает их в сторону ногой и остается передо мной абсолютно обнаженным. Я скольжу ладонями по его бедрам к их внутренней стороне, глядя на его красоту почти не дыша. Аспен учащенно дышит, но ничего не говорит, хотя его вытянувшийся член умоляет о внимании – кончик уже поблескивает от выступившей смазки, и мне хочется коснуться его, но я не знаю, как надо. То есть, если я умею дрочить себе, это же еще не значит, что у меня это хорошо получится на ком-то другом. Думая об этом, я ласкаю Аспена руками, провожу ладонями по его красиво очерченной заднице, сжимаю ягодицы.
- Оукс, - говорит он, и я все понимаю. Больше никаких игр. Возвратив одну руку к его соску, я медленно глажу его второй. Глубоко вздохнув, обхватываю пальцами его член, наслаждаясь ощущением его кожи, тем, как он напрягается от прикосновения. Не спеша вожу рукой вверх-вниз, давая прочувствовать движение. Аспен низко стонет, и на этот звук тут же реагирует мой член, еще больше наливаясь и твердея, утыкаясь в спину Аспена, никогда еще трение обтянувших мою плоть боксеров не было так приятно.
- Да? - снова спрашиваю я, не зная, правильно ли я все делаю или нет.
- Сожми немного, - говорит он. - И побыстрее.
Я благодарен ему за то, что он не пытается мне это показать. Я с наслаждением смотрю на него, стоящего передо мной, позволяющего делать это самому. Он стонет, когда я следую его совету. А я вдруг осознаю, что ритмично трусь о него, и начинаю двигать рукой в такт своим движениям.
- Быстрее, - шепчет он, и я слушаюсь.
Он учащенно дышит и стонет, и я так возбужден, так готов… Я прижимаюсь губами к его шее и, опустив руку, слегка сжимаю его яички, неуверенно и осторожно, но желая этого. У него перехватывает дыхание, и распахиваются глаза.
Я знаю, что мы уже близки, и движения убыстряются, ощущения нарастают, накатывают, и Аспен обнаженный, такой восхитительно обнаженный и мой. Я касаюсь его плоти, его влажная от пота спина вжимается в мою грудь, соски все еще напряженно стоят, член пульсирует в моей руке, я двигаю ею все быстрее и быстрее, и от возросшего ритма мой собственный член ноет, жаждая разрядки. Аспен откидывает голову мне на плечо, и я обхватываю рукой его живот. Три движения рукой, и он кончает, хватая ртом воздух, оседая, и его вид, ощущение его подрагивающего, изливающегося тела доводят меня до оргазма.
Я еле удерживаюсь на ногах, когда он заваливается на меня, мы оба совершенно без сил.
- Думаешь, с нами что-то не так? - шепчет Аспен, когда его дыхание выравнивается достаточно для того, чтобы он мог говорить.
- О чем ты?
- О том, что к этому привел разговор о наших умерших матерях.
Я смеюсь.
- Я думаю, это лишь означает, что мы молодые парни. Но слушай, мы с тобой все перепачканные. Я три раза кончил с тех пор, как мы встретились – два раза в автобусе. Мне нужно в душ

ЖИЗНЬ ХОРОША И ЖИТЬ ХОРОШО.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Жменька
  • Жменька аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
  • Лягушка путешественница
Больше
27 Мар 2016 13:59 #6 от Жменька
Жменька ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Глава 16
[/b]
Всегда мечтал принять с кем-нибудь душ. Ну ладно, это глупо, потому что я каждый день хожу в школе в душевую с кучей парней. Но я не просто о принятии душа. Я о той банальной, романтичной, интимной атмосфере, когда вас в душе двое. Оказывается, не так-то просто мыться вдвоем. Мы с Аспеном сражаемся за воду, и я устаю и раздражаюсь, и на полном серьезе считаю, что он по-свински пристроился под душем, а душевая головка естественно не настолько большая, чтобы под струю попадали мы оба, поэтому моя спина мерзнет.
- Ты дуешься, - говорит Аспен. Он стоит прямо под напором воды, глядя на меня.
- Нифига. - Я ощущаю себя шестилетним ребенком.
- Дуешься, - усмехается он.
- Может быть, это потому что кое-кто, блять, занял тут всё место? - я говорю это более злобно, чем следовало бы. Так злобно, что не удивился бы, если бы задел на хрен его чувства. Здорово, правда? Мы стоим лицом к лицу, и я жду, что он печально или как-то еще посмотрит на меня. Но к моему облегчению, он расплывается в улыбке.
- Не всё, - отвечает он и кладет руки мне на пояс. - Ты просто слишком далеко стоишь от меня. - Он тянет меня к себе, и я неохотно делаю шаг к нему. Ненавижу, когда мне указывают, что делать, особенно когда совершенно очевидно, что мне надо было сделать это самому.
Подвинувшись, Аспен поднимает руки, теперь обвивая меня ими за шею. Я стою, не шелохнувшись, отказываясь прикасаться к нему. И согреваюсь – вода покрывает большую часть моего тела. Мы с Аспеном почти прижимаемся друг к другу, и струи падают на мои плечи и спину.
- Если хочешь, можем выйти отсюда, - мягко шепчет Аспен. Но теперь мне довольно уютно, и совсем не хочется двигаться с места. Я утыкаюсь лбом ему в шею и бормочу что-то бессмысленное. Минуты или две Аспен гладит меня по голове, а потом намыливает руки и, не отстраняясь, начинает мыть нас обоих.
Наконец, он целует меня и выключает воду. Я почти уверен, что самое мое нелюбимое в жизни мгновение – та секунда, когда выключаешь воду. В этот момент тепло исчезает, и ты стоишь голый, и мерзнешь, а надо еще открыть стеклянную дверь или распахнуть занавески и впустить еще больше холодного воздуха. Но оказывается, все не так уж плохо, когда с тобой рядом кто-то еще. Особенно, если этот кто-то сам берет полотенце и вытирает тебя, не заставляя даже сдвинуться с места.
Я ощущаю себя ходячим трупом. Не знаю, откуда вдруг пришло это чувство полного изнеможения, но оно есть, и переполняет меня. Я еле держусь на ногах, изо всех силах старясь ну уснуть, пока Аспен надевает на нас боксеры, а потом просто отрубаюсь, укрывшись одеялом.

Глава 17
[/b]
Он целует меня – первое, что фиксирует мой мозг, когда я просыпаюсь. Аспен такой легкий, словно и не лежит на мне. Но он лежит. Потому что я ощущаю своей грудью его обнаженную грудь, и его ногу между своих ног. Я плохо соображаю. Не знаю, сколько сейчас времени, сколько я проспал, как долго он с такой нетерпеливой страстью целует меня. Я открываю глаза, и он отстраняется. Я уже собираюсь что-нибудь сказать, когда понимаю по его взгляду, что не нужно ничего говорить, нельзя разрушать то, что сейчас между нами происходит. Поэтому я приподнимаю голову, снова прикасаясь к его губам своими.
Мое не до конца проснувшееся тело все еще совершенно раслабленно, даже когда Аспен обхватывает мой затылок ладонью, сминая мой рот своим. Он резко погружает зубы в мою нижнюю губу, и прежде чем я успеваю издать недовольный звук, обласкивает ее языком, зажав между своими губами.
Наш поцелуй становится все более глубоким, словно нам необходима близость, которой просто невозможно достичь.
Мое тело, наконец, окончательно пробуждается, что совсем неудивительно при том, как руки Аспена гладят мое тело, сжимают бедра достаточно сильно, чтобы на них остались синяки. Его ладони скользят по моей коже, жестко, быстро, лихорадочно, жаждуще, почти болезненно. Он приподнимается, уперевшись одной ладонью в мое плечо, склонив голову, чтобы еще больше углубить наш поцелуй. Потом начинает целовать подбородок. Хотя я не знаю, можно ли назвать это целованием. Он чуть ли не вгрызается в меня, спускаясь зубами и губами вниз, к шее. Кусает. Я даже не узнаю звуки, которые он издает – отчаянные, болезненные, неистовые.
Его зубы вонзаются в мою кожу, и мне больно, и я уже готов его остановить, когда он обхватывает через боксеры мой член, и это ощущение настолько невероятно напряженное, что я замираю и молчу.
Аспен внезапно меняет технику – вычерчивает кончиком языка дорожки на моей шее, посасывает мочку уха, грубо ласкает мой член, вжимаясь своим пахом в мое бедро. Я шиплю сквозь стиснутые зубы, когда он сжимает мою плоть, слишком сильно, но в то же самое время болезненно приятно.
Он стягивает с меня боксеры, и через мгновение мы уже лежим обнаженные в темноте комнаты, освещенной лишь циферблатом будильника. Странно вскрикнув, Аспен вскакивает, оставляя меня вспотевшим и дрожащим на постели, но тут же возвращается с чем-то, похожим на его сумку, и ложится на спину рядом со мной. Схватив одной рукой мое запястье, он затаскивает меня на себя. Моргнув, я открываю рот, чтобы заговорить, но он закрывает его своей ладонью и вонзается во что-то зубами. Мои глаза округляются, когда я вижу, что это упаковка презерватива. В следующую секунду он уже натягивает его на меня, открывая зубами колпачок на каком-то тюбике. Смазка. Он покрывает ей мой член, затем быстро смазывает себя. Он направляет меня, и я толкаюсь вперед – тело знает, что делать еще даже до того, как разум понимает, что оно творит. Аспен шипит и приподнимает бедра, его ноги обвивают меня, пятки вонзаются в спину. Он крепко зажмуривается, и я застываю.
Его лицо медленно расслабляется, как и тело. И я начинаю двигаться. Изучающе, меняя движения, входя в него глубже и глубже. Я никогда не ощущал себя настолько поглощенным чем-то, и не знал, что это вообще возможно. Аспен учащенно дышит подо мной, и мне хочется его поцеловать. И я вдруг понимаю, что могу это сделать. И я целую его в губы. Мое внимание почти всецело поглощено тем, что происходит ниже пояса. Я вхожу в один ритм, сдерживая себя, не желая кончить слишком рано. Я пытаюсь замедлиться, но у Аспена вырывается жалобный, умоляющий всхлип. Он дергает бедрами вверх, когда я толкаюсь назад, его ноги еще крепче сжимаются вокруг моей спины.
Страстно целуя его, я ускоряю темп. Теперь мы оба тяжело дышим, переплетясь на матрасе. Я глубоко погружаюсь в него, теряя себя, отдаваясь ощущениям. Я не могу думать ни о чем, кроме влажной, блестящей кожи Аспена, его тела, прижатого ко мне, заставляющего позабыть обо всем на свете. Он зарывается пальцами в мои волосы, и мое горло сжимается в попытках найти слова, но уже готовые сорваться, они теряются на его губах. И я быстро и рвано вбиваюсь в него, чуть ли не теряя сознания и…
Кончаю, рыча или стоная – я не могу этого описать. В него.
Выскользнув из него, я падаю сверху. Он прижимает меня к себе, и я осознаю, что это и есть настоящая близость.
… И что его возбужденный член упирается в мой живот.
Я хочу взять его в рот. Что очень странно, потому что мысли об этом всегда немного пугали меня. Но после того, что только что было между нами…
Я опускаюсь вниз. И осторожно начинаю.
Наверное, это не самый лучший минет. Я никогда не делал этого раньше, но я стараюсь, и я осторожен, и не касаюсь его зубами, и Аспен все еще возбужден, так что может быть это и не самый худший минет. На самом деле он запускает пальцы в мои волосы, словно изо всех сил сдерживается, чтобы не начать двигаться самому. Я размеренно скольжу губами по его члену, уже чувствуя себя менее неловко, уверенней, и внезапно Аспен отталкивает меня и кончает.
Пошарив и найдя салфетки, он вытирается и снова притягивает меня к себе. Мы лежим на боку, прижимаясь друг к другу, и Аспен зарывается лицом в мое плечо. Я обвиваю его руками, крепко сжимая в своих объятиях, его губы ласкают мою кожу – везде, где могут достать, от моего дыхание колышатся его волосы, и мы так близки, так близки.
И мы засыпаем.

Глава 18
[/b]
Пробуждение утром рядом с Аспеном вызывает у меня улыбку.
Пока я не вспоминаю.
Вот он, этот день. Он настал. Когда все окончательно завершится, и в моей душе откроется рана, и я все-таки буду вынужден принять правду. Что моя мама умерла.
Я встаю, снова сажусь на кровать. Я не перенесу сегодняшний день. Аспен подползает ко мне и, встав на колени за моей спиной, целует меня в плечо.
- Сейчас тебе ничто не поможет унять боль, - шепчет он. И хотя так и есть, его слова помогают мне немного собраться. Я заплетающимися ногами иду в ванную. Мою тело. Голову. Вытираюсь. Бреюсь. Смотрю в зеркало и готов уже снова развалиться по кусочкам, когда в дверь стучит Аспен.
- Оукс?
Я отвечаю мычанием.
- Ты там нормально?
Мне хочется сказать «нет». Но это и так очевидно.
- Хм, - отвечаю я. Очень красноречиво, я знаю.
Я открываю дверь, все еще в полотенце, окутанный кружащимся в воздухе паром. Надеваю костюм, галстук, черные туфли, которые купил здесь же на Рождество. От этой мысли желудок переворачивается, и я понимаю, что сегодня утром мне ничего есть нельзя.
Спускаясь с лестницы, замечаю, что могу сосредоточить свое внимание только на самых простых действиях – я не позволяю своим мыслям растекаться. Не позволяю себе думать о том, чего просто не смогу выдержать.
Шаг. Шаг. Еще несколько. Поднимаю глаза.
Отец тоже уже встал, привел себя в порядок и оделся. Аспен принимает душ. На столе стоит завтрак, и я вдруг осознаю, что его, должно быть, приготовил Аспен.
Яйца, бекон, тосты и два стакана апельсинового сока. Тарелка отца нетронута. Я уже почистил зубы, и тоже ничего есть не буду.
Отец сидит в своем кресле для отдыха, стуча пальцами по подлокотнику, смотря в окно, ожидая. Ожидая, когда пора будет идти. Ощущается какая-то болезненная атмосфера.
Я молча присоединяюсь к отцу. Мы так и сидим оба неподвижно, когда входит Аспен.
- Думаю, нам пора, - наконец, говорит отец.

* * *
[/b]
Не знаю, что со мной, но такое ощущение, как будто меня на самом деле здесь нет. Мы в церкви, которую никогда не посещали, потому что вообще никогда не ходим в церковь, и я окружен вроде бы незнакомыми мне людьми, которые откуда-то меня знают. Плечо ноет от сочувствующих похлопываний и сжатий, а впереди, на подставке, стоит маленькая урна – все что осталось от моей мамы, и это ввергает меня в шок.
Отец стоит в углу со своими коллегами по работе. Его сестра, моя тетя, Лейла, кружит по коридору, встречая и приветствуя приходящих, вместо нас. Я так ей благодарен за это, как никогда еще никому не был благодарен за всю свою жизнь. Она занимает всех малознакомых людей вынужденной натянутой беседой, не подпуская их к нам, по крайней мере какое-то время.
Наконец, подготовительная часть похорон заканчивается и начинается панихида.
Насколько же бредово устроены похороны? Все приходят и что-то говорят, но что они могут сказать, кроме «о, это так прискорбно» и «посмотрите на ее бедного сына», и «она была чудесной женщиной»? Ничего. Ничего кроме подобных фраз они не могут сказать, потому что другое тут говорить неуместно и просто бестактно, но несмотря на всю абсурдность ситуации, чертова панихида не начинается, пока целых пятнадцать минут пришедшие не прослоняются вокруг, повторяя друг другу эти три гребаных фразы. Снова и снова. Бесконечная цепь соболезнований. Я же просто хочу, чтобы все наконец закончилось. Но до этого еще далеко, потому что после этой части похорон начнутся поминки, на которых мы должны будем пройти через то же самое бесконечное дерьмо. Только теперь к тем трем фразам добавится еще одна о том, как хорошо была проведена панихида.
Я не выдержу этого. Я сбегу. Я не буду сидеть тут и ждать этого.
Моей руки касается ладонь Аспена.
- Подожди немного, - говорит он. - Мы можем пропустить поминки, но тут ты должен быть. Я знаю, ты так не думаешь, но если сейчас уйдешь, то потом это будет мучить тебя всю жизнь.
Его мягкий голос успокаивает, он прав, и хотя мне хочется в эту минуту быть где угодно, только не здесь, я позволяю ему отвести меня к переднему ряду. Он не член семьи, но у нас не так много родственников – никаких дедушек и бабушек, или еще тетей и дядей, у мамы не было сестер и братьев, так что никто не будет против, если Аспен сядет рядом со мной.
Священник, или пастор, или как там, блять, его, встает перед нами. Он в сером костюме, и я почему-то нахожу это странным… хотя не знаю, чего я ожидал, рясу или еще что? Мое сознание смутно отмечает, что Аспен переплел наши пальцы, и я равнодушно думаю о том, разозлится ли священник и скажет ли с отвращением, что мы попадем в ад. Я не хожу в церковь… поэтому не знаю. Но я ловлю на нас его взгляд.
Моргнув, он смотрит в сторону. Наверное, многие держатся за руки на похоронах. Или ему плевать. Не могу сказать.
Начинается. Он говорит о моей маме. О том, как она до самой последней секунды не унывала. И это правда. У нее было обалденное чувство юмора.
Он говорит о том, сколько всего она сделала для их местной общины, и я шокирован тем, что этот священник, кажется, знает мою маму лучше меня. Меня и отца просят произнести несколько слов, но мы не в состоянии. Кто-то встает и говорит, но я уже не слушаю. Я сосредоточенно рассматриваю урну. Она очень похожа на вазу. Стеклянную, только покрытую темно-синим узором, чтобы не было видно пепла. Ваза с крышкой. Что, блин, делают с прахом?
Она красивая. Видимо, мама сама выбрала ее для себя. Отец бы выбрал что-то менее яркое. Скорее всего, он бы похоронил ее в земле. Он приверженец традиций.
Я поднимаю взгляд вверх. Никакого витражного стекла, что весьма нелепо, по-моему. Разве в церкви не должно быть витражного стекла? Или хотя бы огромного распятия со страдающим Христом? А тут почти ничего нет. Лишь высокие потолки с балками и возвышение в виде помоста с несколькими ступенями. Может быть, они убирают всякие божественный штуки, когда тут проходят похороны… или убрали для этих похорон.
- Оукс? - Аспен вырывает меня из моих мыслей, возвращая к происходящему. У него тихий голос, но я внезапно осознаю, что панихида закончена. Закончена. Я пережил ее. Я не плакал? Вряд ли я плакал. Во всяком случаю не чувствую этого. Я ничего не чувствую. Люди направляются к столу, на котором расставлена еда. Мне не понять, как кто-то может есть на похоронах.
Мы с отцом сидим на переднем ряду как истуканы, словно нас хватил удар, и лишь Аспен кажется единственным живым человеком на этой скамье. Он держит мою руку в своих ладонях и печально смотрит на меня. Я перевожу взгляд на урну. Блять.
Наконец отец, вздохнув, встает. Он целует меня в макушку и куда-то идет, бесцельно. Ко мне подходит тетя Лейла. Я пытаюсь представить ее Аспену, но отяжелевший язык не поворачивается во рту, поэтому Аспен представляется сам. Она долго обнимает меня, и я позволяю себя держать. Отстранившись, она серьезно вглядывается в мое лицо.
- Вы уходите? - спрашивает она.
Я киваю. И она кивает.
- Хорошо. - И я знаю, ей хочется сказать «береги себя» и «не задерживайтесь слишком долго», но она закусывает губу и воздерживается от каких-либо комментариев. Я молча ее благодарю.
И мы с Аспеном выходим на солнечный свет. В первый теплый день в этом году.

Глава 19
[/b]
Конечно, в Саскачевине зима, так что не будем слишком сильно радоваться. Хороший день означает всего лишь то, что на улице солнечно. Все еще чертовски холодно. Ничего не тает. Но мне даже нравится, как ветер пощипывает кожу. Наверное, потому что я осознаю, что должно бы щипать глаза. От слез. Но я не плачу.
- Так… - начинает Аспен.
Кажется, он уже знает, чем нас занять, если я сам ничего не придумаю. Мне даже сложно представить, чтобы у него не было какой-нибудь внезапно пришедшей в голову идеи. Но я знаю, что хочу делать. Я начинаю идти, и он следует за мной. Для такой погодки на мне дерьмовенькая обувь. Похоронные туфли. Самое, блять, никчемная вещь. Мы наконец подходим к Торч Авеню. Я не смотрю на Аспена. Он наверное удивленно приподнял бровь, потому что сейчас уже понял, что мы идем на кладбище.
А моя мама была кремирована. Я знаю, это бессмысленно. Просто… мне кажется странным не побывать на кладбище в день похорон.
И сами похороны не дали мне того ощущения, что все закончилось, которое бы я должен испытывать. Я вообще ничего не чувствую.
- Мне просто нужно… - Я не знаю, что сказать, оставляя его теряться в догадках. Хоть раз он не будет знать больше меня. Я засовываю руки в карманы, недостаточно глубокие и теплые. Бросаю взгляд на стоящего в двух шагах от меня Аспена, тоже спрятавшего руки в карманах. Поднимаю ворот куртки, но и это не помогает.
Мы переходим обледеневшую и заснеженную дорогу. Асфальт проглядывает только на колее, оставленной от шин. Я неловко перепрыгиваю через забор – низкую чугунную хрень, но тут же жалею об этом, голые руки леденеют от соприкосновения с металлом. Аспен тоже перепрыгивает через забор.
Я прохожу в центр кладбища, встаю на дорожке, оглядываюсь и понимаю: тут нет того, что я ищу.
Нужно бы пойти куда-нибудь в теплое помещение, но я чувствую себя уставшим и отяжелевшим и обиссиленно опускаюсь на чью-то могильную плиту. Правда спиной к самому надгробию, так что не вижу его, а то мне стало бы очень не по себе. На ней удобно сидеть – она широкая и на удивление высокая, я касаюсь земли лишь носками туфель. Хорошее сидение. Что странно, блин.
Не могу описать, о чем я думаю сейчас и думаю ли вообще. О выглядывающих из-под снега искусственных цветах, заусенцах на моих пальцах. Я не помню, чтобы был здесь раньше. И шнурок на одной туфле развязан. И мне чертовски холодно, и я чувствую себя таким несчастным. Несчастным, да. Вот точное определение. Две минуты назад я не чувствовал ничего, а теперь ощущаю себя несчастным. Не знаю, как это произошло, но так оно и есть. Теперь мне хочется плакать. Мне так плохо, боже. Аспен подходит ко мне и встает между моих коленей. Я ничего не понимаю. Я понимаю только то, что он теплый, и утыкаюсь лицом ему в шею, и он кладет ладони на мой затылок, прижимая меня к себе, и я не плачу, хотя мог бы. Он шепчет мне ласковые слова. Я не вслушиваюсь в них, но знаю, что они искренние и добрые, и что мне стало бы легче, если бы только я их слышал. Но этого достаточно, правда. Что еще мне нужно, когда у меня есть это?

* * *
[/b]
- Оукс! - кричу я, приходя в себя. Первое, что я осознаю – что лежу на чьей-то могиле, лицом к надгробию, и это меня до чертиков пугает, даже несмотря на то, что от мертвого человека меня отделяет три фута снега и шесть или сколько там – земли. Не люблю мертвецов. Шарахнувшись в сторону, я натыкаюсь на Аспена, рассматривающего меня словно маленький ребенок рыбку в аквариуме, и мы падаем вместе с ним в холодный снег… и я начинаю смеяться.
А что, блять, мне еще делать?
- Что случилось? - спрашиваю я, отхохотавшись и, наконец, переведя дыхание. Легкие горят от того, что я нахватался холодного воздуха. Я поднимаю Аспена на ноги, и мы начинаем идти, бежать, чтобы разогнать застоявшуюся кровь. Нам реально нужно куда-нибудь в тепло.
- Эм… думаю… думаю, ты уснул, - неуверенно отвечает Аспен.
- Правда?
- Я не знаю. Ты не отвечал мне, а затем я подвинулся, и ты отключился.
- Странно.
- Очень странно.
Я хватаю его за руку, останавливаясь. Он все еще бежит вперед, поэтому от рывка резко дергается назад, бумерангом возвращаясь ко мне. Я смотрю в его лицо, жалея, что не идет снег, а то на его ресницы легли бы снежинки. Бонально-романтично, правда? Но снег не идет. Поэтому я смотрю на его ярко-красные щеки и мой старый заиндевевший пиджак, который он надел. И целую его.
- Я люблю тебя, - говорю я.

Глава 20
[/size][/b]
Следующие три дня я не встаю с кровати, если не считать того, что Аспен каждое утро затаскивает меня в душ. Большую часть времени он лежит со мной в постели, рядом или на мне, как живое одеяло. Я не разговариваю. Меня словно что-то поглощает, засасывает. Но что именно, я не знаю. Наверное, все это сказалось на мне гораздо сильнее, чем я ожидал.
Аспен держит окно открытым, так что в комнате достаточно свежо. И он всегда рядом. Словно у него полным полно времени, чтобы быть со мной. Я не одеваюсь – зачем? – лишь натягиваю новые боксеры, которые Аспен оставляет для меня по утрам в ванной. Каждый день я думаю о том, чтобы пойти наверх, или поискать отца, или уйти из дома, но не могу заставить себя сделать это. Выходя из ванной я хочу только одного – лечь в кровать. И Аспен сразу же забирается в нее следом за мной.
Иногда он целует меня. Касается моей кожи, рук, волос, но ничего больше не пытается сделать. Меня бы, наверное, вырвало, если бы попытался. Мысли о сексе сейчас вызывают отвращение. Его вообще вызывают любые мысли. Потому что зачем мне что-то делать, если она больше ничего не может сделать? Я крепко зажмуриваюсь. Это те мысли, которых я пытаюсь избегать. Ненавижу это.
Ненавижу, когда горло перехватывает, голова разрывается от боли, и я не могу сдержать слез. В такие моменты мне хуже всего. Всегда думал, что хорошо выплакавшись, почувствуешь облегчение, но это все дерьмо. Плача, ты чувствуешь себя еще более беспомощным, и более жалким и убитым, чем до этого. И даже обнимающий меня Аспен ничем не может помочь. И я не уверен, но иногда мне кажется, что я тоже хочу умереть.

* * *
[/b]
На четвертый день Аспен не дает мне снова забраться в постель. Он говорит, что с меня хватит, что пришло время жить дальше. С какого хрена он решает все за меня, мне не понятно. Но я знаю, что скоро нужно возвращаться в школу, и в душе хочу этого, потому что тогда я уеду отсюда, где каждый раз входя в комнату ожидаю увидеть маму. Я поднимаюсь с Аспеном наверх, дергаясь в сторону от исходящего из окна солнечного света, - сейчас он мне неприятен. Я хочу закрыть шторы, но меня останавливает схвативший за руку Аспен. Он говорит, что я должен научиться по-новому смотреть на мир. Я говорю ему, чтобы он перестал пороть чушь. Он отвечает, что рад, что я снова заговорил. Я замечаю, что трудно этого не сделать, когда он бесит меня, строя из себя психоаналитика. Он не отвечает на эту грубость, и я это очень ценю.
Последнюю неделю я почти ничего не ел, но все же отодвигаю хлопья, поставленные Аспеном передо мной. Но он не дает мне остаться голодным, предупреждая, что если я сам не поем, то он будет кормить меня с ложки. Только этого мне не хватало. Я поднимаю ложку с чуть пропитавшимися молоком хлопьями на уровень глаз. Не хочу их, но бросив взгляд на решительное лицо Аспена, съедаю.
И внезапно чувствую себя сильно оголодавшим, словно организм дает знать, что за эти дни я пропустил слишком много приемом пищи и от голода желудок начал есть сам себя. Я поглощаю хлопья так быстро, как никогда в жизни еще их не ел. И стараюсь не смотреть на Аспена, не желая видеть на его лице какую-нибудь улыбочку превосходства, хотя он совсем не такой.
После этого он заставляет меня надеть куртку и выводит на улицу.
- Видишь? Солнечный свет. Полезен для тебя, - говорит Аспен. Я закатываю глаза, поеживаясь в куртке. - Витами Д, - продолжает он.
- Рак кожи, - огрызаюсь я.
Мы доходим до игровой площадки перед зданием начальной школы. Все покрыто толстым слоем снега, поэтому качели висят всего лишь в футе от земли, а на рукоходах и горках наледь. Несколько ребятишек катаются с большой горки на снегоходах и ледянках, их родители стоят наверху и выглядят замерзшими. Кто-то из них скользит по нам взглядом, когда Аспен, схватив меня за руку, ведет через площадку, на которой можно в любой момент растянуться. Я не знаю, куда мы идем, и идем ли вообще куда-то, но сейчас я не против, чтобы меня вели.
Вскоре мы оказываемся на стоянке машин, лицом к входной двери в школу. Она большая, квадратная, серо-зеленая.
- Ты ходил сюда? - спрашивает Аспен.
- В подготовительную группу.
- И как тебе там было?
Я пожимаю плечами. Не особо-то помню.
- Помнишь свой первый день?
- Вроде как.
Он ждет. Возвращаясь мыслями к тому дню, я понимаю, чего Аспен добивается. Он хочет, чтобы я говорил. О ней. Черт. Я вздыхаю. Но он прав. Я действительно помню свой первый день в этой школе, в подготовительной группе – даже очень отчетливо помню.
Было начало девяностых. На ней были ярко-красные остроносые туфли, которые в детстве вызывали у меня безмерное удивление. Ни у кого нет остроносых стоп, тогда зачем делать такие туфли? Я нервничал. Это первый раз, когда я помню себя занервничавшим, но я не показывал этого, крепко сжимая в руках коробку с завтраком. Такую же нервозность я испытываю перед каждой игрой – холодную, гнездящуюся где-то внутри. Граничащую с тошнотой, с желанием кого-то или всех подвести и сбежать. Мы ходили в школу с моим соседом, Квином. Он через несколько месяцев переехал. Это был первый черный парень, с которым я был знаком, и нас всегда поражал цвет кожи друг друга. Я был счастлив, что он рядом. Наши мамы разговаривали. Было немного прохладно, ветрено, как всегда. Я посмотрел на туфли мамы. Мы с Квином не болтали, были молчаливы как маленькие солдаты, шагающие на битву, знающие, что впереди нас ждет что-то страшное.
Я бывал уже раньше на этой игровой площадке, но в школу никогда не заходил. Помню отвратительный коричневый ковер, на котором туфли мамы смотрелись еще ярче. Помню, как она запустила пальцы в мои волосы, улыбнулась и сказала, что мне тут понравится. Я ответил, что не понравится. Ответил, что возненавижу школу, что все тут будет ужасно, и я не буду знать, что и как делать. Наши с Квином мамы рассмеялись и попросили подождать каких-нибудь пять минут, тогда, может, я увижу все в другом свете.
Мне не хотелось, чтобы они были правы. Вокруг были кучи детей. Я к этому не привык. Как единственный ребенок в семье я привык к тому, что все внимание обращено только на меня, и сейчас немного расслабился, понимая, что учительница не сможет следить за мной все время.
Помню, я увидел одну из тех пластмассовых машин, в которую можно сесть и покрутить педали, – красную, с желтой крышей. Мы с Квином переглянулись и оба ринулись к ней. Он добрался до нее первым, и я чуть ли не в слезах опустился на ковер, оглядываясь в поисках мамы. Она ушла. Наверное, они с мамой Квина решили уйти, пока мы отвлеклись, чтобы не мучиться с болезненным прощанием. Квин проследил за моим взглядом и заплакал. Я же нет. Я просто держал его за руку, вперив взгляд в коричневый ковер.
Кажется, я рассказал это Аспену, потому что он смотрит на меня, без тени осуждения на лице. Это хорошо, я не знаю, что бы мне хотелось, чтобы он чувствовал. Он внезапно делает шаг ко мне, вставая совсем близко, и трется холодным носом о мою шею, засунув пальцы в передние карманы моих джинсов.
- Я не боюсь, что меня бросят, - говорю я вдруг. - Если это то, о чем ты подумал.
- Я не об этом подумал, - уверяет меня он, дыша в мою шею.
- А о чем тогда?
- Что у тебя интересные воспоминания.
Он целует меня. Поцелуй короток, но мои губы тут же открываются, отвечая на него.

* * *
[/b]
Мы с ним обходим всю округу. Он выуживает из меня истории о моей маме в библиотеке, в продуктовом магазине, на почте, и хотя я думал, что мне будет больно о ней говорить, воспоминания о ней приносят некоторое облегчение – приятно помнить ее живой, знать, что она на самом деле… была. Наконец Аспен тянет меня домой. Я спрашиваю о своем отце. Аспен говорит, что он постоянно работает, и хотя работа не очень славное место, но видимо его она сейчас спасает – и это хорошо. Мы с ним просто не выдержим, сорвемся, если слишком много будем думать о маме.
Аспен наливает нам кофе. Я смотрю на него, выглядящего так, словно его место на моей кухне, и осознаю, что хочу его. И не только в сексуальном смысле. Я просто его хочу. Для себя. Он поворачивается и ловит мой взгляд.
- Что? - спрашивает он.
Я пожимаю плечами, не зная, как выразить словами то, что хочется сказать.
- Что? - повторяет он, на его губах появляется полуулыбка.
Я пропускаю пальцы сквозь его волосы на затылке и притягиваю его голову к себе, прижимая его губы к своим. Он жадно целует меня, словно я долго ему в этом отказывал, и мы вжимаемся друг в друга, забыв о кофе, скользя губами по губам, переплетаясь горячими, влажными языками. И я хочу его. И сейчас именно в этом смысле. Я толкаю его к стойке, приподнимаю, чтобы он сел на ее край, с разведенными, обвившими меня ногами. Провожу языком по его шее, желая услышать, как у него перехватит дыхание, почувствовать, как он напряжется. Я добиваюсь своего – его пальцы вцепляются в мою футболку. Мы срываем друг с друга одежду, пока не оказываемся обнаженными до пояса.
Руки и губы скользят по мышцам, груди, рукам, и я не понимаю, как у нас получается двигаться так быстро.
Мой член упирается в край стойки и это не то место, где бы я хотел, чтобы он был.
Моя поза прекрасно позволяет мне изучать соски Аспена, язык и подушечки больших пальцев находят их соблазнительно напряженными.
- Оукс… - слышу я его шепот.
Он вцепляется в пояс своих джинсов, рывком раскрывая их. Обхватив его одной рукой за талию, я приподнимаю его. Он вращает бедрами, и я сдергиваю ткань вниз, а затем стягиваю свои штаны. Наклонив голову, Аспен целует меня. Я отвечаю страстно и жестко. Наши губы сминают друг друга, тела сталкиваются и…
Я хочу его.

ЖИЗНЬ ХОРОША И ЖИТЬ ХОРОШО.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Жменька
  • Жменька аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
  • Лягушка путешественница
Больше
27 Мар 2016 14:02 #7 от Жменька
Жменька ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Глава 21
[/b]
Мы обнажены и потеряли голову от чувств и ощущений. Пальцы Аспена стискивают край стойки, пятки вжимаются в меня, когда я в него вхожу. Он целует меня с такой же неистовостью, как и я его, и на этот раз я знаю, что делаю. Голова Аспена запрокидывается, глаза крепко закрываются. Я возбужден до предела, и не могу сдерживаться, овладевая им в быстром, рваном ритме. Сегодня у нас все напряженно и дико, и Аспен учащенно дышит, пытаясь подстроиться под меня. Он обхватывает рукой свой член, о котором я сам не позаботился, и моим глазам, когда я их открываю, представляется чудное зрелище. Я смотрю вниз на наши тела, зная, что большей близости, чем та, которую мы сейчас разделяем, соединенные вместе, быть не может. Прикусив губу, я сам начинаю его ласкать, двигая по его члену рукой быстро, резко, страстно.
Он кончает неожиданно, без предупреждения, изливаясь на наши тела, с языком у меня во рту. Я еще не готов, я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я ловлю его взгляд, все еще двигаясь в нем.
- Не останавливайся, - шепчет он.
Он почти падает на стойку, и на один мучительный момент мы отстраняемся друг от друга, чтобы закинуть его ноги мне на плечи. А потом продолжаем. Глаза Аспена закрыты, мои ладони ласкают его бедра, ягодицы, тело, такое целиком и полностью мое, даже если только в эти минуты.
Аспен ерзает подо мной, словно ему неудобно.
- Тебе не больно? - с трудом выдыхаю я.
Он качает головой.
- Просто… - На его лице отражаются непонятные чувства. - Вот так. - Он широко улыбается, и до меня доходит. Я ударил по ней. Или он заставил меня ударить по ней.
Я продолжаю входить в него под этим же углом, и его член снова твердеет, возвращаясь к жизни. Я наклоняюсь к Аспену, погружаясь еще глубже в него, пока мы уже не дышим одним воздухом, а затем не перестаем дышать вовсе. Снова начав дышать, он говорит, что любит меня. Что я у него единственный. Я подцепляю пальцем кожаный шнурок на его шее, тяну за колечко, но я слишком близок к оргазму, чтобы что-то ответить.
Мои зубы вонзаются в его плечо, его пальцы сжимают мои волосы, и мы двигаемся вместе, кончаем вместе.
- Я люблю тебя, - наконец шепчу я, когда мы открываем глаза. Истерзанные губы припухли и ноют.
Я выхожу из него, и он осторожно опускает ноги на пол. У него такой вид, словно ему больно.
- Я поранил тебя?
Аспен обнимает меня за талию и целует.
- Ага.
- Прости, я… - Я очень сожалею.
- Не надо.
- Но…
- Ты уже загладил свою вину.
- Так я…
- Мммхммм.
- Хм.
- Ага.

* * *
[/b]
Сейчас ночь. Аспен рисует что-то пальцем на моей груди, положив голову мне на плечо. Я уже почти сплю.
- Люблю смотреть на твое лицо, когда ты кончаешь, - вдруг говорит он.
Теперь я уже не сплю.
- Что?
- На твое лицо. Когда ты испытываешь оргазм.
Я и правда не знаю, как реагировать на такое.
- Эм… окей.
- Не хочешь знать почему?
- Не знаю. Меня как-то не очень заводит мысль о том, как я кончаю.
- Ты выглядишь так, словно блаженствуешь.
- Ну, на то это и оргазм.
- Нет. У других людей может быть такое лицо, если… им просто дать шоколадку, или сказать, что ты их любишь, или потереть спинку, или поцеловать в шею. Большинство может довольно легко почувствовать себя счастливым. Но не ты. Когда ты кончаешь, у тебя такое лицо… будто случилось что-то, что казалось тебе просто невозможным.
- Хей. Я вообще-то и до тебя кончал, знаешь ли.
- Знаю. Но уверен – чтобы у тебя было такое лицо, тебе нужен я.
Я задумываюсь.
- Неа. Мне просто нужно, чтобы ты на него смотрел.
Аспен смеется, и его ладони соскальзывают на мои бедра.
- Как выгляжу я, когда кончаю? - спрашивает он.
Боже. Этот парень невозможен.
- Я не знаю!
- Ты видел меня, значит должен знать.
Верно. И я действительно знаю.
- Тебе это не понравится, - говорю я.
- Почему?
- Тебе не понравится то, каким я вижу тебя.
- Я похож на дохлого кролика?
- Нет.
- Тогда мне понравится.
- Не понравится.
- Да скажи же мне!
Я вздыхаю. Не хочу говорить.
- Тебе очень, очень не понравится.
- Оукс… - предупреждает он.
- Ладно. Ты… выглядишь так, словно кончаешь только для меня.
- Как это?
- Словно ты знаешь, какой в этот момент красивый, с распахнутыми глазами, обнаженный, открытый, словно ты позволяешь мне увидеть что-то… потрясающее. Как-то так.
- И почему мне это должно было не понравиться?
- Потому что это звучит жутко по-собственнически?
- Или, может быть, это так и есть.
Я не знаю, что ответить на это, и, прижав его к себе, целую в макушку.
- Аспен…
- Я тоже очень люблю тебя, Оукс.
Я, наверное, слегка предсказуем.

* * *
[/b]
Я просыпаюсь несколькими часами позже. Слышу дыхание Аспена рядом с собой. Он не спит.
- Ты что? Нормально себя чувствуешь? - спрашиваю я.
- Да, - отвечает он.
И я вдруг вспоминаю.
- Рисунок, - говорю я, - на спине. Ты мне про него так и не дорассказал.
Он надолго приникает к моим губам.
- Я расскажу тебе утром, - обещает он.

Глава 22
[/b]
Он ушел.
Наверное, я должен был этого ожидать, но я не ожидал и внутренне цепенею. Не могу снова забраться под одеяло, потому что теперь его нет со мной, и постель кажется невозможно огромной. Он забрал с собой мою старую куртку, оставив мне потрепанный кожаный шнурок и записку. Она лежала на тумбочке у кровати. На одной ее стороне написано «Прости», на другой – «Я тебя люблю».
От этого мне не легче.
Я лечу сегодня домой, потому что это место уж точно не считаю своим домом. Отчаянно хочу вернуться в школу, где меня окружат люди, где будут практика и занятия, где меня отвлекут.
Наверное, он уже забыл обо мне. Начав новый гребаный этап. А я больше не являюсь… чем? Фактором, влияющим на его жизнь? Должно быть, он делает это со всеми встречающимися на его пути людьми. И это ненавистно мне больше всего. Понимание, что я всего лишь энный по счету в длинной веренице тех, кому Аспен… или как там блять его зовут на самом деле… разбил сердце. И все мы, глупые и сломленные, обнажали перед ним свою душу и получали удар. Он это делает сознательно?
И он закончил наши отношения не так, как обещал. Он обещал предупредить, сказать что уходит, а вместо это я нахожу его записку. Я испытываю шок, по венам медленно течет холодный ужас. И в эту секунду я понимаю, что не ощущаю запаха оладий – он знал, что я не буду их есть.
Я надеваю дурацкий шнурок на шею, ненавидя себя за то, что хочу эту вещь, что хочу Аспена, скучаю по нему и нуждаюсь в этой маленькой ниточке, связывающей меня с ним.
Я не переставая кручу шнурок в пальцах, до боли сжимаю в ладони свисающее с него кольцо. У меня не укладывается в голове, как такое возможно – вчера у меня был он, а сегодня осталось лишь гребаное напоминание о нем. Я до безумия хочу, чтобы это серебряное кольцо ничего не значило для меня, но не могу не цепляться за него, словно за спасательный круг, данный мне, чтобы удержать меня на плаву.

* * *
[/b]
За завтраком отец не спрашивает о нем. Я не знаю, заметил ли он вообще, что Аспен здесь был.
Мы не говорим. Я не могу есть. Я сижу и жду, когда отец будет готов отвезти меня в аэропорт. Он делает глоток грейпфрутового сока. Закрывает на секунду глаза. Он выглядит уставшим.
Наконец, отец заканчивает есть. Встает. Я тоже встаю. И внезапно он притягивает меня к себе и крепко прижимает к груди. Он никогда еще так меня не обнимал. Он плачет в мои волосы, и, обхватив его руками, я тоже плачу в его рубашку, пока не перестают течь слезы, прорвавшиеся от всплеска тоски.

* * *
[/b]
В аэропорту отец дает мне обручальное кольцо мамы. Оно простенькое, тонкое, золотое. Я вешаю его на шею, на шнурок, присоединяя к кольцу Аспена – они не сочетаются, но мне плевать, их все равно никто не увидит. Они мои. Отец снова обнимает меня и говорит, что мы увидимся в июне, на церемонии вручения дипломов. Я прохожу через электронный металлоискатель.

* * *
[/b]
В самолете летит девятилетняя девочка, впервые путешествующая одна. Ее сопровождает сотрудница авиакомпании, сидящая слева от меня. Справа от меня – проход. Увидев меня, девочка каменеет. И на все три часа полета приклеивается ко мне взглядом, словно я в любую минуту могу ее украсть. Я медленно осматриваю салон.
Его тут нет.

* * *
[/b]
Блейк и Эшли принимают мою молчаливость как нечто само собой разумеющееся. Учитывая то, что я только что похоронил маму, они, должно быть, правы. Какой больной ублюдок будет чувствовать себя таким убитым не из-за смерти матери, а из-за какого-то парня, которого на самом деле практически не знал? Меня тошнит, но так как я ничего не ел, то и блевать нечем.
Я рад погрузиться в школьную рутину. Впервые в жизни я сразу же после занятий делаю домашнюю работу. Растягиваю ее на как только возможно долго. Провожу больше дополнительных часов на льду. Мой разум замыкается, я чувствую это, но мне все равно. Если Эшли с Блейком и замечают это, то ничего не говорят. Иногда они остаются покататься со мной. Когда на льду только мы, я не играю за вратаря. Мне хочется крушить все, размазать кого-нибудь по бортикам хоккейного поля. Забить гребаную шайбу в ворота, даже если они пусты.
Я ловлю взгляд, которым обмениваются Эшли с Блеком, когда Блейк получает от меня довольно болезненный удар. И пугаюсь, что они сообразят, что со мной что-то не так.
- Что? - спрашиваю я с вызовом.
- Да просто… - наконец отзывается Эшли, - я не знал, что ты был нападающим.
Я удивлен. Наверное, я ожидал, что они подумают, что мне совсем плохо. Но, конечно же, нет. Они говорят только то, что видят, а видят они, что я хорошо играю. Я знаю, что здорово играю. И я внезапно решаю, что хватит с меня. Я переживу это, переборю свои чувства, снова стану нормальным. Я притворяюсь перед самим собой, что если буду так думать, то так оно и будет. Я знаю, что это не так, но я хорошо умею притворяться.
И я улыбаюсь, как мне кажется впервые за эти недели.
- Ага, я ж блин, просто охренителен.
Как только я это говорю, Блейк впечатывает меня в бортик, выбивая из легких воздух.
Мне нравится это – возможность не думать ни о чем. Пожалуй, я воспользуюсь ей.

Глава 23
[/b]
Проходит март, и я начинаю волноваться, что легче мне никогда уже не станет. Но я так глубоко запрятал свои чувства, что даже наверное Аспен не смог бы сказать, что мне очень хреново. Я неплохо справляюсь. Тусуюсь с друзьями, получаю хорошие оценки, замечательно играю. Заставляю себя есть три раза в день и пытаюсь не выблевать это позже. Желудок все еще возмущается против еды. Мое тело осознает, что со мной что-то не так, и не понимает, почему я продолжаю уверять его, что все нормально. Что все в порядке.
Но все далеко не в порядке. Потому что тело страдает и жаждет не еды, а его. И не только тело, но и душа. Весь я. Я уже не понимаю, как жил раньше. Как протягивал каждый день, как радовался жизни, в которой не было того, кто занял мое сердце. Кто читал меня как открытую книгу. Кому не нужно было ничего рассказывать, потому что он понимал все без слов, но в то же время побуждал меня говорить, чтобы выплеснуть все изнутри – все то, что я позабыл, что хотел рассказать.

* * *
[/b]
Первое апреля. В школе нам запрещаются розыгрыши и невербальные шутки. Это очень строгое правило, и если какую-нибудь шутку вдруг расценят как издевательство, то можно вылететь из школы. Но первого апреля все расслабляются.
- Просто ради разнообразия, - говорит тренер Рутмен, - мы сегодня все поменяемся местами. Так что… Натаниэль будет центральным нападающим, а Брукс вратарем. Мейерс будет защитником, а Колден – крайним левым. Поняли?
Звучит забавно. Никакого давления, играем только чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Я передаю свою защитную экипировку Джереми Бруксу. Он закатывает глаза, так как знает, что при таком раскладе без сомнения сыграет плохо. Я же с нетерпением хочу увидеть, что будет. И мы начинаем.
Я чувствую себя почти виноватым за то, что в момент, когда на лед падает шайба, нахожусь на центральной линии. Эта часть поля для меня как запретная территория. Привычка требует отъехать назад, но я заставляю себя об этом забыть. Сосредоточиться. И внезапно полностью ухожу в игру. Я просто-напросто знаю, как обойти защиту, потому что тысячу раз видел, как парни обходили моих защитников. Знаю приемы, которые сработают, знаю стиль игроков. Естественно, сейчас все легче, чем в нормальной игре, потому что каждый тут играет в незнакомой для себя позиции, но у меня неплохо получается.
Адреналин подскакивает, и я весь в игре, поглощен ей. И все кажется таким простым и легким. Я знаю точно, откуда забивать шайбу. Гол.
Я никогда еще не забивал гол в хоккее… никогда.
Черт возьми. Я забил гол. Охватившие меня ощущения – радость и возбуждение вместе – сравнимы разве что с потерей невинности.
Ха. Охуенно радостная мысль.
Забавно, как воспоминание о чем-то может так быстро испортить настроение.

* * *
[/b]
Наверное, мое раздражение или хрен его знает какое чувство, что владеет сейчас мной, мне помогает. Я забиваю еще два гола, прежде чем тренер заканчивает игру. На выходе он хлопает меня по плечу.
- Впечатляюще, Натаниэль, - кивает он. Комплимент от Рутмена. Не уверен, что он меня хотя бы раз хвалил за все те шесть лет, что тренирует нас. Сегодня чертовски странный день.
Я долго не выхожу из душа. Все уже оделись и ушли, а я всё стою в углу душевой. Закрываю глаза, подставляя лицо под струи, и дышу носом. Мне кажется, что я чувствую рядом Аспена. Просто он стоит недостаточно близко ко мне. Меня убивает то, что от одного воспоминания о том дурацком совместном принятии душа мне хочется перестать дышать. Я облокачиваюсь боком о стену. Это невыносимо.
Я знаю, что не сделаю ничего с собой, но впервые в жизни жалею, что у меня не хватит на это духу. Дыхание дается с трудом, грудь сжимает, но я отказываюсь плакать. Я не буду больше плакать. Я себе обещал. Я делаю воду горячее. Набираю ее в рот и, обжигаясь, сплевываю на кафель. Только тогда я ощущаю, что кто-то смотрит на меня. Я не из впечатлительных, но видел достаточно много подростковых фильмов про хулиганов, чтобы испугаться. Я разворачиваюсь.
Это Турин Велпс. Крайний правый в одной из команд моих сверстников. Я киваю ему, ничего не говоря, потому что чувствую, что дрожу. Он не кивает в ответ. Он занят тем… что пялится на меня. И в его скользящем по моему телу взгляде нет ничего игривого. Он просто откровенно оценивает меня. На нем полотенце, но от этого я лишь еще острее ощущаю свою полную наготу. Мне хочется чем-нибудь прикрыться, но я подавляю это желание, понимая, что только покажу этим свои неловкость и смущение. Велпс делает шаг вперед и теперь стоит рядом со мной. И смотрит мне прямо в глаза. Почему-то я сразу все понимаю. Понимаю, чего он хочет. И почему-то соглашаюсь на это. Киваю. Желаю этого сам. Встав вплотную ко мне, уже без полотенца, он наклоняется, и я не хочу, чтобы он меня целовал. Не хочу, чтобы его губы коснулись моих. Не хочу заменить им Аспена, даже несмотря на то, что знаю – мне нужна какая-то встряска.
Я в ужасе от того, что Велпс сейчас накроет мой рот своим. Что он поцелует меня и сотрет с моих губ последнее воспоминание о парнишке, в которого я все еще влюблен.
Но он не целует меня. Вместо этого я оказываюсь прижатым лицом к кафелю, а обе мои руки стиснуты в одной огромной ладони и задраны у меня над головой.
Он не медлит, и я не сразу понимаю, что он засунул в меня всего лишь палец, а не все свое хозяйство – так мне больно. Я не сопротивляюсь. Знаю, что должен бы был, но не делаю этого. Что-то во мне жаждет этой боли. Меня тошнит от этой мысли, но это действительно так. Велпс толкается в меня одним пальцем, затем внезапно засовывает уже два, и я так сильно пытаюсь сдержаться и не застонать, что к лицу приливает кровь. Он жестко растягивает меня, но, судя по всему, достаточно эффективно. Когда он проталкивает в меня третий палец, я не выдерживаю.
Я вскрикиваю, или всхлипываю, не знаю – это какой-то животный звук. Слышу вздох Велпса у себя за спиной, такой, словно он знал, что зря потратит на меня свое время. Он отпускает мои руки, и я пугаюсь, что он сейчас уйдет. Я не позволю ему. Мне нужно это. Эта моя боль. Она принадлежит мне. Но Велпс не отстраняется. Он просто позволяет мне упереться в стену руками, все еще трахая меня пальцами, только теперь он обхватывает ладонью мой член и начинает грубо дрочить мне. Я потрясен тем, как быстро мой член реагирует на это, будто только и ждал, когда настанет его черед. А я даже не осознавал, что возбудился.
Перед тем, как Велпс вставляет в меня головку члена, я оборачиваюсь посмотреть на него. Не надо было этого делать, но теперь уже слишком поздно. Он медленно входит в меня, и, сжав зубы, я пытаюсь понять, зачем делаю это и почему не могу найти слов, чтобы это прекратить. Велпс сильно сжимает мой член, продолжая грубо дрочить мне, и я слышу его сдавленный вздох – горячий воздух касается моей спины, смешиваясь с обжигающей водой.
Как же больно. Он не ждет, пока я привыкну к нему, сразу же толкается назад. Вода, оказывается, может сойти за смазку, - приходит мысль, когда он снова заполняет меня. Я с силой прикусываю губу, не удивляясь вкусу крови. Пальцы Велпса впиваются в мои бедра.
В этом нет ничего прекрасного, или романтичного, или сексуального. Я знаю. Меня просто трахают в душевой.
Душевная боль, которую должна была облегчить физическая, не становится меньше. Ругая себя последними словами за мысли о том, что это могло мне помочь, я жду, когда Велпс кончит. Он не спешит с этим, а когда кончает – приглушенно стонет и болезненно выходит из меня. Он ничего не говорит, моя член под струей воды, и меня чуть не выворачивает от вида крови. Ее не так много, но для меня все равно это шок. Велпс так и уходит, не произнеся ни слова, и я не удивлен. Я тоже ничего не говорю. Я не чувствую себя изнасилованным, я чувствую себя дураком. Тут нечего сказать.
Я еще несколько минут стою под горячими струями, но это не помогает. Потом наконец одеваюсь, натягивая черные тренировочные штаны и старую футболку. Неловкой походкой неуклюже дотаскиваюсь до Эша и Блейка, в свою спальню.

Эшли сидит на футоне, который у нас заменяет диван. Я плюхаюсь рядом с ним.
- Где Блейк? - спрашиваю я, хотя, скорее всего, знаю ответ. Он или (а) ругается со своей далеко живущей девчонкой по сети, или (б) смотрит порнуху, чтобы снять стресс после ругани со своей далеко живущей девчонкой по сети.
- Прислушайся и узнаешь, - отвечает Эшли.
Умильно прямо, насколько подобное нам привычно. Наверное, это нормально, когда столько лет живешь с кем-то. Я бросаю в дверь Блейка мяч.
- Приглуши звук, чертов извращенец! - негромко кричу я.
- Иди на хер! - учащенно дыша отвечает он. Ну ни стыда ни совести у этого парня.
Эшли в ответ увеличивает звук на телеке.
Когда раздающиеся из комнаты Блейка звуки сменяются стуком по клавишам, я достаю из мини-холодильника пиво, которого в принципе у меня быть не должно (но по выходным никто не цепляется к выпускникам). Одну бутылку кидаю Эшли.
- Это пиво Блейка, ты же знаешь, - говорит он.
- Знаю, знаю.
Эшли ухмыляется и приподнимает бутылку в молчаливом тосте.
- Спасибо, Блейк! - кричит он.
- Ага, пожалуйста, - отвечает Блейк из-за закрытой двери, явно понятия не имея, за что его там благодарят.
Мы с Эшли проводим пару нелепо-забавных часов за узнаванием того, какими интересными способами можно открывать бутылки. Эшли срывает пробку со своей бутылки, подцепив ею пробку на моей. Я использую для этого лезвие чьего-то конька.
- Ты поранился? - спрашивает Эшли, когда я, ковыляя, возвращаюсь на диван.
- Видимо, да. - Мне не хочется вдаваться в подробности, хотя было бы довольно занимательно увидеть реакцию Эша. Он чувствует себя невероятно неловко, когда дело касается моей сексуальной ориентации.
Эшли кивает. Мы некоторое время молча потягиваем пиво. Потом он бросает на меня взгляд.
- Оукс…
- Мм? - я не особо слушаю его, наполовину отвлеченный происходящим на экране телевизора.
- Эм… Ты, ну … в норме?
Я удивленно смотрю на него.
На лице Эшли ясно написано, что он очень сильно надеется, что я скажу, что со мной все в порядке. Он не умеет разбираться с такой хренью, и мы оба это знаем. Но… именно это трогает меня. Что он ненавидит такие ситуации, что он лучше иглы себе под веки загонит, чем поднимет вопрос о чувствах… и все равно спрашивает. И мне не хочется ему отвечать. Зачем? Достаточно знать, что он беспокоится обо мне.
Я не могу удержаться. Прыгаю на него, опрокидывая на матрас, чтобы немного помутузить, но они с Блейком просто кабаны по сравнению со мной, так что он в мгновение ока пригвождает меня к дивану, не давая сдвинуться с места.
- Какого черта? - спрашивает он с искренним замешательством.
Я широко улыбаюсь ему, чувствуя себя почти счастливым.
- Я люблю тебя, мать твою, ты ведь знаешь это, да?
О боже. Если бы я мог заморозить любой момент в своей жизни для того чтобы потом вечно смотреть и наслаждаться, то выбрал бы этот. Я и не знал, что глаза могут стать такими огромными.
- Как друга, болван, - договариваю я.
Он тут же расслабляется и скатывается с меня на пол.
- К тому же, - продолжаю я, облокачиваясь на руку и смотря на него сверху вниз, - ты не в моем вкусе.
Эшли фыркает.
- Ага, как будто есть кто-то в твоем вкусе, девственник ты наш. - Они с Блейком с шестнадцати лет прикалываются так надо мной.
- Кто знает… - загадочно говорю я, и Эшли отчаянно краснеет.
Боже, как же мне это нравится.
- Ты это серьезно?
- А с какого хрена, как ты думаешь, я враскаряку хожу? - отвечаю я, не горя желанием вспоминать то, что было в душе с Велпсом, но решая, что это стоит того, чтобы увидеть выражение лица Эша. - А вообще, - заканчиваю я, вставая и подчеркнуто неуклюжей походкой направляясь к себе, - я ложусь спать. Сладких снов.
- Эй, Оукс… - зовет меня Эшли, когда я уже дохожу до своей двери. - Я… ну, ты же знаешь… тоже тебя люблю.
- Я знаю, - улыбаюсь я.
Эшли смотрит на меня с облегчением. Я знаю, что мы никогда больше об этом не заговорим. Я просто рад, что это было.

Глава 24
[/b]
Я просыпаюсь ночью, и ощущение потери мгновенно пронзает сердце. И так каждое утро. Я не должен ожидать увидеть Аспена рядом с собой, мы были вместе всего ничего, но я ожидаю. Из комнат Блейка и Эшли ни слышно ни звука, свет погашен, когда я иду в нашу совместную ванную. Дрожащими руками сбрызгиваю лицо водой и не ощущаю ее. Тело онемело. Я ни черта не чувствую. Смотрю на свое отражение в зеркале – оно бледное и крутится перед глазами. Вонзаю зубы в нижнюю губу. Короткая вспышка боли. Боль. Ее я чувствую.
Мне ужасно плохо. В глазах на несколько секунд темнеет. И я задыхаюсь, горло сжимается – такое ощущение, будто я проглотил свой собственный рот и его внутренности застряли в гортани, не давая вздохнуть. Пошатнувшись, падаю в лужу воды на полу, ударяясь головой об раковину. И рядом нет Аспена с его волшебной слюной. Поэтому я просто ухожу в себя.

* * *
[/b]
Блейк с Эшли слышат мое падение. Они тут же прибегают, но у меня все равно такое чувство, будто они опоздали. Я не могу понять, что они говорят, и что еще хуже – не могу заставить себя захотеть это понять. Они дотаскивают меня до дивана, что-то серьезно обсуждают, но я отгораживаюсь от всего, не слышу их. Все что я чувствую сейчас – гниль внутри себя и дыру в груди. А может быть не только в груди. Закрыв глаза, я представляю, как какая-то черная отрава течет по моим артериям, поражая даже самые крохотные капилляры. Я знаю, что она делает. Она убивает меня. Эта чернильная жижа заражает меня, умертвляя. Помогает мне. Пусть.

* * *
[/b]
Проходит три дня. Я думал, эта потеря связи с реальностью будет временной. Оказалось, что нет. Я не могу сосредоточиться, не могу слушать, не могу ощущать. Знаю, что Блейк с Эшем переживают за меня, но не могу найти в себе силы волноваться об этом. Так мне намного легче.
Мы сидим на футоне. Телевизор включен, но я не знаю, что он показывает. Я вслушиваюсь в себя. Пытаюсь понять… пытаюсь осознать, почему даже отключившись от реальности, замкнувшись в себе, я не могу забыть о нем. Не могу не тосковать по его прикосновениям. Прикрыв ресницы, я вспоминаю ощущение его ладоней на своей коже, его губы на моих губах, его дыхание на моей груди. Если бы он сейчас вернулся ко мне, я бы не смог почувствовать его. Я уже ничего больше не чувствую.
Эта мысль пугает меня. До ужаса. Если я не исправлю этого… то никогда не смогу вернуть себе эти ощущения. С ним или с кем-то другим, с кем захотел бы сблизиться.
Мне нужно прекратить это, вытащить себя из этого состояния. Я пытаюсь сконцентрировать свое внимание на Блейке, на том, что он говорит, на экране телевизора, но не могу, я тону сам в себе, меня тянет вниз, я снова потерян. Я кусаю свою губу и…
Вспоминаю.
Я могу чувствовать ее. Боль. Я понимаю это, и этого достаточно. Я бегу в ванную. Обдумываю там, что мог бы сделать с собой, но тут же отбрасываю эти мысли.
Не пойдет. Они заметят. Мне нельзя себя ранить. Меня наполняют отчаяние и раздражение. Мне просто нужно что-нибудь почувствовать. И нет никакого способа. Я царапаю ногтями ладони, вонзая их так глубоко, как будто пытаюсь счесать вдруг выросшие на них волосы, но мои ногти обрезаны, и этого недостаточно. Мне нужно что-то другое.
Пришедшая на ум мысль так шокирует, что я в полукоматозном состоянии, скукожившись, возвращаюсь на диван. Я не могу этого сделать. Но я
должен. Разум борется с телом, и я не могу подчинить себе ни то, ни другое.
У меня есть часы на то, чтобы принять решение, но я знаю, что на самом деле уже принял его, и этого не изменить. Даже если я сам захочу.

* * *
[/b]
Два часа ночи. Я иду по тихим коридорам, желая, чтобы сердце билось в предвкушении, сжималось от страха и нервозности, но если бы я не продолжал двигаться, то подумал бы, что оно застыло. Я подхожу к двери. Блейк как-то по-пьяни пару лет назад обнаружил, что все двери в общежитии открываются одним ключом. Тогда это меня не на шутку испугало, я начал беспокоиться, что кто-нибудь украдет мои вещи, но сейчас меня это почти радует. Я открываю замок, сомневаясь, смогу ли найти его спальню.
Мне не приходится искать. Велпс не спит, смотрит в темноте телевизор. Он переводит на меня взгляд, и в его глазах ничего не отражается. Он просто встает, выключает телек и идет ко мне.
Я не смотрю на него. Не знаю, что я делаю здесь, но мне это нужно.
Велпс расстегивает и приспускает мои брюки, затем свои, перегибает меня через подлокотник дивана. Я крепко зажмуриваюсь. Жду.
Ничего не чувствуя, я готов уже зарыдать, когда он вышибает из меня весь дух, резко вводя свой член. На глаза наворачиваются слезы, и я вцепляюсь зубами в руку, чтобы не закричать. Он берет меня раздражающе медленно, и я ощущаю каждый сантиметр его члена, каждый толчок. Велпс на секунду останавливается, и я думаю, что он сейчас кончит, но вместо этого он просто отстраняется и, схватив меня за ногу, разворачивает лицом к себе. Теперь я лежу на спине, задницей опираясь на подлокотник, и Велпс снова входит в меня, наклоняется и обхватывает ладонью мой член. Он вбивается в меня, ртом покрывая всю мою грудь отвратительными засосами, и я не замечаю, как сам возбуждаюсь – ощущения обрушиваются на меня, нервы обжигает огнем, и впервые за все эти месяцы я вдруг ясно все вижу, словно с глаз спала пелена.
Велпс сосредоточен, он скоро кончит, его движения ускоряются, но я наконец-то вижу, что на его лице нет злости. Он не хочет причинить мне боль. Он возбуждает меня, пытаясь дать разрядку, хотя сам уже почти на грани. И я понимаю, что он просто озабоченный неопытный подросток. Ему не нужна моя боль. Это мне она нужна. Меня вдруг накрывает чувством вины при мысли о том, что я его настолько извращенно использую. Что я его так сильно ненавижу, хотя осознал это только сейчас.
Ему нужен был секс. И все. Я же в школе единственный гей, признавшийся в своей ориентации. Я гребаный ублюдок.
Велпс все-таки добивается своего, и, несмотря на эти мои мысли, не веря самому себе, я изливаюсь, забрызгивая все своей спермой. Я не привычен к нервным срывам и эмоциональному стрессу. И я никогда не опускался до подобного. А теперь вот это… Велпс кончает, кругом моя сперма, и он падает на меня, дышит в меня, и все что я понимаю в этот момент – что он не тот, кого я хочу, не тот, кого я могу когда-либо захотеть. Он тянется рукой к висящим на моей шее кольцам, и я отталкиваю его, слезаю с дивана, натягиваю штаны и убегаю.
И колочу в дверь Эшли кулаками, и рыдаю, когда он, встревоженный, ее открывает, и плачу ему в футболку, ненавидя и любя маму и Аспена, и всем сердцем желая забыть их. Я не обращаю внимания на неловкость, с какой обнимает меня Эш, потому что в эту секунду знаю – мне нужно, чтобы меня обнял кто-то, кому я дорог. Потому что тогда утром я буду в порядке.

ЖИЗНЬ ХОРОША И ЖИТЬ ХОРОШО.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Жменька
  • Жменька аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
  • Лягушка путешественница
Больше
27 Мар 2016 14:07 #8 от Жменька
Жменька ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Глава 25
[/b]
День вручения дипломов. Все вокруг такие: «О боже! Не могу поверить, что мы до этого дожили! Чертова вечность прошла!» Но не я. Не знаю, если не считать поездки на автобусе, время имеет для меня значение. Несколько недель никогда не покажутся мне вечностью. Это всего лишь обычные будни, которые сменяются выходными, которые снова сменяются буднями, и так все время до самой твоей смерти. Так что тут все логично – я учился в одиннадцатом классе, потом перешел в двенадцатый, затем в тринадцатый, и теперь я выпускник. Вот и все. Я не очень-то жду церемонию вручения дипломов (скучно), но будет здорово снова встретиться с отцом. Хотя, по правде говоря, я не уверен, что хочу уехать отсюда. Здесь близкие и знакомые мне люди. Может быть, мне немного страшно и волнительно, что я не выживу без своих друзей.
Но кого я обманываю, а? Я практически точно знаю, что случится этим летом – Блейк наконец-то наберется духу и бросит свою глупую девчонку, Эш выберет, куда поступить, и если Блейка не возьмут в профессиональную команду, то мы с ним в конце концов окажемся у двери Эшли с мыслями, что будет классно остановиться у него на несколько дней, которые потом обернутся несколькими годами, и мы проведем наши непутевые юношеские годы вместе, пока не остепенимся и не женимся.
Интересно, захочется ли мне жениться на ком-то? Дать обещание всю жизнь провести с одним парнем. Усыновить детей.
Нет, насчет прожить всю жизнь с одним парнем я не сомневаюсь. Но дети? Ей-богу, не сейчас.
Вот Эшли стопроцентно подходит для брака. Он, наверное, закончит какой-нибудь университет, женится и станет преданным мужем и работником.
Он выходит из ванной, полуодетый. Наверное, я никогда еще не ценил так сильно того, что живу с потрясающими ребятами, как в этот момент. Я знаю, что мы еще пару недель проведем вместе, пока школа не останется для нас в прошлом, но меня вдруг охватывает жуткая тоска. Мне безумно повезло, что меня не поселили с какими-нибудь двумя придурками гомофобами, потому что тут их на самом деле немало. Блейк с Эшли не воспринимают меня как друга-гея, для них я просто друг. Они не задумываясь ходят при мне в одних штанах. Это… здорово.
Я прикусываю губу, чтобы сдержать улыбку.
- Что? - спрашивает Эшли, надевая рубашку.
- Ничего.
- Окей.
Он никогда не вытягивает из меня ответа. В отличие от Аспена. Хотя я не знаю, потому ли это, что Эшли не любит лезть в чужие дела, или потому, что просто искренно верит мне.
В дверях появляется Блейк. Он утром ушел подстричься. У него очень богатая семья. Конечно, у нас у всех не бедные родители, ну, частная школа и все такое, но у Блейка они исключительно богаты. Он видит их дважды в год: одну неделю в начале лета и на Рождество. Блейк не стрижет волосы, пока не приходит время встречи с родителями. Они понятия не имеют, что большую часть года из его хоккейного шлема торчат каштановые длинные пряди. В этот раз он чуть не забыл подстричься. Я спросил его вчера об этом, и сегодня он вскочил в семь утра, умчавшись куда-то, где смог записаться на стрижку. Так что теперь у него короткие волосы.
- Отлично выглядишь, - говорю я.
- Нифига подобного, - ворчит Блейк, закатывая глаза.
Я кидаю ему костюм.
- Одевайся. У нас час остался.
- Готов к завтрашней игре? - ни с того ни с сего спрашивает он.
- Знаешь, я как-то сейчас больше думаю о вручении диплома, - отвечаю я.
- Угу, но ты только подумай. Это показательная игра. Рутмен, может, вытащит тебя из ворот, поставит нападающим…
- И я стану звездой, обо мне будут болтать во всех спортивных новостях, и Дисней снимет обо мне фильм! - саркастично говорю я. - Блейк, ну ты даешь. Я вратарь. Обычный вратарь.
- Ты обалденный вратарь. Я просто это к тому, что ты охрененно играешь нападающим, и если ты ему нужен…
Я взглядом даю ему понять, что он идиот. Конечно, за последние пару месяцев Рутмен время от времени ставил меня нападающим, но это ничего не значит. Он просто помогает мне развить другие навыки. Может быть, мне удастся попасть в университетскую команду или туда, где я смогу получить стипендию, и это будет классно. Но Блейк слишком увлечен нелепыми мечтами об НХЛ. Если у него и есть шанс попасть туда, то это не значит, что этот же шанс есть у других. А он этого реально не понимает.
- Я знаю, но я просто говорю…
- Этот галстук тебе не подходит, - прерываю я его. - Твоя мама тебя убьет.
- Мне надеть зеленый?
- Ага. В точку.
- Хм. Ладно.
По крайней мере его легко отвлечь.

* * *
[/b]
Я был прав. Это скучно. На сцене слишком яркое освещение, стулья стоят слишком близко друг к другу. Мне жарко, а кондиционер не может охладить все помещение, и до меня его прохлада не доходит. Мы должны сидеть по алфавиту, поэтому рядом нет никого, кого бы я хорошо знал и с кем бы мог подурачиться. У сидящего со мной парня есть игровая консоль, но он держит ее под таким углом, что я даже не могу видеть, что происходит на экране.
Я нахожу среди присутствующих в зале своего отца, неловко улыбаюсь ему раз, наверное, шестой. Вот серьезно, все частенько кричат что-то тем, кто находится на сцене, а мой отец, можно подумать, лучше будет смотреть на кого-то другого, чем на меня.
Вздохнув, я еще раз обвожу взглядом зал. Для того, чтобы провести слайдовую презентацию, приглушают свет. Надеюсь, в ней не будет Блейка с длинными волосами. Мне кажется неправильным то, что зрители увидят наши фотографии на большом экране, расположенном как раз перед нами чуть в стороне, так что мы-то как раз его и не видим. Я это к тому, что все-таки это наши воспоминания, а не воспоминания наших родителей. Пофиг, у меня просто дурацкое настроение. Наверное, я не люблю перемены.
Я пробегаюсь глазами по темной толпе. Внезапно в конце зала появляется проблеск света. Взгляд автоматически притягивается к нему. Открывается дверь запасного выхода. Никто больше этого не замечает. Щелка света увеличивается достаточно для того, чтобы кто-то смог войти внутрь, затем она исчезает.
Когда зажигается свет, я вижу его.
Его. Аспена. Или как там, блять, его зовут. Сердце сначала замирает, а потом бросается вскачь, когда я вижу, что он ищет глазами меня.
И находит. И наши взгляды встречаются.
Я не знаю, что он делает здесь. Он коротко острижен, что-то блестит на его губе, пирсинг или еще какая хрень. Ему это совсем не идет.
Он обхватывает губу вместе с этой металлической штукой зубами, начиная ее жевать, глядя на меня. Мне до смерти хочется выкинуть что-то драматичное – соскочить со сцены, подбежать к нему и поцеловать прямо на виду у всех. Хотя я не должен его целовать. Я должен заехать ему по лицу и сказать, чтобы он проваливал. Что он разрушил мою жизнь. Что я никогда еще не ощущал себя таким потерянным, как в эти последние месяцы. Что я всей душой его ненавижу.
Но изнутри что-то поднимается, и я знаю, что на самом деле не ненавижу его. Что, как и обычно, хочу его. Только в этот раз я не дам ему сбежать.
Называют наши имена, и выпускники один за другим пересекают сцену, чтобы получить свои дипломы, и я вдруг с ужасом понимаю – когда они назовут мое имя, и я пройду через всю сцену, и они перекинут кисточку на моей дурацкой шляпе на другую сторону, он снова сбежит. Он оставит меня в ту же секунду, как только я отведу от него глаза.
Нет. Я пытаюсь убедить себя, что ошибаюсь. Что он здесь. Наконец-то здесь. Навсегда. И он больше не оставит меня.
Они называют мое имя. Я иду. Перевожу взгляд с Аспена на директора школы. Пожимаю его руку. Пожимаю ладонь Рутмена. Возвращаюсь на свой стул.
И вижу, как дверь запасного выхода закрывается.
Только не это.
Глава 26
Да похрен, будет это выглядеть драматично или нет. Я мчусь через всю сцену и спрыгиваю с ее края. Никто и оглянуться не успевает, как я уже добегаю до середины прохода между рядами. Тут все начинают кричать, вскакивать с мест, протискиваться к выходу, что-то говорить, озадаченные и удивленные, но мне плевать. Я уже за дверью, несусь по дороге, потеряв свою шляпу, и вижу его. Он стоит прислонившись к зданию исследовательского центра, закрыв глаза, подставив лицо со светлой, в веснушках, кожей под лучи солнца. При звуке моих шагов его ресницы распахиваются.
Он не сможет сбежать от меня. Мне девятнадцать, я в расцвете своих физических сил – да я, блять, хожу в хоккейную школу! Аспен застывает на несколько секунд, за которые я успеваю подойти вплотную к нему. И мои пальцы уже в его волосах, губы на его губах, и я целую его – жестко, болезненно, страстно. Кольцо в его губе холодит мою кожу. Я замираю на полсекунды, чтобы понять, отвечает ли он на поцелуй, и чуть не улыбаюсь от облегчения, чувствуя, как он ласкает своим языком мой.
Разорвав поцелуй, я продолжаю чмокать Аспена, снова и снова, словно мои губы не могут выдержать разлуки с его губами. Мы оба учащенно дышим, прижавшись лбами друг к другу, тихонько потираясь носами. Приподнявшись на носках Аспен опять целует меня, и еще раз, и еще.
- Что, мать твою, ты здесь делаешь? - спрашиваю я.
Вместо ответа он снова целует меня, затем утыкается в меня носом и кивком головы показывает, чтобы я оглянулся.
Обернувшись, я вижу весь свой выпускной класс – всех родителей и учителей, и тренеров, неловко стоящих в стороне, глядящих на нас. Кто-то разворачивается, чтобы вернуться в здание, но большинство ошеломленно застыли на месте. Они явно ожидали чего-то более драматичного и захватывающего – попытки самоубийства или какого-нибудь взрыва. Я бы должен был ощущать себя растерянным и смущенным, но ничего подобного. Я чувствую лишь пальцы Аспена, переплетенные с моими, и его все еще неровное дыхание на своем затылке.
Поймав взгляд Эшли, я пожимаю плечами, говоря этим, что объясню все позже. Крепко сжав ладонь Аспена, я увожу его за собой.

* * *
[/b]
Сейчас июнь – жара и смог. Я веду Аспена через улицу на территорию школы, относящуюся к начальным классам. Там, стянув с себя мантию, забрасываю ее на конструкцию для лазания, все это время не отрывая от него взгляда больше чем на секунду. Он молча стоит, тоже не отводя от меня глаз. Я ослабляю галстук, расстегиваю верхнюю пуговицу на рубашке и закатываю рукава. Мне все еще ужасно жарко.
- Иди ко мне, - тихо говорю я.
Он подходит, и я снова целую его, убеждая себя в его существовании. Мне нужно знать, что он не испарится и не исчезнет. Аспен льнет ко мне, и, обняв его руками, я прижимаюсь к детскому рукоходу и не хочу ни говорить, ни двигаться, ничего не хочу, но понимаю, что слишком многое должно быть сказано.
- Ты не похож на себя, - наконец начинаю я.
- Мне не хотелось, чтобы ты меня узнал, - отвечает он.
Наверное, это меня удивляет.
- Ты не настолько изменился.
- Это потому что подсознательно я все равно хотел, чтобы ты меня узнал.
Мы опять замолкаем, и я еще крепче прижимаю его к себе. Он обнимает меня за талию, уткнувшись щекой в мое плечо.
- Почему ты ушел? - спрашиваю я.
Вздохнув, Аспен отстраняется и опускается рядом со мной на нижнюю перекладину рукохода.
- У меня… есть несколько правил.
- Правил?
- Я их установил для себя… не так давно.
- Когда?
- Помнишь, я сказал, что когда был помладше, все вдруг зашло слишком далеко?
- Помню.
- Вот после этого я и установил для себя правила. После того, как все зашло слишком далеко.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.
- Нет уж, Аспен, так не пойдет. Ты не можешь оставить меня, а потом явиться несколько месяцев спустя и все еще продолжать напускать тумана. Я хочу… тебя. Истории из твоей жизни. Подробности. Все.
Он смотрит вниз, на свои кроссовки темно-синего цвета.
- Я знаю, - говорит он. - Это нелегко.
Я подцепляю пальцем дырки на его джинсах.
- Знаю. Просто… попробуй.
- Ладно. Нас было шестеро… хотя это, в общем-то, не важно. И, не знаю… мы все были из неблагополучных семей, и даже этим гордились. Поэтому и делали то, что, по нашему мнению, должны делать такие, как мы. Ну, ты понимаешь – магазинные кражи, пререкания с учителями. То, что можно от нас ожидать. А потом… черт, я не помню его имени. Он был нашим заводилой, ввязывал нас во всякое дерьмо. Он начал работать на своего брата. Не знаю, чем тот занимался, и, наверное, не хочу знать. Проституцией или наркотой. В общем, он стал давать нам кое-что, чтобы мы не скучали. Травку. Кокс. Экстази. Опиум… Это было всего лишь несколько лет назад, а кажется прошла вечность… Потом он начал подсаживать нас на самодельный наркотик. Я говорил тебе, что не был дураком?
Я киваю.
- Угу. Так вот… я почти ничего этого не пробовал. Я притворялся. Парни ловили кайф, а я лишь притворялся, что мне так же хорошо, как и им. Глядя на них, мне тоже часто хотелось уйти от реальности, забыть обо всем. Ты видел ребят, подсевших на самодельную наркоту?
В моей школе были жесткие правила в отношении наркотиков. Что-то посильнее травки, и ты прощаешься со школой навсегда. И не имеет значения, сколько бабок у твоих родителей. Я отрицательно качаю головой.
- Это ужасно. Мне трудно это объяснить. Они стали все дерганные, не в себе. Тогда об этом еще мало знали. Никто не мог определить, что с ними происходит что-то неладное. Учителя, например, не обращали внимания на их попытки сцарапать с рук какую-то хрень, или на их быструю потерю веса. И они покрывались нарывами и язвами… У них выпадали зубы, Оукс. Ты знал о таком?
- Нет, - отвечаю я тихо, еле сдерживая дрожь.
- И… через какое-то время они уже не были теми парнями, которых я знал. У меня никого кроме них не было, а я их больше не узнавал. Эта дрянь пожирает мозг. Буквально. Она каждый день пожирает мозговую ткань. И однажды вечером, когда они дали мне мою долю, я принял ее. Не развел и не вколол, как обычно это делают. Просто вдохнул.
Аспен не смотрит на меня.
- Всего один раз и ты подсел – с героином так почти всегда, - продолжает он. - Я знал это. Прочитал все, что только можно. Но… мне было хорошо, обалдеть как хорошо. И я захотел большего, захотел просто уйти в себя и умереть со своими друзьями. Но… эм… Забавность такая. Хотя нет, скорее ирония. Тем вечером, как раз когда я все уже решил, один из ребят – Ники, щупленький маленький паренек, хрупкий до невозможности – передознулся прямо перед нами. Я не вызвал полицию. Я увидел его, неподвижно лежащего на отвратительном ковре, и сразу дал деру. Сбежал.
Я ничего не говорю. Аспен сидит, зажав ладони между коленей, и я беру их в свои руки и целую. Я не знаю, что еще мне сделать. Подняв на него глаза, я вижу, что он молча плачет. Наверное, он и сам этого не замечает.
- Я все еще не знаю, выжил он или умер в ту ночь, - шепчет он.
Я провожу большими пальцами по его лицу, стирая подушечками слезы, целую его в щеку.
- Значит… ты сбежал, - повторяю я, пытаясь осознать все сказанное им.
- Сбежал, - по его голосу чувствуется, что он немного успокоился.
- И… никто тебя не искал?
- Искали… какое-то время. Моя четвертая…
- Мама?
- Да. Искала, пока не умерла. Но подростков-приемышей ищут без особого усердия. И с ее смертью… поиски прекратили. Она была пожилой. Умерла от старости. Я видел в газете некролог, но на похороны не пошел. Она хотела меня усыновить, а я сбежал.
И будет жалеть об этом до конца жизни. Ему и не нужно мне об этом говорить. Я и так это знаю.
- Так… что ты делал с тех пор?
- Слонялся туда-сюда. Иногда ночевал на улице, но люди дружелюбнее, чем мы о них думаем. Если ты держишь себя в чистоте и не сидишь на наркотиках, то они при возможности помогают.
- И ты… влюблялся в них.
- В некоторых. Я так думал.
Я смотрю ему прямо в глаза. И все еще не могу определить, какого же они цвета.
- Теперь знаю точно. - Он произносит это совершенно уверенным тоном.
Я знаю, что он говорит обо мне. О том, что любит меня. И я весь внутри расцветаю, но ничего на это не отвечаю.
- Но ты установил правила, - напоминаю я.
- Да, - подтверждает он. - Не говорить о себе. Не заниматься сексом без презервативов. Не оглядываться назад.
- Но…
- С тобой… я их нарушил.
Я киваю.
- Так?... - Я все еще не знаю, почему он оставил меня. Или почему вернулся.
- Я ушел… потому что запаниковал. Я делал все не так, нарушил все правила. Рассказал тебе о том, о чем не собирался рассказывать. Позволил себе сблизиться с тобой так, как никогда еще ни с кем не был близок. Физически и эмоционально. И что хуже всего – я окончательно и безоговорочно влюбился в тебя.
- И ты здесь?..
- Потому что не мог не оглядываться назад.
- Почему… я? - Не знаю, как еще об этом спросить.
Он ловит мои пряди и скользит пальцами по волосам.
- Люди… люди любят говорить о себе. Если дать им такую возможность, они выложат тебе все, даже то, что поклялись никогда и никому не говорить. От этого им становится легче. Я знаю, что помогаю людям и это… приятно. На душе хорошо. Но ты… - он быстро касается меня губами, - ты единственный, кто в ответ захотел узнать меня.
И он сейчас со мной, целует меня, и я знаю, что я хочу только его одного, что я всегда хотел только его.
Мы вместе возвращаемся к зданию моей школы. На улице жарко, но я не готов пока отпустить Аспена от себя, да и никогда не буду готов.

Глава 27
[/b]
Когда мы заходим в охлажденный кондиционером холл общежития, я чувствую себя так, словно снова могу дышать. Я веду Аспена в наш с Эшли и Блейком блок, с облегчением осознавая, что еще никто не вернулся с церемонии вручения дипломов. Сбросив рубашку, вынимаю из мини-холодильника две бутылки воды и одну кидаю Аспену.
Мы оба падаем на футон, и мне становится все равно, сгорю ли я в этой жаре - я хочу прижаться к нему. Я тяну за край его рубашки, и, поняв меня, Аспен стягивает ее через голову. Мы не отрываем друг от друга глаз.
Я пристально изучаю его лицо.
- Что это за кольцо? - спрашиваю я, наконец. Подняв руку и обняв ладонью его щеку, я провожу большим пальцем по металлу на его губе.
- Моя жалкая, банальная и, кстати, тщетная попытка забыть о тебе.
- То же самое с волосами?
- Уху.
Я тянусь к нему, зная, что ничто не помешает мне его поцеловать. Наши губы соединяются, и мы робко целуемся, будто заново изучая друг друга, робко касаясь ладонями тел. Сквозь пелену возбуждения, я вдруг осознаю, что делю эту комнату с Блейком и Эшли и что они могут войти в любую секунду. Я со вздохом останавливаю Аспена, расстегивающего пряжку на моем ремне.
- Ребята, - объясняю я, отстраняясь.
- Я никого здесь не вижу, - шепчет он, снова овладевая моим ртом, и уже решительно скользя ладонями по моим бедрам.
Минуты две я отдаюсь его ласке, а потом неохотно разрываю поцелуй. Аспен стонет и впивается губами в мою шею, я легонько отталкиваю его от себя.
- У меня из-за тебя на выпускном фото будет засос.
- Тогда позволь мне себя целовать… - стонет он.
Я непреклонно качаю головой. Аспен вздыхает, но оставляет свои оральные атаки.
- Так что же тебя так задержало? - спрашиваю я.
- Ты о чем?
- Что так долго держало твою задницу вдали от меня?
- Между прочим, нужно время на то, чтобы заработать деньги на дорогу, - отвечает он. - Если только я не оплачиваю ее другим способом… чего я обычно избегаю.
- А раньше приходилось? - серьезно спрашиваю я, нахмуриваясь. Эта мысль неприятна. Очень неприятна.
- Пару раз, - пожимает плечами Аспен.
Я не знаю, что на это ответить, и, думаю, он это понимает.
- Не волнуйся, - продолжает он, - я всегда предохранялся… поэтому-то и делал это всего пару раз – большинство парней не любят презервативы… ну и к тому же после этого я ощущаю себя грязным и использованным. - Он говорит все это с такой легкостью, словно просто делится какой-то забавной историей. Я не знаю, как сказать ему, что меня это до смерти пугает, не упоминая при этом, что в действительности я его ни хрена не знаю.
- Чем ты занимался последние месяцы? - небрежно спрашиваю я.
Он начинает говорить, но замолкает, не решаясь продолжать, берет мою ладонь и начинает ласкать мои пальцы.
- Ты помнишь, что я хочу знать о тебе абсолютно все?.. - напоминаю я.
- Да, помню. Но сначала ты.
Я вздыхаю. Не хочу, но справляюсь с собой и рассказываю ему о том, что мне было так одиноко, что хотелось быть заживо погребенным, и о том, что я играл нападающим, и о том, какие глупости совершали мои соседи по комнате, и наконец… о Турине.
Он долго молчит.
- Сейчас все хорошо? - спрашивает он, наконец.
- Сейчас, да, - киваю я.
Он прикусывает губу и несильно сжимает мою ладонь. Тут нечего больше сказать.
- Твоя очередь, - напоминаю я. Наверное, я ожидаю услышать какую-нибудь дикую историю про безумное приключение, которое мне даже трудно представить.
- Уху. Да. Эм… Я жил у твоего отца.
Э… Что?
- Э… Что? - озвучиваю я свои мысли. Что ж, по крайней мере, я этого действительно не мог себе представить.
- Ну… ему нужен был кто-то, кто бы приглядел за ним. Поэтому я… и остался.
- Ты, блять, шутишь?
- Нет.
- Но ты же… ушел. - Ничего не понимаю.
- Знаю. Но я вернулся в тот же день, как ты уехал. Не для того, чтобы увидеть тебя, а… я не знаю. Я не мог не оглядываться назад. Я знал, что ты уехал, но хотел… спать в твоей постели.
- Ты меня пугаешь.
- Понимаю. В общем… я постучал в дверь… собирался сказать, что кое-что забыл, а потом открыть окно в твоей комнате, чтобы ночью залезть.
- Правда?! Ты меня… реально пугаешь!
Ухмыльнувшись, он игнорирует мой комментарий.
- Но потом твой отец предложил мне остаться на ужин. А после него я заснул на диване. А затем я сделал завтрак и… так мы и зажили вместе.
- И как я за столько времени не узнал об этом?
- Я как-то сразу понял, что вы, парни, не очень… общаетесь друг с другом.
Я качаю головой. Он прав, но все же…
- Ты. И отец. - Мне все еще не верится в это.
- Я устроился на работу в «Rogers Video», мог там бесплатно фильмы смотреть и иногда приносил их домой…
- Потому что для тебя совершенно естественно называть мой дом своим домом, когда даже я его так не называю…
Он лишь пожимает плечами, будто говоря «ну да», и продолжает:
- Я думал, твой отец тихоня, но, блин… если его разговорить…
Я чуть дар речи не теряю. Аспен разговорил его? Его никто не мог разговорить, кроме… да. И я вдруг так благодарен Аспену за то, что все это время он был рядом с моим отцом, что целую его – страстно и глубоко. Мне плевать, если даже сейчас распахнется дверь и войдет Блейк.
Дверь не распахивается. Во всяком случае еще несколько минут. К этому моменту Аспен уже сидит на мне верхом, погрузившись языком в мой рот.
- БОГ ТЫ МОЙ! - весело орет Блейк, и я так пугаюсь, что чуть не скидываю Аспена с себя, но не успеваю этого сделать, потому что Блейк тут же исчезает за дверью, крича мне оттуда, что у меня есть всего лишь пять минут… и что он знает, что этого будет достаточно, потому что я быстро кончаю.
Спасибо, Блейк.
Конечно же, сидящий на моих коленях Аспен теперь умирает со смеху, а мой возбужденный член опадает. Я слышу, как Блейк объясняет Эшли, что у меня «там тот парень» и что лучше бы ему не входить.
- Кто это? - спрашивает Аспен.
- Блейк, - раздраженно отвечаю я.
Поцеловав меня еще раз, Аспен падает с моих коленей на матрас.
- Так, значит… у нас есть пять минут?
- Ммм.
- Есть что-то, о чем ты…
Мне вдруг приходит мысль, и я перебиваю его:
- Как тебя на самом деле зовут?
- А?
Я вижу, что такого вопроса он не ожидал.
- Твое настоящее имя. Ты мне так его и не сказал.
- … А надо?
- Да.
- Даже если оно совсем ничего не значит?
- Я просто хочу знать.
- А ты будешь звать меня Аспеном, зная его?
- Если ты этого хочешь.
- Хочу. - Он на секунду прикусывает губу. - Кай. Кай Баррет Ривз.
- Кай, - повторяю я. - Красивое имя.
- Угу. Но, знаешь, отец, который дал мне его, бросил меня, так что я лучше оставлю себе то, которое дал мне ты.
В голосе Аспена слышна горечь, и я наклоняюсь, чтобы его поцеловать. На его губах появляется полуусмешка.
- А ты думал, что это ты боишься быть брошенным, - шепчет он.
- Я сказал, что не боюсь этого! - возражаю я.
- О, и я тебе поверил, - саркастично фыркает он.
Я снова целую его, и он целует меня в ответ.
- Подожди, - говорю я. - Еще два вопроса. Сколько тебе лет и где ты вырос?
- К чему все эти вопросы? - надувает он губы.
- Такие вещи нормальный бойфренд давно бы уже знал, - замечаю я.
Вздохнув, он закатывает глаза.
- В августе мне будет восемнадцать, и я родился и вырос в Нью-Брансуике.
- Какого августа?
- Двенадцатого.
- Где в Нью-Брансуике?
Он снова закатывает глаза.
- Ривервью.
- Окей, - говорю я.
- Окей, - повторяет он.
- Спасибо.
- Не за что.
- Я тебя люблю.
Он широко улыбается.
- Я тебя тоже.

* * *
[/b]
Кто-то осторожно стучит в дверь.
- Оукс? - Это Эшли. - Эм… мы можем войти?
- Ну, мы тут голые и вовсю трахаемся… - начинаю я и почти вижу, как Эшли краснеет. - Шучу! Входите уже!
Эшли с Блейком заходят с таким видом, словно это не наша гостиная, а место кровавой бойни и они сейчас поскользнутся на покрывающих весь пол кишках и внутренностях… или использованных презервативах.
- Эм… - Я встаю. - Аспен, познакомься с Блейком и Эшли, Эшли и Блейк – это Аспен.
Они пожимают друг другу руки, и все это было бы ужасно неловко, если бы Аспен не обладал поразительной способностью - с ним в любой ситуации чувствуешь себя совершенно естественно. К тому времени как я оделся и был готов к ужину, Аспен уже давал Блейку совет, как вести себя с его девушкой – он тоже считал, что она ему не подходит.

* * *
[/b]
Мой отец явно нервничает, стоя у общежития. Видя Аспена, он сразу расслабляется, и я понимаю, что за эти несколько месяцев Аспен провел с ним больше времени, чем я за все эти годы с семи лет. Это хрен знает что такое.
Отец улыбается нам.
- Готовы идти на ужин?
- Только если ты привез Аспену что-нибудь из одежды… - говорю я.
- Конечно, она в отеле.
- Вы вместе прилетели?
- Естественно, - отвечает отец, словно я все это время знал, что Аспен прячется в его доме. И, если подумать, то, наверное, он так и считает.
- Что ж, - мне больше нечего сказать, - тогда идем.

Глава 28
[/b]
Наедине. Наконец-то я снова остаюсь с ним наедине. Вчера мы ужинали с моим отцом, сегодня проводились финальный хоккейный матч и церемония вручения наград (которую им стоило бы совместить с церемонией вручения дипломов – было безумно скучно… но я на самом деле получил стипендию, а это здорово). Сейчас же… мне ни до чего нет дела. Отец улетел домой. И у нас с Аспеном есть номер в отеле, на всю ночь.
- Боже! - шепчет он, когда, не успев переступить порог номера, я толкаю его на постель. - Ты был сегодня просто охренителен.
- Говорит парень, который не умеет кататься на коньках, - поддразниваю его я, не испытывая ни малейшего желания говорить сейчас о хоккее. Хотя это действительно так и есть – ну, то, что я был охренителен. Я соблазнительно – как мне кажется – провожу губами по его подбородку, но он все равно не понимает намека.
- Ты знал, что он поставит тебя нападающим? - спрашивает Аспен.
Неопределенно хмыкнув, я целую его в губы. Он отвечает на поцелуй, но как только получает возможность вдохнуть, продолжает:
- Ты потрясающе играл. И этот гол, и вообще…
- Аспен. - Я снова целую его, в этот раз уже настойчивее. - Перестань. Болтать.
Аспен прикусывает губу. Он как-то странно себя ведет. Я еще с минуту пытаюсь настроить его на нужную волну, но понимаю, что безрезультатно.
- Что с тобой? - Я неохотно скатываюсь с него и опираюсь на руку.
- Ничего, - слишком поспешно отвечает он. Он много чего умеет… только не лгать. Это у него плохо выходит.
- Лжец.
Аспен вздыхает. И не смотрит мне в глаза. Я начинаю волноваться… может быть я больше не вызываю у него желания, или может быть он болен какой-нибудь неизлечимой болезнью, или…
- Я нервничаю, - вдруг говорит он.
- Ясно… - Осторожно уточняю: - Из-за чего?
- Из-за этого.
- Из-за нас?
Аспен улыбается и, повернувшись на бок лицом ко мне, накрывает пальцами мою ладонь.
- Нет, из-за секса.
Это меня озадачивает.
- Эм… знаешь, мы вообще-то уже занимались сексом. Пожалуйста, скажи мне, что при этом присутствовал не только я.
- Не только ты. Это точно. Просто… сейчас другое дело.
Врать не буду – я ничего не понимаю.
- Почему?
- Это первый раз, когда я буду заниматься сексом, не собираясь после этого сбежать.
Все равно не понимаю.
- И это плохо, потому что?..
- Потому что я ужасно боюсь обязательств? - предлагает он, но, вздохнув, качает головой, будто говоря – нет, дело не в этом. - Или… потому что я так сильно тебя люблю, что мне страшно. И потому что впервые в жизни хочу, чтобы мной владели. Хочу кому-то принадлежать. Не в том смысле, чтобы быть связанным по рукам и ногам или еще что в таком же духе… но… - он замолкает.
Я касаюсь его лица.
- Аспен. Не бойся. Это взаимно, понимаешь? Все это взаимно.
- Уху, симбиотические отношения, - расслабляется он.
Я ухмыляюсь. Он такой чертовски заумный.
- Симбиотические отношения. В точку.
Я медленно наклоняюсь к Аспену, давая ему время остановить меня, если он все еще не в том настроении, но он подается навстречу, встречая мои губы своими. Боже. Я так скучал по нему. Даже несмотря на то, что эти два дня мы были вместе, я все равно безумно соскучился. Он меня так целует, что… я уже не могу ни о чем думать. Подушечки его пальцев скользят по моему лбу у кромки волос, губы вжимаются в мои, и, погрузившись в поцелуй, я ощущаю себя так, словно превратился в какое-то своеобразное, покачивающееся на волнах, морское существо. Я робко ныряю языком в приоткрытые губы Аспена и провожу им по нёбу. Слегка вздрогнув, Аспен придвигается ближе. Его язык встречается с моим – нежно играет с ним, ласкает, кружит вокруг, и внезапно этого становится недостаточно. Крепко прижав его к себе на пару секунд, я отстраняюсь и сажусь. Аспен с удивлением смотрит на меня, и, обхватив его запястье пальцами, я усаживаю его рядом. Он поднимает руки, позволяя мне себя раздеть, потом молча снимает рубашку с меня. Мы все еще в джинсах, но это не мешает мне ощущать бедром его возбужденную плоть. Аспен обхватывает ладонями мои плечи, и мы на короткое мгновение замираем, зачарованно глядя друг на друга, почти соприкасаясь губами.
Когда ладони Аспена соскальзывают с моих рук, я целую его. Немного жестче, чем раньше, агрессивнее, будто пытаясь вытянуть из него его душу, чтобы он навсегда остался со мной. Наверное, я все еще не могу до конца поверить в то, что он теперь мой.
Оторвавшись от губ друг друга, мы учащенно и хрипло дышим, соприкасаясь лбами и носами. Я слегка отклоняюсь назад, чтобы видеть не только его глаза. Аспен протягивает ко мне руки, но я ловлю и опускаю их. Скольжу ладонями от его запястий к плечам. Хочу трогать его – всего. И, начиная с самого верха, пробегаюсь кончиками пальцев по его волосам, спереди назад. Наклоняюсь и нежно трусь о его щеку своей, ощущая на своей коже его дыхание. Я целую его подбородок, потом чуть ниже. Обняв ладонью его щеку, прокладываю дорожку из поцелуев по шее, по худому плечу. Аспен очень тихо, почти неслышно стонет, и я посасываю его кожу, сознательно ставя маленький засос.
Опустив руки, скольжу ими по его гладкому животу, груди, спине. Аспен придвигается, вжимаясь своим налитым членом в меня, почти умоляя. Я пробегаюсь пальцами по его ребрам и поднимаю ладони к его подмышкам так, что большие пальцы ложатся на соски. Подождав несколько секунд, слегка бью по напряженным горошинкам подушечками пальцев. Аспен судорожно вздыхает. Спустившись губами по его груди, я ласкаю языком левый сосок, и у Аспена вырывается тихий всхлип. Поласкав языком правую горошинку, я снова целую Аспена, нажимая большими пальцами на соски и одновременно вторгаясь языком в его рот. Он шепчет мое имя, и я знаю, что ему этого мало. Обхватив ладонями его ягодицы, я резко прижимаю его к себе. Мы оба ощущаем, как пульсируют наши обтянутые тканью члены. Аспен пару раз толкается в меня, и я просовываю между нашими телами руку, чтобы сжать его через джинсы. Бедра Аспена извиваются, и мы целуемся – глубоко, страстно, отчаянно. И да… больше сдерживаться я не могу. Я мягко толкаю его, и мы падаем на кровать, грудью к груди. Я покрываю его поцелуями – от впадинки на шее до пупка, затем еще ниже. Он снова стонет, зажмурившись, вцепившись в простыни. Расстегнув его ремень, я стягиваю джинсы с его бедер и замираю, чтобы насладиться видом обнажившейся кожи. Аспен приподнимает бедра, и я понимаю, что он не в силах больше ждать. Я снимаю с него джинсы и бросаю их на пол. И вспоминаю его слова в автобусе: мне нравится представлять тебя рядом с собой, обнаженным, прерывисто дышащим… Конечно, он говорил обо мне, но теперь я понимаю, почему ему этого хотелось. Он сейчас такой красивый – его член возбужден и налит, кожа порозовела, губы приоткрыты. Я ложусь рядом с ним и медленно ласкаю его, чтобы он не кончил сразу. Я провожу большим пальцем по головке, и по телу Аспена проходит дрожь, а бедра дергаются вверх. Я почти касаюсь его уха губами.
- Да? - спрашиваю я.
Его веки распахиваются, голос охрип:
- Да.
Я спускаюсь вниз и раздвигаю его колени. Проведя языком по его члену, обвожу им головку и, вобрав ее в рот, ощущаю вкус выступившей смазки – странноватый, но не неприятный. Сжав ладонью основание его члена, начинаю скользить по нему губами. Аспен уже в голос стонет, и я наслаждаюсь тем, что он не сдерживает себя, как раньше. Его голова запрокинута, мышцы живота слегка подрагивают.
Не выпуская его члена, я засовываю в рот палец. Покружив подушечкой по нежной коже, вынимаю его и дразняще провожу им по колечку мышц между ягодицами. Аспен что-то ободряюще мычит, когда я медленно ввожу в него палец. Боже. Я так сильно хочу его трахнуть. Нельзя так думать, и я даже чувствую себя виноватым – настолько это пошло и дико звучит… но это правда. Я хочу его. Мой палец скользит в нем чуть медленней, чем его член в моем рту.
И я вдруг ощущаю, что Аспен кончает – его член напрягается и пульсирует, и я еще не готов к этому, но все равно глотаю сперму.
Черт. Не знаю, как он это делает. Сперма горячая, склизкая и какая-то бесконечная. Мне еле удается протолкнуть ее в горло. Но я настроен решительно. Мне уже не хватает воздуха, и я даже успеваю испугаться, что задохнусь, когда он наконец перестает изливаться и обмякает у меня во рту. Я еще несколько раз обвожу его член языком и отстраняюсь.

Аспен расслабленно лежит на постели.
У меня же стоит как кол.
Я забираюсь на него, проходясь все еще спрятанным за джинсой членом по его ноге и бедру, надеясь, что он поймет намек. Я все еще ощущаю во рту его вкус.
- Аспен, - шепчу я… Знаю, я зануда и голос у меня сейчас как у ребенка, которому нужно в туалет. Он вытягивает губы, и я целую его с мыслью, не будет ли ему неприятен оставшийся у меня во рту вкус. Видимо, нет, потому что он отвечает на поцелуй, неспешно и увлеченно лаская меня языком.
- Ммм… - мурчит он мне в рот. - Достанешь смазку?
Меня не нужно просить дважды. Покопавшись в его сумке, я нахожу смазку, стягиваю с себя джинсы и напрыгиваю на него – точно хищник на жертву.
- Как ты хочешь сделать это? - выдыхаю я ему в ухо.
Потеревшись лицом о мой подбородок, он переворачивается на бок спиной ко мне.
- Вот так.
- Э?... - не понимаю я.
- Как обычно, Оукс.
Точно.
Я целую его ухо, провожу языком по ушной раковине. Обвиваю Аспена рукой. Но, черт возьми, достаточно прелюдии. Я смазываю пальцы. Как бы сильно мне не хотелось сразу же вбиться в него, я этого не делаю – он выглядит таким хрупким, таким незащищенным и доверившимся мне, что как бы сильно я его не желал, я не хочу причинить ему боль. Поэтому… сначала палец. Он легко входит в него, и Аспен одобрительно мурчит.
- Ты там не заснешь? - шепчу я. Аспен неловко поворачивает голову и целует меня.
- Ни за что.
- Хорошо.
Я добавляю еще один палец, и, блин, мой член сейчас отвалиться нафик. Но я все равно осторожен, нетороплив, аккуратен. И использую много смазки.
- Оу!
Я правда не знаю, что это значит.
- Больно? - спрашиваю я.
- Нет. Еще раз. Так же.
О. Окей. Это можно. Я посасываю кожу на его шее, и он стонет, когда я прохожусь пальцами по его простате.
- О боже, - вырывается у него. Отлично.
Я добавляю третий палец, и, кажется, он этого даже не замечает. Он толкается бедрами назад, и я понимаю, что он готов. Я поливаю свой член смазкой.
- Тебе хорошо?
- О да. Очень хорошо. Очень, очень, очень хорошо, - он не говорит, он почти выдыхает каждое слово.
Боже мой, наконец-то моя уже сочащаяся смазкой головка у его входа. И тут. Блять. Ну почему мне пришла в голову эта мысль? Но теперь, когда она пришла, я буду чувствовать себя виноватым, если не спрошу…
- Мне надеть презерватив? - бормочу я с неохотой. С большой, большой неохотой.
- Тебя что, покусала больная спидом мартышка, пока меня не было рядом?
- Да вроде нет.
- Тогда «нет». Пожалуйста. Оукс. Детка. Ты меня убиваешь. ТРАХНИ МЕНЯ.
Я вхожу в него и… клянусь, это самое потрясающее ощущение в мире. И мне нравится это именно так – когда он прижимается спиной к моей груди. Я не вижу его лица, но слышу тихие, благодарные стоны, и чувствую, как приподнимается при вдохах его грудь. Я даю ему привыкнуть к себе, оглаживая ладонью его бедро, лаская языком шею.
- Ммм.
Я так понимаю, это означает: «начинай», и позволяю себе медленно скользить в нем, и, боже, как же мне это нравится. Я впиваюсь губами в его шею, потому что знаю, что иначе буду рычать от удовольствия, и это будет не очень эротично. Он узкий, тугой вокру

ЖИЗНЬ ХОРОША И ЖИТЬ ХОРОШО.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Жменька
  • Жменька аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
  • Лягушка путешественница
Больше
27 Мар 2016 14:08 #9 от Жменька
Жменька ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Глава 25
[/b]
День вручения дипломов. Все вокруг такие: «О боже! Не могу поверить, что мы до этого дожили! Чертова вечность прошла!» Но не я. Не знаю, если не считать поездки на автобусе, время имеет для меня значение. Несколько недель никогда не покажутся мне вечностью. Это всего лишь обычные будни, которые сменяются выходными, которые снова сменяются буднями, и так все время до самой твоей смерти. Так что тут все логично – я учился в одиннадцатом классе, потом перешел в двенадцатый, затем в тринадцатый, и теперь я выпускник. Вот и все. Я не очень-то жду церемонию вручения дипломов (скучно), но будет здорово снова встретиться с отцом. Хотя, по правде говоря, я не уверен, что хочу уехать отсюда. Здесь близкие и знакомые мне люди. Может быть, мне немного страшно и волнительно, что я не выживу без своих друзей.
Но кого я обманываю, а? Я практически точно знаю, что случится этим летом – Блейк наконец-то наберется духу и бросит свою глупую девчонку, Эш выберет, куда поступить, и если Блейка не возьмут в профессиональную команду, то мы с ним в конце концов окажемся у двери Эшли с мыслями, что будет классно остановиться у него на несколько дней, которые потом обернутся несколькими годами, и мы проведем наши непутевые юношеские годы вместе, пока не остепенимся и не женимся.
Интересно, захочется ли мне жениться на ком-то? Дать обещание всю жизнь провести с одним парнем. Усыновить детей.
Нет, насчет прожить всю жизнь с одним парнем я не сомневаюсь. Но дети? Ей-богу, не сейчас.
Вот Эшли стопроцентно подходит для брака. Он, наверное, закончит какой-нибудь университет, женится и станет преданным мужем и работником.
Он выходит из ванной, полуодетый. Наверное, я никогда еще не ценил так сильно того, что живу с потрясающими ребятами, как в этот момент. Я знаю, что мы еще пару недель проведем вместе, пока школа не останется для нас в прошлом, но меня вдруг охватывает жуткая тоска. Мне безумно повезло, что меня не поселили с какими-нибудь двумя придурками гомофобами, потому что тут их на самом деле немало. Блейк с Эшли не воспринимают меня как друга-гея, для них я просто друг. Они не задумываясь ходят при мне в одних штанах. Это… здорово.
Я прикусываю губу, чтобы сдержать улыбку.
- Что? - спрашивает Эшли, надевая рубашку.
- Ничего.
- Окей.
Он никогда не вытягивает из меня ответа. В отличие от Аспена. Хотя я не знаю, потому ли это, что Эшли не любит лезть в чужие дела, или потому, что просто искренно верит мне.
В дверях появляется Блейк. Он утром ушел подстричься. У него очень богатая семья. Конечно, у нас у всех не бедные родители, ну, частная школа и все такое, но у Блейка они исключительно богаты. Он видит их дважды в год: одну неделю в начале лета и на Рождество. Блейк не стрижет волосы, пока не приходит время встречи с родителями. Они понятия не имеют, что большую часть года из его хоккейного шлема торчат каштановые длинные пряди. В этот раз он чуть не забыл подстричься. Я спросил его вчера об этом, и сегодня он вскочил в семь утра, умчавшись куда-то, где смог записаться на стрижку. Так что теперь у него короткие волосы.
- Отлично выглядишь, - говорю я.
- Нифига подобного, - ворчит Блейк, закатывая глаза.
Я кидаю ему костюм.
- Одевайся. У нас час остался.
- Готов к завтрашней игре? - ни с того ни с сего спрашивает он.
- Знаешь, я как-то сейчас больше думаю о вручении диплома, - отвечаю я.
- Угу, но ты только подумай. Это показательная игра. Рутмен, может, вытащит тебя из ворот, поставит нападающим…
- И я стану звездой, обо мне будут болтать во всех спортивных новостях, и Дисней снимет обо мне фильм! - саркастично говорю я. - Блейк, ну ты даешь. Я вратарь. Обычный вратарь.
- Ты обалденный вратарь. Я просто это к тому, что ты охрененно играешь нападающим, и если ты ему нужен…
Я взглядом даю ему понять, что он идиот. Конечно, за последние пару месяцев Рутмен время от времени ставил меня нападающим, но это ничего не значит. Он просто помогает мне развить другие навыки. Может быть, мне удастся попасть в университетскую команду или туда, где я смогу получить стипендию, и это будет классно. Но Блейк слишком увлечен нелепыми мечтами об НХЛ. Если у него и есть шанс попасть туда, то это не значит, что этот же шанс есть у других. А он этого реально не понимает.
- Я знаю, но я просто говорю…
- Этот галстук тебе не подходит, - прерываю я его. - Твоя мама тебя убьет.
- Мне надеть зеленый?
- Ага. В точку.
- Хм. Ладно.
По крайней мере его легко отвлечь.

* * *
[/b]
Я был прав. Это скучно. На сцене слишком яркое освещение, стулья стоят слишком близко друг к другу. Мне жарко, а кондиционер не может охладить все помещение, и до меня его прохлада не доходит. Мы должны сидеть по алфавиту, поэтому рядом нет никого, кого бы я хорошо знал и с кем бы мог подурачиться. У сидящего со мной парня есть игровая консоль, но он держит ее под таким углом, что я даже не могу видеть, что происходит на экране.
Я нахожу среди присутствующих в зале своего отца, неловко улыбаюсь ему раз, наверное, шестой. Вот серьезно, все частенько кричат что-то тем, кто находится на сцене, а мой отец, можно подумать, лучше будет смотреть на кого-то другого, чем на меня.
Вздохнув, я еще раз обвожу взглядом зал. Для того, чтобы провести слайдовую презентацию, приглушают свет. Надеюсь, в ней не будет Блейка с длинными волосами. Мне кажется неправильным то, что зрители увидят наши фотографии на большом экране, расположенном как раз перед нами чуть в стороне, так что мы-то как раз его и не видим. Я это к тому, что все-таки это наши воспоминания, а не воспоминания наших родителей. Пофиг, у меня просто дурацкое настроение. Наверное, я не люблю перемены.
Я пробегаюсь глазами по темной толпе. Внезапно в конце зала появляется проблеск света. Взгляд автоматически притягивается к нему. Открывается дверь запасного выхода. Никто больше этого не замечает. Щелка света увеличивается достаточно для того, чтобы кто-то смог войти внутрь, затем она исчезает.
Когда зажигается свет, я вижу его.
Его. Аспена. Или как там, блять, его зовут. Сердце сначала замирает, а потом бросается вскачь, когда я вижу, что он ищет глазами меня.
И находит. И наши взгляды встречаются.
Я не знаю, что он делает здесь. Он коротко острижен, что-то блестит на его губе, пирсинг или еще какая хрень. Ему это совсем не идет.
Он обхватывает губу вместе с этой металлической штукой зубами, начиная ее жевать, глядя на меня. Мне до смерти хочется выкинуть что-то драматичное – соскочить со сцены, подбежать к нему и поцеловать прямо на виду у всех. Хотя я не должен его целовать. Я должен заехать ему по лицу и сказать, чтобы он проваливал. Что он разрушил мою жизнь. Что я никогда еще не ощущал себя таким потерянным, как в эти последние месяцы. Что я всей душой его ненавижу.
Но изнутри что-то поднимается, и я знаю, что на самом деле не ненавижу его. Что, как и обычно, хочу его. Только в этот раз я не дам ему сбежать.
Называют наши имена, и выпускники один за другим пересекают сцену, чтобы получить свои дипломы, и я вдруг с ужасом понимаю – когда они назовут мое имя, и я пройду через всю сцену, и они перекинут кисточку на моей дурацкой шляпе на другую сторону, он снова сбежит. Он оставит меня в ту же секунду, как только я отведу от него глаза.
Нет. Я пытаюсь убедить себя, что ошибаюсь. Что он здесь. Наконец-то здесь. Навсегда. И он больше не оставит меня.
Они называют мое имя. Я иду. Перевожу взгляд с Аспена на директора школы. Пожимаю его руку. Пожимаю ладонь Рутмена. Возвращаюсь на свой стул.
И вижу, как дверь запасного выхода закрывается.
Только не это.
Глава 26
Да похрен, будет это выглядеть драматично или нет. Я мчусь через всю сцену и спрыгиваю с ее края. Никто и оглянуться не успевает, как я уже добегаю до середины прохода между рядами. Тут все начинают кричать, вскакивать с мест, протискиваться к выходу, что-то говорить, озадаченные и удивленные, но мне плевать. Я уже за дверью, несусь по дороге, потеряв свою шляпу, и вижу его. Он стоит прислонившись к зданию исследовательского центра, закрыв глаза, подставив лицо со светлой, в веснушках, кожей под лучи солнца. При звуке моих шагов его ресницы распахиваются.
Он не сможет сбежать от меня. Мне девятнадцать, я в расцвете своих физических сил – да я, блять, хожу в хоккейную школу! Аспен застывает на несколько секунд, за которые я успеваю подойти вплотную к нему. И мои пальцы уже в его волосах, губы на его губах, и я целую его – жестко, болезненно, страстно. Кольцо в его губе холодит мою кожу. Я замираю на полсекунды, чтобы понять, отвечает ли он на поцелуй, и чуть не улыбаюсь от облегчения, чувствуя, как он ласкает своим языком мой.
Разорвав поцелуй, я продолжаю чмокать Аспена, снова и снова, словно мои губы не могут выдержать разлуки с его губами. Мы оба учащенно дышим, прижавшись лбами друг к другу, тихонько потираясь носами. Приподнявшись на носках Аспен опять целует меня, и еще раз, и еще.
- Что, мать твою, ты здесь делаешь? - спрашиваю я.
Вместо ответа он снова целует меня, затем утыкается в меня носом и кивком головы показывает, чтобы я оглянулся.
Обернувшись, я вижу весь свой выпускной класс – всех родителей и учителей, и тренеров, неловко стоящих в стороне, глядящих на нас. Кто-то разворачивается, чтобы вернуться в здание, но большинство ошеломленно застыли на месте. Они явно ожидали чего-то более драматичного и захватывающего – попытки самоубийства или какого-нибудь взрыва. Я бы должен был ощущать себя растерянным и смущенным, но ничего подобного. Я чувствую лишь пальцы Аспена, переплетенные с моими, и его все еще неровное дыхание на своем затылке.
Поймав взгляд Эшли, я пожимаю плечами, говоря этим, что объясню все позже. Крепко сжав ладонь Аспена, я увожу его за собой.

* * *
[/b]
Сейчас июнь – жара и смог. Я веду Аспена через улицу на территорию школы, относящуюся к начальным классам. Там, стянув с себя мантию, забрасываю ее на конструкцию для лазания, все это время не отрывая от него взгляда больше чем на секунду. Он молча стоит, тоже не отводя от меня глаз. Я ослабляю галстук, расстегиваю верхнюю пуговицу на рубашке и закатываю рукава. Мне все еще ужасно жарко.
- Иди ко мне, - тихо говорю я.
Он подходит, и я снова целую его, убеждая себя в его существовании. Мне нужно знать, что он не испарится и не исчезнет. Аспен льнет ко мне, и, обняв его руками, я прижимаюсь к детскому рукоходу и не хочу ни говорить, ни двигаться, ничего не хочу, но понимаю, что слишком многое должно быть сказано.
- Ты не похож на себя, - наконец начинаю я.
- Мне не хотелось, чтобы ты меня узнал, - отвечает он.
Наверное, это меня удивляет.
- Ты не настолько изменился.
- Это потому что подсознательно я все равно хотел, чтобы ты меня узнал.
Мы опять замолкаем, и я еще крепче прижимаю его к себе. Он обнимает меня за талию, уткнувшись щекой в мое плечо.
- Почему ты ушел? - спрашиваю я.
Вздохнув, Аспен отстраняется и опускается рядом со мной на нижнюю перекладину рукохода.
- У меня… есть несколько правил.
- Правил?
- Я их установил для себя… не так давно.
- Когда?
- Помнишь, я сказал, что когда был помладше, все вдруг зашло слишком далеко?
- Помню.
- Вот после этого я и установил для себя правила. После того, как все зашло слишком далеко.
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.
- Нет уж, Аспен, так не пойдет. Ты не можешь оставить меня, а потом явиться несколько месяцев спустя и все еще продолжать напускать тумана. Я хочу… тебя. Истории из твоей жизни. Подробности. Все.
Он смотрит вниз, на свои кроссовки темно-синего цвета.
- Я знаю, - говорит он. - Это нелегко.
Я подцепляю пальцем дырки на его джинсах.
- Знаю. Просто… попробуй.
- Ладно. Нас было шестеро… хотя это, в общем-то, не важно. И, не знаю… мы все были из неблагополучных семей, и даже этим гордились. Поэтому и делали то, что, по нашему мнению, должны делать такие, как мы. Ну, ты понимаешь – магазинные кражи, пререкания с учителями. То, что можно от нас ожидать. А потом… черт, я не помню его имени. Он был нашим заводилой, ввязывал нас во всякое дерьмо. Он начал работать на своего брата. Не знаю, чем тот занимался, и, наверное, не хочу знать. Проституцией или наркотой. В общем, он стал давать нам кое-что, чтобы мы не скучали. Травку. Кокс. Экстази. Опиум… Это было всего лишь несколько лет назад, а кажется прошла вечность… Потом он начал подсаживать нас на самодельный наркотик. Я говорил тебе, что не был дураком?
Я киваю.
- Угу. Так вот… я почти ничего этого не пробовал. Я притворялся. Парни ловили кайф, а я лишь притворялся, что мне так же хорошо, как и им. Глядя на них, мне тоже часто хотелось уйти от реальности, забыть обо всем. Ты видел ребят, подсевших на самодельную наркоту?
В моей школе были жесткие правила в отношении наркотиков. Что-то посильнее травки, и ты прощаешься со школой навсегда. И не имеет значения, сколько бабок у твоих родителей. Я отрицательно качаю головой.
- Это ужасно. Мне трудно это объяснить. Они стали все дерганные, не в себе. Тогда об этом еще мало знали. Никто не мог определить, что с ними происходит что-то неладное. Учителя, например, не обращали внимания на их попытки сцарапать с рук какую-то хрень, или на их быструю потерю веса. И они покрывались нарывами и язвами… У них выпадали зубы, Оукс. Ты знал о таком?
- Нет, - отвечаю я тихо, еле сдерживая дрожь.
- И… через какое-то время они уже не были теми парнями, которых я знал. У меня никого кроме них не было, а я их больше не узнавал. Эта дрянь пожирает мозг. Буквально. Она каждый день пожирает мозговую ткань. И однажды вечером, когда они дали мне мою долю, я принял ее. Не развел и не вколол, как обычно это делают. Просто вдохнул.
Аспен не смотрит на меня.
- Всего один раз и ты подсел – с героином так почти всегда, - продолжает он. - Я знал это. Прочитал все, что только можно. Но… мне было хорошо, обалдеть как хорошо. И я захотел большего, захотел просто уйти в себя и умереть со своими друзьями. Но… эм… Забавность такая. Хотя нет, скорее ирония. Тем вечером, как раз когда я все уже решил, один из ребят – Ники, щупленький маленький паренек, хрупкий до невозможности – передознулся прямо перед нами. Я не вызвал полицию. Я увидел его, неподвижно лежащего на отвратительном ковре, и сразу дал деру. Сбежал.
Я ничего не говорю. Аспен сидит, зажав ладони между коленей, и я беру их в свои руки и целую. Я не знаю, что еще мне сделать. Подняв на него глаза, я вижу, что он молча плачет. Наверное, он и сам этого не замечает.
- Я все еще не знаю, выжил он или умер в ту ночь, - шепчет он.
Я провожу большими пальцами по его лицу, стирая подушечками слезы, целую его в щеку.
- Значит… ты сбежал, - повторяю я, пытаясь осознать все сказанное им.
- Сбежал, - по его голосу чувствуется, что он немного успокоился.
- И… никто тебя не искал?
- Искали… какое-то время. Моя четвертая…
- Мама?
- Да. Искала, пока не умерла. Но подростков-приемышей ищут без особого усердия. И с ее смертью… поиски прекратили. Она была пожилой. Умерла от старости. Я видел в газете некролог, но на похороны не пошел. Она хотела меня усыновить, а я сбежал.
И будет жалеть об этом до конца жизни. Ему и не нужно мне об этом говорить. Я и так это знаю.
- Так… что ты делал с тех пор?
- Слонялся туда-сюда. Иногда ночевал на улице, но люди дружелюбнее, чем мы о них думаем. Если ты держишь себя в чистоте и не сидишь на наркотиках, то они при возможности помогают.
- И ты… влюблялся в них.
- В некоторых. Я так думал.
Я смотрю ему прямо в глаза. И все еще не могу определить, какого же они цвета.
- Теперь знаю точно. - Он произносит это совершенно уверенным тоном.
Я знаю, что он говорит обо мне. О том, что любит меня. И я весь внутри расцветаю, но ничего на это не отвечаю.
- Но ты установил правила, - напоминаю я.
- Да, - подтверждает он. - Не говорить о себе. Не заниматься сексом без презервативов. Не оглядываться назад.
- Но…
- С тобой… я их нарушил.
Я киваю.
- Так?... - Я все еще не знаю, почему он оставил меня. Или почему вернулся.
- Я ушел… потому что запаниковал. Я делал все не так, нарушил все правила. Рассказал тебе о том, о чем не собирался рассказывать. Позволил себе сблизиться с тобой так, как никогда еще ни с кем не был близок. Физически и эмоционально. И что хуже всего – я окончательно и безоговорочно влюбился в тебя.
- И ты здесь?..
- Потому что не мог не оглядываться назад.
- Почему… я? - Не знаю, как еще об этом спросить.
Он ловит мои пряди и скользит пальцами по волосам.
- Люди… люди любят говорить о себе. Если дать им такую возможность, они выложат тебе все, даже то, что поклялись никогда и никому не говорить. От этого им становится легче. Я знаю, что помогаю людям и это… приятно. На душе хорошо. Но ты… - он быстро касается меня губами, - ты единственный, кто в ответ захотел узнать меня.
И он сейчас со мной, целует меня, и я знаю, что я хочу только его одного, что я всегда хотел только его.
Мы вместе возвращаемся к зданию моей школы. На улице жарко, но я не готов пока отпустить Аспена от себя, да и никогда не буду готов.

Глава 27
[/b]
Когда мы заходим в охлажденный кондиционером холл общежития, я чувствую себя так, словно снова могу дышать. Я веду Аспена в наш с Эшли и Блейком блок, с облегчением осознавая, что еще никто не вернулся с церемонии вручения дипломов. Сбросив рубашку, вынимаю из мини-холодильника две бутылки воды и одну кидаю Аспену.
Мы оба падаем на футон, и мне становится все равно, сгорю ли я в этой жаре - я хочу прижаться к нему. Я тяну за край его рубашки, и, поняв меня, Аспен стягивает ее через голову. Мы не отрываем друг от друга глаз.
Я пристально изучаю его лицо.
- Что это за кольцо? - спрашиваю я, наконец. Подняв руку и обняв ладонью его щеку, я провожу большим пальцем по металлу на его губе.
- Моя жалкая, банальная и, кстати, тщетная попытка забыть о тебе.
- То же самое с волосами?
- Уху.
Я тянусь к нему, зная, что ничто не помешает мне его поцеловать. Наши губы соединяются, и мы робко целуемся, будто заново изучая друг друга, робко касаясь ладонями тел. Сквозь пелену возбуждения, я вдруг осознаю, что делю эту комнату с Блейком и Эшли и что они могут войти в любую секунду. Я со вздохом останавливаю Аспена, расстегивающего пряжку на моем ремне.
- Ребята, - объясняю я, отстраняясь.
- Я никого здесь не вижу, - шепчет он, снова овладевая моим ртом, и уже решительно скользя ладонями по моим бедрам.
Минуты две я отдаюсь его ласке, а потом неохотно разрываю поцелуй. Аспен стонет и впивается губами в мою шею, я легонько отталкиваю его от себя.
- У меня из-за тебя на выпускном фото будет засос.
- Тогда позволь мне себя целовать… - стонет он.
Я непреклонно качаю головой. Аспен вздыхает, но оставляет свои оральные атаки.
- Так что же тебя так задержало? - спрашиваю я.
- Ты о чем?
- Что так долго держало твою задницу вдали от меня?
- Между прочим, нужно время на то, чтобы заработать деньги на дорогу, - отвечает он. - Если только я не оплачиваю ее другим способом… чего я обычно избегаю.
- А раньше приходилось? - серьезно спрашиваю я, нахмуриваясь. Эта мысль неприятна. Очень неприятна.
- Пару раз, - пожимает плечами Аспен.
Я не знаю, что на это ответить, и, думаю, он это понимает.
- Не волнуйся, - продолжает он, - я всегда предохранялся… поэтому-то и делал это всего пару раз – большинство парней не любят презервативы… ну и к тому же после этого я ощущаю себя грязным и использованным. - Он говорит все это с такой легкостью, словно просто делится какой-то забавной историей. Я не знаю, как сказать ему, что меня это до смерти пугает, не упоминая при этом, что в действительности я его ни хрена не знаю.
- Чем ты занимался последние месяцы? - небрежно спрашиваю я.
Он начинает говорить, но замолкает, не решаясь продолжать, берет мою ладонь и начинает ласкать мои пальцы.
- Ты помнишь, что я хочу знать о тебе абсолютно все?.. - напоминаю я.
- Да, помню. Но сначала ты.
Я вздыхаю. Не хочу, но справляюсь с собой и рассказываю ему о том, что мне было так одиноко, что хотелось быть заживо погребенным, и о том, что я играл нападающим, и о том, какие глупости совершали мои соседи по комнате, и наконец… о Турине.
Он долго молчит.
- Сейчас все хорошо? - спрашивает он, наконец.
- Сейчас, да, - киваю я.
Он прикусывает губу и несильно сжимает мою ладонь. Тут нечего больше сказать.
- Твоя очередь, - напоминаю я. Наверное, я ожидаю услышать какую-нибудь дикую историю про безумное приключение, которое мне даже трудно представить.
- Уху. Да. Эм… Я жил у твоего отца.
Э… Что?
- Э… Что? - озвучиваю я свои мысли. Что ж, по крайней мере, я этого действительно не мог себе представить.
- Ну… ему нужен был кто-то, кто бы приглядел за ним. Поэтому я… и остался.
- Ты, блять, шутишь?
- Нет.
- Но ты же… ушел. - Ничего не понимаю.
- Знаю. Но я вернулся в тот же день, как ты уехал. Не для того, чтобы увидеть тебя, а… я не знаю. Я не мог не оглядываться назад. Я знал, что ты уехал, но хотел… спать в твоей постели.
- Ты меня пугаешь.
- Понимаю. В общем… я постучал в дверь… собирался сказать, что кое-что забыл, а потом открыть окно в твоей комнате, чтобы ночью залезть.
- Правда?! Ты меня… реально пугаешь!
Ухмыльнувшись, он игнорирует мой комментарий.
- Но потом твой отец предложил мне остаться на ужин. А после него я заснул на диване. А затем я сделал завтрак и… так мы и зажили вместе.
- И как я за столько времени не узнал об этом?
- Я как-то сразу понял, что вы, парни, не очень… общаетесь друг с другом.
Я качаю головой. Он прав, но все же…
- Ты. И отец. - Мне все еще не верится в это.
- Я устроился на работу в «Rogers Video», мог там бесплатно фильмы смотреть и иногда приносил их домой…
- Потому что для тебя совершенно естественно называть мой дом своим домом, когда даже я его так не называю…
Он лишь пожимает плечами, будто говоря «ну да», и продолжает:
- Я думал, твой отец тихоня, но, блин… если его разговорить…
Я чуть дар речи не теряю. Аспен разговорил его? Его никто не мог разговорить, кроме… да. И я вдруг так благодарен Аспену за то, что все это время он был рядом с моим отцом, что целую его – страстно и глубоко. Мне плевать, если даже сейчас распахнется дверь и войдет Блейк.
Дверь не распахивается. Во всяком случае еще несколько минут. К этому моменту Аспен уже сидит на мне верхом, погрузившись языком в мой рот.
- БОГ ТЫ МОЙ! - весело орет Блейк, и я так пугаюсь, что чуть не скидываю Аспена с себя, но не успеваю этого сделать, потому что Блейк тут же исчезает за дверью, крича мне оттуда, что у меня есть всего лишь пять минут… и что он знает, что этого будет достаточно, потому что я быстро кончаю.
Спасибо, Блейк.
Конечно же, сидящий на моих коленях Аспен теперь умирает со смеху, а мой возбужденный член опадает. Я слышу, как Блейк объясняет Эшли, что у меня «там тот парень» и что лучше бы ему не входить.
- Кто это? - спрашивает Аспен.
- Блейк, - раздраженно отвечаю я.
Поцеловав меня еще раз, Аспен падает с моих коленей на матрас.
- Так, значит… у нас есть пять минут?
- Ммм.
- Есть что-то, о чем ты…
Мне вдруг приходит мысль, и я перебиваю его:
- Как тебя на самом деле зовут?
- А?
Я вижу, что такого вопроса он не ожидал.
- Твое настоящее имя. Ты мне так его и не сказал.
- … А надо?
- Да.
- Даже если оно совсем ничего не значит?
- Я просто хочу знать.
- А ты будешь звать меня Аспеном, зная его?
- Если ты этого хочешь.
- Хочу. - Он на секунду прикусывает губу. - Кай. Кай Баррет Ривз.
- Кай, - повторяю я. - Красивое имя.
- Угу. Но, знаешь, отец, который дал мне его, бросил меня, так что я лучше оставлю себе то, которое дал мне ты.
В голосе Аспена слышна горечь, и я наклоняюсь, чтобы его поцеловать. На его губах появляется полуусмешка.
- А ты думал, что это ты боишься быть брошенным, - шепчет он.
- Я сказал, что не боюсь этого! - возражаю я.
- О, и я тебе поверил, - саркастично фыркает он.
Я снова целую его, и он целует меня в ответ.
- Подожди, - говорю я. - Еще два вопроса. Сколько тебе лет и где ты вырос?
- К чему все эти вопросы? - надувает он губы.
- Такие вещи нормальный бойфренд давно бы уже знал, - замечаю я.
Вздохнув, он закатывает глаза.
- В августе мне будет восемнадцать, и я родился и вырос в Нью-Брансуике.
- Какого августа?
- Двенадцатого.
- Где в Нью-Брансуике?
Он снова закатывает глаза.
- Ривервью.
- Окей, - говорю я.
- Окей, - повторяет он.
- Спасибо.
- Не за что.
- Я тебя люблю.
Он широко улыбается.
- Я тебя тоже.

* * *
[/b]
Кто-то осторожно стучит в дверь.
- Оукс? - Это Эшли. - Эм… мы можем войти?
- Ну, мы тут голые и вовсю трахаемся… - начинаю я и почти вижу, как Эшли краснеет. - Шучу! Входите уже!
Эшли с Блейком заходят с таким видом, словно это не наша гостиная, а место кровавой бойни и они сейчас поскользнутся на покрывающих весь пол кишках и внутренностях… или использованных презервативах.
- Эм… - Я встаю. - Аспен, познакомься с Блейком и Эшли, Эшли и Блейк – это Аспен.
Они пожимают друг другу руки, и все это было бы ужасно неловко, если бы Аспен не обладал поразительной способностью - с ним в любой ситуации чувствуешь себя совершенно естественно. К тому времени как я оделся и был готов к ужину, Аспен уже давал Блейку совет, как вести себя с его девушкой – он тоже считал, что она ему не подходит.

* * *
[/b]
Мой отец явно нервничает, стоя у общежития. Видя Аспена, он сразу расслабляется, и я понимаю, что за эти несколько месяцев Аспен провел с ним больше времени, чем я за все эти годы с семи лет. Это хрен знает что такое.
Отец улыбается нам.
- Готовы идти на ужин?
- Только если ты привез Аспену что-нибудь из одежды… - говорю я.
- Конечно, она в отеле.
- Вы вместе прилетели?
- Естественно, - отвечает отец, словно я все это время знал, что Аспен прячется в его доме. И, если подумать, то, наверное, он так и считает.
- Что ж, - мне больше нечего сказать, - тогда идем.

ЖИЗНЬ ХОРОША И ЖИТЬ ХОРОШО.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Жменька
  • Жменька аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
  • Лягушка путешественница
Больше
27 Мар 2016 14:08 - 27 Мар 2016 14:09 #10 от Жменька
Жменька ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Глава 28
[/b]
Наедине. Наконец-то я снова остаюсь с ним наедине. Вчера мы ужинали с моим отцом, сегодня проводились финальный хоккейный матч и церемония вручения наград (которую им стоило бы совместить с церемонией вручения дипломов – было безумно скучно… но я на самом деле получил стипендию, а это здорово). Сейчас же… мне ни до чего нет дела. Отец улетел домой. И у нас с Аспеном есть номер в отеле, на всю ночь.
- Боже! - шепчет он, когда, не успев переступить порог номера, я толкаю его на постель. - Ты был сегодня просто охренителен.
- Говорит парень, который не умеет кататься на коньках, - поддразниваю его я, не испытывая ни малейшего желания говорить сейчас о хоккее. Хотя это действительно так и есть – ну, то, что я был охренителен. Я соблазнительно – как мне кажется – провожу губами по его подбородку, но он все равно не понимает намека.
- Ты знал, что он поставит тебя нападающим? - спрашивает Аспен.
Неопределенно хмыкнув, я целую его в губы. Он отвечает на поцелуй, но как только получает возможность вдохнуть, продолжает:
- Ты потрясающе играл. И этот гол, и вообще…
- Аспен. - Я снова целую его, в этот раз уже настойчивее. - Перестань. Болтать.
Аспен прикусывает губу. Он как-то странно себя ведет. Я еще с минуту пытаюсь настроить его на нужную волну, но понимаю, что безрезультатно.
- Что с тобой? - Я неохотно скатываюсь с него и опираюсь на руку.
- Ничего, - слишком поспешно отвечает он. Он много чего умеет… только не лгать. Это у него плохо выходит.
- Лжец.
Аспен вздыхает. И не смотрит мне в глаза. Я начинаю волноваться… может быть я больше не вызываю у него желания, или может быть он болен какой-нибудь неизлечимой болезнью, или…
- Я нервничаю, - вдруг говорит он.
- Ясно… - Осторожно уточняю: - Из-за чего?
- Из-за этого.
- Из-за нас?
Аспен улыбается и, повернувшись на бок лицом ко мне, накрывает пальцами мою ладонь.
- Нет, из-за секса.
Это меня озадачивает.
- Эм… знаешь, мы вообще-то уже занимались сексом. Пожалуйста, скажи мне, что при этом присутствовал не только я.
- Не только ты. Это точно. Просто… сейчас другое дело.
Врать не буду – я ничего не понимаю.
- Почему?
- Это первый раз, когда я буду заниматься сексом, не собираясь после этого сбежать.
Все равно не понимаю.
- И это плохо, потому что?..
- Потому что я ужасно боюсь обязательств? - предлагает он, но, вздохнув, качает головой, будто говоря – нет, дело не в этом. - Или… потому что я так сильно тебя люблю, что мне страшно. И потому что впервые в жизни хочу, чтобы мной владели. Хочу кому-то принадлежать. Не в том смысле, чтобы быть связанным по рукам и ногам или еще что в таком же духе… но… - он замолкает.
Я касаюсь его лица.
- Аспен. Не бойся. Это взаимно, понимаешь? Все это взаимно.
- Уху, симбиотические отношения, - расслабляется он.
Я ухмыляюсь. Он такой чертовски заумный.
- Симбиотические отношения. В точку.
Я медленно наклоняюсь к Аспену, давая ему время остановить меня, если он все еще не в том настроении, но он подается навстречу, встречая мои губы своими. Боже. Я так скучал по нему. Даже несмотря на то, что эти два дня мы были вместе, я все равно безумно соскучился. Он меня так целует, что… я уже не могу ни о чем думать. Подушечки его пальцев скользят по моему лбу у кромки волос, губы вжимаются в мои, и, погрузившись в поцелуй, я ощущаю себя так, словно превратился в какое-то своеобразное, покачивающееся на волнах, морское существо. Я робко ныряю языком в приоткрытые губы Аспена и провожу им по нёбу. Слегка вздрогнув, Аспен придвигается ближе. Его язык встречается с моим – нежно играет с ним, ласкает, кружит вокруг, и внезапно этого становится недостаточно. Крепко прижав его к себе на пару секунд, я отстраняюсь и сажусь. Аспен с удивлением смотрит на меня, и, обхватив его запястье пальцами, я усаживаю его рядом. Он поднимает руки, позволяя мне себя раздеть, потом молча снимает рубашку с меня. Мы все еще в джинсах, но это не мешает мне ощущать бедром его возбужденную плоть. Аспен обхватывает ладонями мои плечи, и мы на короткое мгновение замираем, зачарованно глядя друг на друга, почти соприкасаясь губами.
Когда ладони Аспена соскальзывают с моих рук, я целую его. Немного жестче, чем раньше, агрессивнее, будто пытаясь вытянуть из него его душу, чтобы он навсегда остался со мной. Наверное, я все еще не могу до конца поверить в то, что он теперь мой.
Оторвавшись от губ друг друга, мы учащенно и хрипло дышим, соприкасаясь лбами и носами. Я слегка отклоняюсь назад, чтобы видеть не только его глаза. Аспен протягивает ко мне руки, но я ловлю и опускаю их. Скольжу ладонями от его запястий к плечам. Хочу трогать его – всего. И, начиная с самого верха, пробегаюсь кончиками пальцев по его волосам, спереди назад. Наклоняюсь и нежно трусь о его щеку своей, ощущая на своей коже его дыхание. Я целую его подбородок, потом чуть ниже. Обняв ладонью его щеку, прокладываю дорожку из поцелуев по шее, по худому плечу. Аспен очень тихо, почти неслышно стонет, и я посасываю его кожу, сознательно ставя маленький засос.
Опустив руки, скольжу ими по его гладкому животу, груди, спине. Аспен придвигается, вжимаясь своим налитым членом в меня, почти умоляя. Я пробегаюсь пальцами по его ребрам и поднимаю ладони к его подмышкам так, что большие пальцы ложатся на соски. Подождав несколько секунд, слегка бью по напряженным горошинкам подушечками пальцев. Аспен судорожно вздыхает. Спустившись губами по его груди, я ласкаю языком левый сосок, и у Аспена вырывается тихий всхлип. Поласкав языком правую горошинку, я снова целую Аспена, нажимая большими пальцами на соски и одновременно вторгаясь языком в его рот. Он шепчет мое имя, и я знаю, что ему этого мало. Обхватив ладонями его ягодицы, я резко прижимаю его к себе. Мы оба ощущаем, как пульсируют наши обтянутые тканью члены. Аспен пару раз толкается в меня, и я просовываю между нашими телами руку, чтобы сжать его через джинсы. Бедра Аспена извиваются, и мы целуемся – глубоко, страстно, отчаянно. И да… больше сдерживаться я не могу. Я мягко толкаю его, и мы падаем на кровать, грудью к груди. Я покрываю его поцелуями – от впадинки на шее до пупка, затем еще ниже. Он снова стонет, зажмурившись, вцепившись в простыни. Расстегнув его ремень, я стягиваю джинсы с его бедер и замираю, чтобы насладиться видом обнажившейся кожи. Аспен приподнимает бедра, и я понимаю, что он не в силах больше ждать. Я снимаю с него джинсы и бросаю их на пол. И вспоминаю его слова в автобусе: мне нравится представлять тебя рядом с собой, обнаженным, прерывисто дышащим… Конечно, он говорил обо мне, но теперь я понимаю, почему ему этого хотелось. Он сейчас такой красивый – его член возбужден и налит, кожа порозовела, губы приоткрыты. Я ложусь рядом с ним и медленно ласкаю его, чтобы он не кончил сразу. Я провожу большим пальцем по головке, и по телу Аспена проходит дрожь, а бедра дергаются вверх. Я почти касаюсь его уха губами.
- Да? - спрашиваю я.
Его веки распахиваются, голос охрип:
- Да.
Я спускаюсь вниз и раздвигаю его колени. Проведя языком по его члену, обвожу им головку и, вобрав ее в рот, ощущаю вкус выступившей смазки – странноватый, но не неприятный. Сжав ладонью основание его члена, начинаю скользить по нему губами. Аспен уже в голос стонет, и я наслаждаюсь тем, что он не сдерживает себя, как раньше. Его голова запрокинута, мышцы живота слегка подрагивают.
Не выпуская его члена, я засовываю в рот палец. Покружив подушечкой по нежной коже, вынимаю его и дразняще провожу им по колечку мышц между ягодицами. Аспен что-то ободряюще мычит, когда я медленно ввожу в него палец. Боже. Я так сильно хочу его трахнуть. Нельзя так думать, и я даже чувствую себя виноватым – настолько это пошло и дико звучит… но это правда. Я хочу его. Мой палец скользит в нем чуть медленней, чем его член в моем рту.
И я вдруг ощущаю, что Аспен кончает – его член напрягается и пульсирует, и я еще не готов к этому, но все равно глотаю сперму.
Черт. Не знаю, как он это делает. Сперма горячая, склизкая и какая-то бесконечная. Мне еле удается протолкнуть ее в горло. Но я настроен решительно. Мне уже не хватает воздуха, и я даже успеваю испугаться, что задохнусь, когда он наконец перестает изливаться и обмякает у меня во рту. Я еще несколько раз обвожу его член языком и отстраняюсь.

Аспен расслабленно лежит на постели.
У меня же стоит как кол.
Я забираюсь на него, проходясь все еще спрятанным за джинсой членом по его ноге и бедру, надеясь, что он поймет намек. Я все еще ощущаю во рту его вкус.
- Аспен, - шепчу я… Знаю, я зануда и голос у меня сейчас как у ребенка, которому нужно в туалет. Он вытягивает губы, и я целую его с мыслью, не будет ли ему неприятен оставшийся у меня во рту вкус. Видимо, нет, потому что он отвечает на поцелуй, неспешно и увлеченно лаская меня языком.
- Ммм… - мурчит он мне в рот. - Достанешь смазку?
Меня не нужно просить дважды. Покопавшись в его сумке, я нахожу смазку, стягиваю с себя джинсы и напрыгиваю на него – точно хищник на жертву.
- Как ты хочешь сделать это? - выдыхаю я ему в ухо.
Потеревшись лицом о мой подбородок, он переворачивается на бок спиной ко мне.
- Вот так.
- Э?... - не понимаю я.
- Как обычно, Оукс.
Точно.
Я целую его ухо, провожу языком по ушной раковине. Обвиваю Аспена рукой. Но, черт возьми, достаточно прелюдии. Я смазываю пальцы. Как бы сильно мне не хотелось сразу же вбиться в него, я этого не делаю – он выглядит таким хрупким, таким незащищенным и доверившимся мне, что как бы сильно я его не желал, я не хочу причинить ему боль. Поэтому… сначала палец. Он легко входит в него, и Аспен одобрительно мурчит.
- Ты там не заснешь? - шепчу я. Аспен неловко поворачивает голову и целует меня.
- Ни за что.
- Хорошо.
Я добавляю еще один палец, и, блин, мой член сейчас отвалиться нафик. Но я все равно осторожен, нетороплив, аккуратен. И использую много смазки.
- Оу!
Я правда не знаю, что это значит.
- Больно? - спрашиваю я.
- Нет. Еще раз. Так же.
О. Окей. Это можно. Я посасываю кожу на его шее, и он стонет, когда я прохожусь пальцами по его простате.
- О боже, - вырывается у него. Отлично.
Я добавляю третий палец, и, кажется, он этого даже не замечает. Он толкается бедрами назад, и я понимаю, что он готов. Я поливаю свой член смазкой.
- Тебе хорошо?
- О да. Очень хорошо. Очень, очень, очень хорошо, - он не говорит, он почти выдыхает каждое слово.
Боже мой, наконец-то моя уже сочащаяся смазкой головка у его входа. И тут. Блять. Ну почему мне пришла в голову эта мысль? Но теперь, когда она пришла, я буду чувствовать себя виноватым, если не спрошу…
- Мне надеть презерватив? - бормочу я с неохотой. С большой, большой неохотой.
- Тебя что, покусала больная спидом мартышка, пока меня не было рядом?
- Да вроде нет.
- Тогда «нет». Пожалуйста. Оукс. Детка. Ты меня убиваешь. ТРАХНИ МЕНЯ.
Я вхожу в него и… клянусь, это самое потрясающее ощущение в мире. И мне нравится это именно так – когда он прижимается спиной к моей груди. Я не вижу его лица, но слышу тихие, благодарные стоны, и чувствую, как приподнимается при вдохах его грудь. Я даю ему привыкнуть к себе, оглаживая ладонью его бедро, лаская языком шею.
- Ммм.
Я так понимаю, это означает: «начинай», и позволяю себе медленно скользить в нем, и, боже, как же мне это нравится. Я впиваюсь губами в его шею, потому что знаю, что иначе буду рычать от удовольствия, и это будет не очень эротично. Он узкий, тугой вокруг меня, и мне кажется, что еще несколько секунд и я взорвусь. Я заставляю себя обхватить ладонью его снова налившийся член. Другой рукой держу его бедро. Я пробую разные углы проникновения, пытаясь найти тот, при котором буду задевать простату, и ожидая, когда он чувственно вскрикнет, показывая мне, что я ее нашел. Но я уже почти ничего не слышу, потому что потерял голову от ощущений, и все что мне нужно сейчас - это, и он, и, мать вашу, он только что сжал меня и тем самым чуть не убил. Самым прекрасным способом, какой только возможен на свете. Я отрываю губы от его шеи, потому что мне необходимо дышать. Рука Аспена на моей на его члене направляет меня, что просто замечательно – так мне не нужно сосредотачиваться на этом. Я замечаю, что закрыл глаза, и открываю их. Смотрю вниз – на его тело передо мной, на себя, погружающегося в него, на наши руки, на наши двигающиеся, извивающиеся, изгибающиеся тела. Слившиеся. Вместе.
Я кончаю. Сильно, бурно и долго, и, наверное, громко. Проведя моей рукой по своему члену еще несколько раз, Аспен изливается. И мы совершенно без сил. Безумно влюблены. И так и засыпаем.

* * *
[/b]
Где-то в полночь он затаскивает очень сонного меня в душ. Я даже почти не помню, как он это проделал, только теперь стою голый и мокрый посреди комнаты. Аспен выходит из ванной, суша полотенцем свои волосы. Я все еще слегка обалделый и заторможенный со сна. Он смеется, видя выражение моего лица, и вытирает полотенцем мою спину, ягодицы, ноги.
- Да ты сядь, - улыбается он.
Я чувствую себя страшно уставшим. Я даже не понимаю, зачем мы проснулись и встали. Аспен ведет меня к постели – не той, на которой мы занимались любовью, и я сажусь. Краем своего плохо понимающего, что происходит, сознания, замечаю, что мы оба обнажены. И думаю, что это нормально. С ним, я могу голым… есть оладьи или пылесосить, или делать зарядку, и для нас это будет в норме вещей. Я притягиваю его к себе.
- Обожаю тебя обнаженным, - говорю я в его волосы.
- Рад это слышать, - усмехается он.
- Аспен… - В голове вдруг возникает вопрос, ответ на который мне почему-то кажется крайне важным.
- Оукс… - поддразнивает меня он.
- Ты и правда купался нагишом со своим родственником?
Он так громко хохочет, что я уже начинаю бояться, что на нас пожалуются соседи из номера сверху… хотя если на нас еще не пожаловались, то вряд ли это случится сейчас.
- Да, было дело.
- Ты это серьезно?
- Ага, только это был мой патронатный родственник. И это была она. И нам было пять.
Я рычу ему в шею.
- Противный ты.
- А ты замечательный.
Он с широкой улыбкой высвобождается из моих цепких объятий. Я прислоняюсь к столбику кровати, а Аспен роется в своей сумке.
- Я нам кое-что принес, - говорит он.
Я смотрю на него. Выпрямившегося. Обнаженного. Моего. Держащего в руках два апельсина.
Он бросает один мне.
Садится рядом со мной.
- Королёк, - говорит он.
- Витамин С, - добавляю я.
- Знаешь, я думаю, что останусь с тобой, - отвечает он.
И я знаю, что это обещание.

Конец
[/b][/size]

ЖИЗНЬ ХОРОША И ЖИТЬ ХОРОШО.

Поблагодарили: Mari Michelle, kitzelll, bishon15, ezzy, Анхэна, desertrose, miaka, EidelTina, ml_SElena, blekscat, miss.zavarka, Jolyala

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
27 Мар 2016 18:56 #11 от ЛеляV
ЛеляV ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Потрясающе сильная и красивая история, огромное спасибо!
Поблагодарили: Zhongler, Жменька

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
24 Май 2016 19:50 - 24 Май 2016 20:03 #12 от Mari Michelle
Mari Michelle ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
спасибо за выкладку! оч нравится история...с большим удовольствием перечитала...

ОЧЕШУЕТЬ!!!
Поблагодарили: Zhongler

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • blekscat
  • blekscat аватар
  • Wanted!
  • Знаток ОС
  • Знаток ОС
  • Чорная кошка дорогу перешла
Больше
03 Авг 2016 12:58 #13 от blekscat
blekscat ответил в теме Re: orbiting jupiter "Апельсины"
Спасиба,все очень понравилось-оформление очень красивое Is,
Zhongier -♡
С удовольствием буду перечитивать)))
Поблагодарили: Zhongler

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • lekkui_blerish
  • lekkui_blerish аватар
  • Wanted!
  • Адепт ОС
  • Адепт ОС
Больше
22 Дек 2017 18:37 #14 от lekkui_blerish
lekkui_blerish ответил в теме orbiting jupiter "Апельсины"
Ух, прочитала на одном дыхании. Ребята молодые совсем 17-19 лет всего, но взрослые не по годам.
Рада, что встретили друг друга два одиночества. В автобусе дальнего следования.. После такого и в судьбу можно поверить))
Спасибо переводчикам!!!

Всё лучшее приходит с терпением и упорством!
Поблагодарили: Калле

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.