САЙТ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ ДЛЯ ПРОСМОТРА ЛЮДЯМ МОЛОЖЕ 18 ЛЕТ

heart Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 55/66, upd 25.08.2019

Больше
04 Май 2019 22:50 #826 от trandafir
trandafir ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 52/66, upd 02.05.2019
Денилз, Ниныч, привет и спасибо за огромное удовольствие. :spasibo: Соглашусь с Викулей, что размышления автора очень мудрые. Иногда, от нас зависит многое, а иногда - это водоворот стечений обстоятельств, и хорошо, если ты в курсе событий, а, если нет? ........ :hmm:  :hmm:
Это глава "трех хлопнувших дверей". С Томом все поправимо. Криво, косо, но Тобичка сдвинул эту ситуацию с мертвой точки. Алекс помирится с Томом. А Том задумается о себе "незрелом". В случае Ману и Марком неоперабельная рана нарвала. Ману уйдет, оставив за собой чувство вины, а Марк станет честен сам с собой. А вот семейная проблема, наверно, самая сложная. Бетина может уйти к первой любви. Что будет с Тобичкой и Алексом? Остается только ждать вашего прекрасного перевода.  :lublu:
Поблагодарили: Калле, VikyLya, denils, ninych, blekscat, DworakOxana, Maxy

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
23 Май 2019 18:36 - 20 Июл 2019 13:14 #827 от denils
denils ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 53/66, upd 23.05.2019
Спасибо огромное ninych))
Глава 53. Мы тонем


Не знаю, сколько времени я тут уже торчу.
Может, пять минут. А может, и целый час.
Я не шевелюсь, не мечусь туда-сюда, не размахиваю руками и не рву на голове волосы.
Каждое движение стоило бы сил. А сил сейчас у меня нет. Совсем никаких.
Даже чтобы почесать затылок.
Конечности ощущаются очень-очень тяжелыми.
Свинцовые руки, свинцовые пальцы, свинцовые ноги, свинцовые стопы и свинцовые пальцы на ногах.
Они спелись с силой притяжения и беспощадно тянут меня к земле.
Утомительно и мучительно так длительно выносить десятитонную тяжесть собственного тела, и я подумываю просто упасть плашмя на пол.
Лежать. Закрыть глаза. Спать. Сбежать.
Прекрасно.
Но я этого не делаю и остаюсь стоять.
О чем я сейчас думаю?
Хм?
А я вообще думаю?
Мне кажется, то, что творится в моей голове, нельзя так назвать. Это больше воспоминания, репродукция и воспроизведение различных сцен.
Сцен, которые я видел и пережил.
Мы с папой в Икее. Он звонит. Бросает меня одного.
Я вхожу в класс по искусствоведению в школе. Папа и Ясмин целуются. Мы спорим. Он обещает мне прекратить роман. Мы обнимаемся.
Беттина печет кексы. Они сгорают. Но папа все-таки их ест. Она счастлива.
Посещение зоопарка. Всей семьей. Папа с Беттиной сидят на покрывале и едят сэндвичи. Они смеются.
Темная прихожая. Я жду папу. Посреди ночи. Он был у Ясмин. Мы спорим. Я говорю ему, что гей.
Магазин Людвига. Мама, папа и я. Он нервный, беспокойный и испуганный. Он тревожится о своей жене и приемных детях. Он любит их всех, как любил меня… все еще любит… я понимаю его… наконец.
Айхели в гостях. Они пьют кофе с папой, Беттиной и мамой. У нас в гостиной. Так фальшиво и лицемерно. Папу мучает совесть. Я испытываю сочувствие.
Маттиас Айхель перед нашим домом. Его искаженное гневом и страданием лицо. Горькое разочарование. Он знает о романе и устроил очную ставку с отцом. Рассказал Беттине правду. Рассказал правду Алексу… Алекс…
Алекс, такой спокойный, такой бесстрастный… он понимает, что я знал о связи… он ни разу на меня не взглянул… он просто ушел…
Эти сцены снова и снова встают перед глазами.
Они все время повторяются. Чередуются. То сияющие яркими цветами, то черно-белые, то звучащие в Dolby Surround, то совсем без звука. Снова и снова.
Но есть еще и другие кадры.
Кадры сцен, которые никогда не происходили. По крайней мере, в моем присутствии. Моя фантазия отправляется в путешествие.
Я вижу папу и Ясмин, встречающихся в элегантном гостиничном номере, пока Беттина в одиночестве сидит дома перед телевизором, ожидая мужа и удивляясь тому, что опять не может дозвониться до своей лучшей подруги.
Папа в своем кабинете. Он мечется с дико стучащим сердцем туда-сюда, постоянно думая о Беттине. Она у Маркуса. Вместе с Алексом, Марией и Мартой. Они разговаривают, мирятся… его там нет… это сводит его с ума. Он спрашивает себя, любит ли она Маркуса до сих пор? Удастся ли ее бывшему мужу то, что не удалось ему: сделать ее по-настоящему счастливой…
Айхели за завтраком. Он читает газету и пьет кофе. Она говорит ему, что спала с другим. С его другом Йоахимом…
Маттиас Айхель звонит в нашу дверь. Он вне себя. Марта открывает. Он проносится мимо нее и мчится в гостиную. Они сидят вместе. Папа, Беттина, Мария, близнецы и мама. Играют в настольную игру.
Маттиас орет. Он набрасывается на папу. Мама отсылает из комнаты Марию с близнецами. Маттиас обзывает папу. Называет его обманщиком и подонком.
Беттина понимает в чем дело. Она потрясена. В слезах убегает в свою спальню… в их общую спальню…
В этой комнате она и сидит до сих пор. С мамой и Алексом. Мама дает ей советы, не только ненужные, но и совершенно неуместные. Она гладит ее по светлым волосам и называет «дорогая»… а Алекс?
Уверенно и неподвижно он сидит рядом с матерью, разрешая ей цепляться за него.
И опять он должен быть сильнейшим из них двоих. Взрослым.
Эти картины путанно и быстро проносятся у меня в голове.
И реальные, и выдуманные. Их так много, и они так часто наслаиваются друг на друга, что я скоро уже не смогу с точностью сказать, какие из них настоящие, а какие вымышленные.
Само собой, я не уверен в правдивости своих фантазий. Понятия не имею, как Маттиас обвинял папу, и, возможно, дети совсем ничего не поняли из их ссоры… надеюсь на это.
Но не знаю наверняка. Да и откуда. Для этого надо кого-нибудь спросить. Надо сдвинуться с места и найти того, кто был свидетелем всего произошедшего.
Стены в холле, к сожалению, ничего не могут мне поведать.
Они молчат.
Так что я еще долго могу прислушиваться.
Я и прислушиваюсь.
Я слушаю.
Интересно, а я хоть раз рассматривал внимательно это помещение?
Видел ли, что дневной свет, падающий сквозь оконные стекла, освещает все вокруг? Замечал ли я это когда-нибудь? Это красиво. Он действительно очень живописно отражается в чистой светлой мраморной плитке.
И на гармонию цветов пола, стен и мебели я тоже до этого момента совсем не обращал внимания. Я видел, что все обустроено симпатично и со вкусом, но не больше. Мягкий белый, кремовый беж и светло-коричневый — как нежно и тепло они гармонируют друг с другом. Место, означающее приветствие. Я не признавал его, потому что оно казалось мне безукоризненным. Я не замечал его, потому что меня учили остерегаться вещей, которые идеальны. Но от недоверчивости и ошибочной надменности я был слеп. Я так отвергал поверхностность, что совсем забыл посмотреть правде в лицо.
А правда в том, что это красивый, теплый и приветливый дом.
Это действительно так.
Я его люблю.
Люблю этот большой белый дом.
Сейчас он очень тихий.
Только из кухни то и дело доносятся шорохи.
Звон посуды, шум воды и шипение масла на горячей сковородке.
Марта готовит.
Я мог бы пойти к ней, но не делаю этого.
Ее материнскую заботу я бы сейчас воспринял как обузу.
Елены, похоже, еще нет дома. У нее в воскресенье выходной, и она хотела провести его с Леной и Мартином. Вероятно, они сидят вместе с Томом в каком-нибудь кафе и им приходится выслушивать его проникнутые жалостью к самому себе монологи.
Мария дома?
Или в гостях у какой-нибудь подружки? Может, у Яны или Алины…
Или она утешает малыша Андре, который, видимо, за это время осознал, что было ошибкой направлять все свои романтические фантазии и желания на Тома.
А где близнецы?
Кто ими сейчас занимается?
Мама? Она пихнула им в ручки какую-нибудь игрушку, чтобы занять на некоторое время? Уверен, у мамы все схвачено.
А папа?
Он ушел? Или сидит у себя в кабинете и надеется, что Беттина скоро с ним поговорит?
Я мог бы сходить посмотреть. Но для этого надо сдвинуться с места.
Делать один шаг за другим. Поднять одну свинцовую ногу, выдвинуть вперед, поставить на землю и следом подволочь другую. Потом повторить процедуру сначала …
Слишком утомительно.
Поэтому лучше останусь тут стоять.
И ждать.
Чего?
Хм, надо же всегда знать, чего ждешь, когда ждешь?
Я имею в виду, что всегда надеешься на определенное событие или в принципе неважно, что точно произойдет, главное — вот-вот что-то произойдет?
Что-нибудь.
Неважно что.
И я жду.
В дверь вставляется ключ. Раздается металлическое позвякивание. Ключ поворачивается, дверь открывается.
Взволнованно оборачиваюсь.
В дверях стоит папа.
Он смотрит на меня.
Мое сердце бешено колотится.
— Что ты тут делаешь? — тихо спрашивает он.
— Жду, — шепчу я.
— Чего?
— Не знаю… возможно, тебя.
Он не отвечает.
Его темные волосы растрепаны, белая рубашка помята, а обычно такие блестящие черные кожаные туфли полностью замызганы и покрыты царапинами.
— Ты где был? — шепчу я тонким голосом.
Опустив покрасневшие глаза, он пристально рассматривает игру света на мраморной плитке.
— Гулял, — наконец произносит он.
— Ага.
Ага. Что за осмысленный и значимый ответ в такой момент!
Я ощущаю себя ужасающе глупым и беспомощным.
Уму непостижимо, почему я не могу вести себя так, как действительно хочу?
Я бы с удовольствием его обнял, ободрил и утешил, вместе с ним нашел бы решение, а что я делаю?
Стою и говорю «ага»!
— Ты уже, конечно, знаешь, что случилось? — Риторический вопрос. Он не осмеливается на меня посмотреть.
— Беттина… узнала про Ясмин… — Я печально киваю головой.
— Да. — Он по-прежнему смотрит в пол.
— И что? — я нерешительно рассматриваю его серьезное лицо.
— Она сразу же… она начала плакать… — хрипло бормочет он. — Она не захотела со мной говорить и… я не мог тут оставаться, поэтому… просто ушел.
Я киваю. Он этого не видит.
— Она все еще наверху? — тихо спрашивает он.
— Да.
— С Анной?
— И Алексом…
— Алекс уже тоже знает? — он измученно вздыхает.
Я опять киваю. В горле стоит огромный ком. Каменный кусок, перекрывающий воздух и причиняющий невероятную боль.
Алекс знает.
Все.
Над нами раздаются шаги. Кто-то идет по длинному коридору. Голоса становятся ближе, и я узнаю маму. Она раздает указания. Я слышу слова «пижамы» и «домашние задания».
Внезапно папа приходит в себя. Он подходит к лестнице и торопливо поднимается по ступенькам.
Все мои инстинкты бешено орут, требуют наконец отреагировать.
Шевелись! Иди следом! Предотврати новую ссору! Объясни им, чтобы не делали глупостей! Сделай хоть что-нибудь!
На дрожащих ногах начинаю движение.
У меня кружится голова, я боюсь свалиться с лестницы спиной назад.
Папа бежит по коридору.
Тяжело дыша, он останавливается перед родительской спальней.
Несколько секунд смотрит на белую дверь, потом поднимает руку, сжимает кулак и… замирает.
Он не решается.
Не решается постучать.
Я медленно подхожу к нему.
И опять не знаю, что сказать.
Он глубоко вдыхает и на секунду прикрывает глаза.
Потом стучит в дверь.
Два раза. Коротко и осторожно.
Мы оба задерживаем дыхание и ждем.
Никакой реакции. По крайней мере на которую надеялись.
Соседняя дверь открывается. Она ведет в спальню близнецов.
В проеме появляется голова мамы. Она смотрит на нас и пренебрежительно фыркает.
— Так я и знала…
Ее голова исчезает, дверь остается открытой.
Молчаливое приглашение… или же немой приказ.
Мы с папой неуверенно заходим.
Обе миленькие детские кроватки аккуратно заправлены, по углам сидят многочисленные мягкие игрушки малышей, на стенах висят большие трогательные картинки зверят.
И не следа близнецов.
Только мама. Она копается в светло-голубом шкафу.
— Тобиленочек, хорошо, что ты тут, — тихо произносит она, обращаясь ко мне. — Поднимись в свою комнату и собери пару вещей.
Мое сердцебиение учащается.
— Что?.. Почему? — хрипло спрашиваю я.
— Мы уходим.
— Мы? — Паника. Повсюду. В моей голове, груди, животе.
— Да, мы. Мы все.
— Беттина… Она съезжает? — неверяще хрипит папа.
— Да нет же! — мама возмущенно трясет головой. — Она никуда не съезжает. Это ТЫ должен уйти из этого дома. — Она бросает на него быстрый взгляд и кладет голубую и розовую пижамки в маленький чемодан. — Мы временно покидаем дом. Пока ты не уедешь. Мы переночуем у Краузе.
— У Тома? — тихо спрашиваю я.
— Да, — кивает мама. — Алекс обо всем договорился.
— Но… — запинается папа. — Это невозможно…
— Невозможно? Что невозможно? — ехидно спрашивает мама.
— Она… я… куда мне деваться… — папа в отчаянии.
— Понятия не имею, — небрежно заявляет мама, пожимая плечами. — Честно говоря, нам все равно. — Она бросает пару маленьких носочков в чемодан. — У тебя случайно нет еще одной любовницы, у которой ты мог бы перекантоваться?
Она улыбается.
— Ничего веселого! — сердито шипит папа.
— Вот как? — издевается она. — А я думала, что последние месяцы ты совершенно замечательно повеселился.
— Анна, ты же понятия не имеешь, — папа ерошит волосы.
— Да, верно, не имею. Я, вообще-то, никогда не обманывала своего партнера.
— Все не так просто, как ты думаешь, — страдальчески стонет он.
— Ох, и что ты хочешь этим сказать, бедняжка? Тебя заставляли? Ясмин тебя оглушила и приковала наручниками к кровати?
— Конечно же, нет…
— Тогда тебе пришлось так поступить, потому что она угрожала что-то сделать твоей семье?
— Анна…
— Речь шла о жизни и смерти? Хм, в этом дело? Точно! Могу только восхищаться тобой, ты герой.
Он сжимает руки в кулаки и тяжело дыша закрывает глаза.
Вероятно, пытается напомнить себе, что ударить женщину будет не по-мужски …
Мама не прекращает.
— Или же вы оба, пожалуй, не виноваты, а ошибалась Беттина? — она ликующе хлопает в ладоши. — Да, так и было. Во всем виновата Беттина. Она сама толкнула тебя в объятия этой шлюхи, она запорола ваш брак, и она та, кто должен на коленях просить у тебя прощения.
— Прекрати! — кричит папа.
Задыхаясь, они стоят лицом к лицу и с ненавистью смотрят друг на друга.
— Я не отрицаю… я виноват… я натворил глупостей… — хрипло бормочет он. — Но… были причины…
— Причины? — фыркает она. — Такому поступку нет оправданий.
— Нет, не оправданий… причины… — вздыхает он.
— Беттина не хочет слушать об этих «причинах». — С громким треском мама захлопывает чемодан.
— И ты это решаешь так просто? — раздраженно спрашивает папа.
— Нет, это она сама так решила.
— Но… она должна со мной поговорить…
— Должна? — мама упирает руки в боки. — Что ты о себе возомнил? Ты сильно унизил и оскорбил ее и еще смеешь приказывать, что ей делать или не делать?..
Со стоном папа закрывает ладонями глаза.
— Ты же знаешь, я не это имел в виду, — невнятно бормочет он.
— Я лишь знаю, что ты все испоганил … опять.
— Опять? — он неверяще смотрит на нее. — Ты не можешь сравнивать ту ситуацию с нынешней.
— Правда?
— Правда, — серьезно заявляет он. — Я бросил тебя, потому что с тобой уже было просто невыносимо.
Как пощечина.
Одно простое предложение, болезненное и хлесткое, как удар в лицо.
Мама вздрагивает.
И я тоже…
Это было больно.
Пораженно опускаю взгляд.
Глаза неприятно горят.
Он больше не мог нас выносить…
— Прости, — шепчет мама. — Прости, что не была идеальной образцовой женушкой. Знаю, ты всегда хотел сделать удачную карьеру, иметь большой дом, большую машину и большую семью. С симпатичной элегантной женщиной и умными послушными детишками. Консервативную, капиталистическую и буржуазную жизнь… И знаешь, что: поздравляю тебя. Ты получил все, о чем всегда мечтал. — Она медленно делает шаг к нему. — И что делает Йоахим Циглер, когда наконец обладает тем, о чем страстно мечтал? Он это ломает.
Теперь папа поражен.
Его глаза мрачно блестят.
— Ты наверняка давно ждала этого момента, — тихо бормочет он. — Ты рада, что моя жизнь летит под откос…
— Конечно, — издевается мама. — Я вне себя от радости. У Беттины разбито сердце, а дети должны смотреть, как их родители расстаются. Замечательно. Ничего более прекрасного не могу себе представить. Осуществилась мечта всей моей жизни. Прямо сейчас устрою вечеринку. Йо-хо-хо!
Папа не обращает внимания на ее цинизм.
— Ты же всегда завидовала мне, — сердито выпаливает он. — Я опять женился и создал новую семью, а ты была одна. Тебя же это никогда не устраивало.
— Одна? — визжит она. — Твой сын, пожалуй, не считается, да?
Папа растерянно поворачивает голову и смотрит на меня.
Выглядит так, будто оба на какое-то время совсем забыли о моем присутствии.
— Я… конечно, нет… — смущенно запинается он и бросает на меня извиняющийся взгляд.
— Но прозвучало именно так, — продолжает язвить мама.
— Нет, я другое имел в виду, — слабо оправдывается он. — Я подразумевал, что у тебя не было постоянного партнера… не было мужа…
— Как посмотрю, что творят супруги, то очень рада, что отказалась от такого счастья. — Она снисходительно рассматривает его.
— Ты тоже была не особо приятной женой, — резко возражает он. — И меня не удивляет, что не нашлось парня, который вытерпел бы тебя дольше, чем пара месяцев…
— Да что ты знаешь о моей личной жизни?! — негодует мама.
— Прекратите! Прекратите спорить! Прекратите спорить! Прекратите спорить!
Я топаю ногой.
Как маленький ребенок.
И именно так я сейчас себя и ощущаю.
Растерян, обижен и разочарован, как ребенок.
— Не о вас сейчас речь. — Мой голос звучит надломлено. — Не о ваших отношениях. Они прошли. Давно прошли…
Я дрожу.
Они оба пристально смотрят на меня.
Думаю, они испугались.
Правильно!
— Я не хочу… не хочу, чтобы все ломалось…
В уголках глазах стоят горячие слезы.
— Тобичка. — Мама подходит ко мне. Она обнимает меня за плечи и прижимает к себе. — Ты не любишь ссоры и хочешь, чтобы все были счастливы, я знаю. У тебя доброе сердце. Большое сердце. И это я люблю в тебе. — Она тепло улыбается мне. — Ты хотел сделать правильно и промолчал, чтобы уберечь родных от волнений. Но это было ошибкой.
Я смущенно опускаю взгляд.
— Мой любимый малыш, — нежно бормочет мама. — Ты должен был рассказать Беттине об измене.
Сердце пронзает глубокое чувство вины.
— Маттиас рассказал вам, что я… — мямлю я.
— Он сказал, ты был в курсе дела, — мама серьезно кивает.
— И Беттина теперь меня ненавидит? — Опять эта сильнейшая тошнота. Она пронизывает все тело, проползает во все его части.
— Нет, Тобичка, — мягко говорит мама. — Беттина не ненавидит тебя.
— Он… он лишь хотел… он не хотел, чтобы его братьям и сестрам пришлось пережить то же, что и ему… — бормочет папа.
Попытка удержать меня в стороне от всей этой истории?
Хотя я и благодарен ему, но в принципе она ничего не изменит.
Я увяз по уши и должен жить со своей долей вины.
— Тоби хороший мальчик, — мама с любовью гладит меня по голове. — Таким я его воспитала.
Папа реагирует на новую шпильку пренебрежительным фырканьем.
Но не успевают они опять накинуться друг на друга, как дверь в комнату открывается и заходит Алекс.
Мое сердце останавливается.
Серьезно, вот просто прекращает работать. Останавливается, забывает качать кровь, забывает биться.
В панике ищу взглядом его глаза.
Посмотри на меня, пожалуйста, посмотри на меня.
Он не слышит мою немую мольбу. Или же сознательно ее игнорирует.
Высокий и гордый, он стоит перед нами.
Подбородок вздернут, лицо холодное и строгое.
Его голос звучит спокойно и низко, когда он произносит:
— Мы можем ехать? — он смотрит на маму.
Она кивает.
— Я собрала самое необходимое. Возможно, стоит еще взять с собой несколько игрушек, чтобы дети не заскучали.
Алекс кивает.
— Через полчаса у машины… — говорит он и разворачивается.
— Алекс, — зовет его папа убитым голосом. — Мы можем поговорить… я попробую все тебе объяснить…
Алекс останавливается. Он поворачивает голову, смотрит на папу ледяными серо-стальными глазами.
Только взгляд. Ни единого слова.
Но мы все понимаем.
Потеряв надежду, папа опускается на маленькую кроватку Тимми и обхватывает голову руками.
Медленным ровным шагом Алекс покидает комнату.
Я не выдерживаю.
Чуть ли не бегом следую за ним, устремляюсь по коридору, потом длинному проходу.
— Алекс, — хриплю я. — Пожалуйста… подожди…
Он останавливается, но не оборачивается ко мне.
На трясущихся ногах подхожу ближе.
Ни на секунду не спускаю с него глаз.
Рассматриваю его напряженное тело, сильные мускулы, четко обрисованные тонким пуловером. Вот я так близко, что протяни руку, я могу его коснуться. Я мог бы погладить его красивую спину и почувствовать под пальцами тепло его тела.
Я так сильно этого желаю. Хочу дотронуться до него. Мне требуется подтверждение, что он на самом деле не такой холодный, каким сейчас выглядит.
Нерешительно встаю перед ним.
Робко ощупываю взглядом его лицо, пытаясь установить контакт с серыми глазами, но они избегают меня.
Он не смотрит на меня.
— Алекс, — шепчу я. — Ты сердишься на меня?
Его губы искривляет натянутая улыбка.
— Как такое тебе в голову пришло, зайчик? — сладко лепечет он.
Его сарказм мешает мне.
— Я… я могу понять, что ты… ты наверняка думаешь…
— Что? — резко спрашивает он. — Что я думаю? Что ты понимаешь?
Взволнованно переминаясь с ноги на ногу, стою перед ним и не знаю, что дальше делать.
Как мне ему объяснить?
И что вообще я собираюсь ему объяснить?
Сердце бьется так громко и сильно, что невозможно сосредоточиться.
Я не понимаю, что пищат тоненькие голоса в моей голове и не могу догнать ни одной своей мысли или аргумента.
— Мне жаль, — смущенно шепчу я. — Я никому не хотел сделать больно… я не хотел, чтобы папа и Беттина расстались… они любят друг друга… он любит ее…
Алекс сердито фыркает и закатывает глаза.
— Думаешь, Беттина простит меня? —опустив взгляд, спрашиваю я.
— Совершенно точно простит. Она же знает, что ты так поступил из хороших побуждений.
Я пораженно поднимаю голову и смотрю на него.
— То есть ты мне веришь? Веришь, что я лишь хотел уберечь семью?
— Конечно, верю… — серьезно произносит он.
Каменная глыба в груди трескается и рассыпается.
По телу течет свежее и сладкое успокоение.
Я вздыхаю с облегчением.
— Спасибо, — счастливо шепчу я.
Улыбаясь, протягиваю к нему руки и пытаюсь обнять за шею…
Он грубо их отталкивает.
— Перестань… — тихо шикает он.
— Но…
— Мама совершенно точно тебя простит… а я — нет.
Я пристально смотрю на него.
Что он имеет в виду? Что хочет этим сказать? Что это значит?
Я впадаю в какое-то странное состояние…
— Ты опять мне соврал, — низким голосом говорит он.
— Я…
— Да-да, ты всего лишь хотел уберечь нас от волнений, я знаю, — нетерпеливо обрывает он меня. — Но этот аргумент не прокатит… не в этом случае. Не для меня…
И вот он опять, шторм.
Он бушует, кричит и неистовствует в его глазах.
Серые грозовые облака разрываются яркими молниями и дико хлещет дождь.
— Ты должен был прийти ко мне. Должен был сказать правду. Мы бы вместе нашли решение. Решение, которое бы не разбило сердце моей маме. — Я вздрагиваю от резкости его голоса.
Он бросает свои обвинения как демонов в битву против меня. Они вооружены секирами и мечами. У меня же нет даже пилочки для ногтей, чтобы защититься…
— Алекс… я думал…
— Ты думал, — зло фыркает он. — Довольно редко случается.
Он гневно сверлит меня взглядом.
— Я тоже думал, знаешь ли. Я думал, у нас отношения… или по крайней мере что-то в этом роде. И я думал, что могу тебе доверять.
— Ты можешь мне доверять… — быстро вставляю я.
— И как? Ты уже дважды доказывал, что не могу.
Теперь мне по-настоящему плохо.
— Ты знал, как это важно для меня. Ты знал, что я не шучу, когда речь идет о моей маме. Ты бы в этом случае, пожалуй, вряд ли по-другому отреагировал.
— Я понимаю, почему… — тихо говорю я.
— Не мели чушь! — резко обрывает он меня. — Если бы я долгое время знал, что твою маму дурачат, что ей изменяют, и не сказал бы тебе об этом ни слова, то не думаю, что ты бы так быстро меня простил.
— Вероятно, нет, — нерешительно признаюсь я. — Но…
— Честность! Это все, чего я просил.
Кажется, меня сейчас стошнит.
Я больше не могу. Эти обвинения как черные чугунные гири. Они повисают на моей одежде и безжалостно тянут вниз.
Это уже слишком. Я этого больше не выдержу.
Печально ерошу волосы и тихо вздыхаю.
— Честность, — бормочу я.
— Да. — Он складывает руки на груди.
— Странное слово с твоих уст…
Понятия не имею, когда я решил переключиться на противодействие.
А я вообще это решил? Когда было голосование? И почему я сейчас чувствую себя изумленным самим собой?
Алекс неприязненно сверкает глазами.
— Что ты хочешь сказать?
Я хочу, чтобы мой взгляд был вызывающим и самоуверенным… но я слишком возбужден и растерян, поэтому он, пожалуй, скорее полон отчаяния.
— Ты говоришь о правде и месяцами обманываешь свою «подружку». Ты требуешь от меня быть честным, но даже не сумел сказать родителям, что гей… сожалею, что мне с трудом удается относиться серьезно…
Он качает головой.
— Ты действительно дурак. — Его улыбку можно было бы назвать почти доброжелательной и снисходительной, если бы не его глаза… — Ты просто не понимаешь. Я не сказал: будь морально корректным человеком, Тобиас. Будь честным и вежливым и всегда говори «спасибо» и «пожалуйста», — тихо шипит он. — Я никогда не утверждал, что я мистер Совершенство. Тот, кто никогда не лжет и всегда поступает правильно. Моя жизнь, возможно, одна большая, вызывающая смех, ложь… но не о том речь… речь о нас… наших отношениях… часть, которая всегда была честной и незапятнанной… Тебе я никогда не лгал. Никогда! И именно того же требовал от тебя. Я не сержусь за то, что ты покрывал роман твоего отца. Я оскорблен потому, что ты не сказал мне правды, хотя знал, насколько она важна для меня…
Каждое слово, которое он бросает мне в лицо, липнет к телу. Каждый слог весит тонну. Каждый звук увеличивает вес, ложащийся мне на плечи.
Мне хочется лечь. На пол. У его ног.
Я ничего не делаю. Остаюсь стоять и рыдаю. Тихо. Почти беззвучно. И без слез.
— Мне жаль, — шепчу я наконец. Так слабо. Два слова, которые никогда не смогут выразить всю глубину моего раскаяния.
Он не отвечает.
— Как… что теперь? — испуганно спрашиваю я.
— Мы поедем к Краузе. Я созвонился с Томом, — спокойно произносит он.
— Я… я говорил о нас, — бормочу я. — Что будет с нами?
Опять нет ответа.
— Алекс?
— Понятия не имею! — он вздыхает. — Единственное, знаю, что сейчас ни секунды не выдержу рядом с тобой.
— Что это значит? — в панике спрашиваю я.
— Я хочу видеть тебя как можно меньше.
— Но… я думал, ты любишь меня…
— То-то и оно.
Я не понимаю. Не понимаю его. Не хочу его понимать. Не хочу быть отдельно от него.
— Как долго… когда мы снова сможем… когда ты меня простишь? — тихо хриплю я.
— Второго декабря, — с серьёзным видом говорит Алекс.
— Что?
— Господи, а какого ответа ты ожидал на такой глупый вопрос? — рявкает он.
Он протискивается мимо, следя за тем, чтобы не коснуться меня.
Три часа назад мы еще тискались в старом удобном кресле у Людвига в магазине, а теперь…
Это не может быть правдой.
Это просто не смеет быть правдой.
— Алекс? — в шоке выдыхаю я, когда он проходит по коридору и медленно исчезает из вида.
Несколько минут я не шевелюсь.
Только еще дышу. Я чувствую это очень отчетливо. Боль, которую ощущаю при каждом вдохе, напоминает мне об этом. Она напоминает мне о том, что я еще живу.
Наконец я поднимаюсь наверх в свою комнату.
Ложусь на Норезунд и вжимаюсь лицом в мягкую подушку.
Потом начинаю плакать.


Я заснул.
От изнеможения.
Когда я опять просыпаюсь, уже поздний вечер.
Без пятнадцать десять. На улице темно. Холодный ветер свистит вокруг дома и сотрясает чердачное окно.
И хотя я только что проспал почти шесть часов, я чувствую себя ужасно усталым.
Все тело болит. Спазмы стягивают желудок, в голове стоит непрерывный гул.
Меня чуть пошатывает, когда я встаю с кровати.
На журнальном столике лежит записка. От мамы.
«Дорогой Тоби, не хотела тебя будить, ты так крепко спал. Мы у Краузе. Позвони, кто-нибудь заберет тебя, или Карл отвезет. Увидимся позже, просто позвони! Пока, с любовью, мама».
Я трижды читаю коротенький текст, прежде чем содержание доходит до меня.
Они действительно ушли. Мама, Беттина, близнецы, Мария и Алекс.
Они ушли, чтобы избежать встречи с папой. Они ждут, пока он покинет дом, и потом вернутся.
Это так… безжалостно, так категорично…
У папы даже нет ни единого шанса, возможности, чтобы бороться.
Это так… неправильно.
Еще раз читаю записку.
Они ждут меня. Мама пишет, что она хочет, чтобы я последовал за ними. Мне надо упаковать пару вещей в маленькую сумку и ехать к Тому.
Там ведь места достаточно. Особняк и в самом деле огромный.
Так неправильно…
В доме пугающе тихо.
Я бреду по пустым коридорам и мимо осиротевших комнат. Я тщательно слежу за тем, чтобы не производить шума. Ни звука, ни шороха.
Почему?
Кому я могу помешать?
Кого разбудить?
Ведь тут больше почти никого нет.
И все же я тих, как только возможно.
В брошенном безмолвном доме шум звучит намного более странно и гнетуще, чем в жилом.
В темный коридор льется яркий свет из распахнутой двери.
Это дверь в папин кабинет.
Я слышу, как папа гремит внутри.
Он упаковывает вещи.
Меня пронзает мучительное чувство сострадания.
Медленно иду дальше, приближаюсь к комнате и наконец останавливаюсь в дверном проеме.
Папа сидит за письменным столом. Перед ним стоит большой коричневый ящик для переезда. Он как раз складывает в коробку разные вещицы со стола.
— Привет, — робко говорю я.
Он испуганно вскидывает голову и смотрит на меня.
— А, это ты…
— Ты не знал, что я еще тут?
— Почему же, твоя мама говорила. Она сказала, ты позднее уедешь…
Я слегка киваю.
Он опять поворачивается к вещам.
— Так ты действительно уходишь, — тихо констатирую я.
— Да, Беттина этого хочет, — хриплым голосом произносит он.
— Ты с ней поговорил?
— Нет, она не хочет меня видеть… но твоя мать и Алекс ясно дали понять, что мое присутствие тут нежелательно…
Вздохнув, он поднимается и ставит ящик на ковер.
— Думаю, ты должен поговорить с Беттиной, прежде чем уйдешь, — серьезно говорю я. — Возможно, у вас еще есть шанс…
— Возможно… но сейчас она просто не хочет меня видеть в доме… и думаю, с этим я должен согласиться… ей сейчас требуется время… и дистанция …
— Но…
— Тоби, это я сделал ошибку. Поэтому я не могу ни на чем настаивать или выставлять неуместные требования. В этом пункте твоя мать права, к сожалению.
Он берет со стола фотографии. Фотографии семьи. И мой рисунок.
Аккуратно кладет их в коробку.
Взгляд у него печальный.
— Но… — нерешительно шепчу я. — Но куда же мы пойдем?
— У моего коллеги есть квартира в центре. Она уже некоторое время пустует. Я ему позвонил, и он сказал… — Потом он совершенно внезапно прерывается и смотрит на меня.
Его недоумевающий взгляд впивается в меня.
— Ты только что сказал «мы»? — нерешительно спрашивает он.
— Да, — киваю я.
— И что это значит?
— Это значит, что я буду жить с тобой, — спокойно говорю я. — Я приехал сюда, чтобы познакомиться со своим отцом… и в моих планах ничего не изменилось.
— Но… — Он не знает, что сказать.
— Ты не хочешь, чтобы я жил с тобой? — боязливо спрашиваю я.
— Что? Нет! Нет, хочу… конечно, хочу, но… — он запинается от волнения. — Я просто не думал, что ты захочешь… когда ты так решил?
Когда я это решил?
Хороший вопрос. Я понятия не имею.
Пожалуй, в тот момент, когда спросил его: «Но куда же мы пойдем?».
Я не могу дать ему нормальный ответ и лишь пожимаю плечами.
Кажется, для него это тоже не имеет особого значения, по крайней мере, он не начинает расспрашивать.
Мы вместе упаковываем в картонные коробки и ящики книги, мелочи и безделушки.
При этом едва ли обмениваемся друг с другом парой слов. В основном молчим.
И все же… я еще никогда не чувствовал себя так хорошо рядом с ним.
Поблагодарили: Калле, VikyLya, Жменька, Krypskaya, Mari Michelle, Peoleo, zavarykina, bishon15, Aneex, Margoshka, anakondra, blekscat, DworakOxana, trandafir, Maxy, Jolyala, WALL-E, neks

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
24 Май 2019 06:54 #828 от anakondra
anakondra ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 53/66, upd 23.05.2019
Такая печальная, переполненная чувствами глава, но она такая правильная. Нарыв нужно вскрывать, чтобы раны заживали.  :frower: спасибо за перевод
Поблагодарили: denils, ninych, blekscat, DworakOxana, Maxy

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • blekscat
  • blekscat аватар
  • Wanted!
  • Мэтр ОС
  • Мэтр ОС
  • Чорная кошка дорогу перешла
Больше
25 Май 2019 22:06 - 25 Май 2019 22:10 #829 от blekscat
blekscat ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 53/66, upd 23.05.2019
Denils,Ninych-Спасибо за главу :frower:  :frower:
Я ее на десерт оставлю :)решила ету интересную историю перечитать с начала :book: я пока в процессе(реал мешает)...
Кошечка вас ♡ :cat:
Поблагодарили: denils, ninych, DworakOxana, Maxy

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Maxy
  • Maxy аватар
  • Wanted!
  • Мечтательница
  • Мечтательница
  • Fille avec les lunettes roses
Больше
28 Май 2019 12:23 #830 от Maxy
Maxy ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 53/66, upd 23.05.2019
Ага, вот теперь я понимаю смысл всей этой сложной ситуации с изменами и утаиванием неоднозначных секретов. Тоби с самого начала не знал, как сблизиться с отцом, и теперь такой шанс представился.

Да уж, все ждала, когда Алекс и Том наконец-то помирятся, и в данной ситуации, думаю, им даже не нужно будет этого делать, тут вспыхнули проблемы посерьезнее.

А вот ссора между Марком и Ману сейчас представляет для меня центральный интерес  :nyam: Пусть хотя бы у этих все будет хорошо!
Большущее спасибо за главу, люблю  :frower:

"Quoi que l'on dise, quoi que l'on pense, il faut se rêver mon amour"
Поблагодарили: denils, ninych, blekscat, DworakOxana

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
06 Июн 2019 19:31 #831 от neks
neks ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 53/66, upd 23.05.2019
Зарегистрировалась, чтобы сказать спасибо за перевод)
Поблагодарили: blekscat, Maxy

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
06 Июн 2019 21:34 #832 от denils
denils ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 53/66, upd 23.05.2019
neks спасибо)
Поблагодарили: Maxy

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
12 Июн 2019 23:52 #833 от bishon15
bishon15 ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 53/66, upd 23.05.2019
Спасибо за главу. :lublu:
Поблагодарили: Maxy

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
29 Июн 2019 13:58 - 20 Июл 2019 14:16 #834 от denils
denils ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 54/66, upd 29.06.2019
спасибо ninych))
Глава 54. Холостяцкое хозяйство

Звенит мой будильник.
Причем «звенит» — это еще мягко сказано. Пронзительный звук, который издает маленький черный электронный прибор, скорее можно описать как крик или рев.
Ужасно.
Бурча, жмурю глаза. На ощупь ищу мучителя. Короткий удар, и штуковина замолкает.
Я тяжело вздыхаю.
Я спал как булыжник. Как серая твердая глыба. Без движения. Как убитый. Ничего не слыша, не видя, не чувствуя и без снов.
Лежал в кровати так спокойно и тихо, что даже одеяло не помялось. Вероятно, я за всю ночь даже ни разу не перевернулся во сне. Я и сейчас все еще лежу в той же позе, что заснул. На боку, ноги согнуты, руки прижаты к груди. Как малыш. Маленький, свернувшийся калачиком, нуждающийся в защите.
Я выбираюсь из темной тяжелой ночи. Из глубокого сна без сновидений.
Сонно кутаюсь в теплое одеяло. Больше всего хочется опять закрыть глаза. Я бы хотел еще чуть-чуть поспать. Хотя бы еще полчасика. Или побольше.
Да, если говорить обо мне, то я бы мог весь день провести в кровати. Что бы я упустил?
И кто бы обо мне скучал?
Ничего и никто, совершенно точно.
Снизу еле слышно доносится музыка, потом мужской голос. Кто-то читает сообщение о ситуации на дорогах.
Радио.
Я опять вздыхаю.
Переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок.
Внутри растет странное чувство. Пытаюсь его определить, дать название, но как-то не особо получается.
Знаю только, что что-то не сходится. Есть какая-то ошибка. Но где?
Потом вдруг доходит: небо исчезло!
Там, надо мной, где обычно было широкое большое окно, сквозь которое я разглядывал звездное небо, теперь только белый, оклеенный обоями потолок.
В груди тяжелеет от тоски.
Я не дома.
Быстрым решительным движением отбрасываю одеяло в сторону и выпрыгиваю из кровати. Что хорошего, если я буду тут валяться и грустить?
В маленькой комнате темно.
Приходится шлепать через все помещение, чтобы добраться до выключателя.
Трижды ударяюсь пальцами ноги о картонные коробки и чуть не спотыкаюсь о свою стереосистему. Тихо чертыхаясь, добираюсь до двери, рядом с которой находится маленький плоский выключатель.
Ворча, тру глаза, когда меня ослепляет свет люстры.
Я с трудом привыкаю к яркому свету.
Глаза все еще слезятся, когда я оглядываю маленькую комнату.
Мою новую комнату.
Она квадратная. Абсолютный четырехугольник. Четыре белые стены. Одно окно прямо напротив двери. И окно, и дверь точно такого же белого цвета, как и стены.
Мне не нравится эта комната. Терпеть ее не могу.
Я считаю, она просто ужасна.
Ну сейчас она более схожа с кладовой, чем с настоящей комнатой. Везде стоят ящики, в которых моя одежда, книги и диски. К стене прислонены части моего шкафа, а столешница от письменного стола лежит на светлом ламинате.
Лишь уже собранная Норезунд стоит в одном из четырех углов и кажется слишком большой и громоздкой для маленького помещения.
Заставляю себя отвести взгляд от кровати.
Слишком много болезненных воспоминаний, на это у меня сейчас нет времени.
Приходится покопаться, прежде чем среди многочисленных коробок я нахожу ту, в которую засунуты мои джинсы.
Вчера пришлось собираться очень-очень быстро.
В сущности, я просто похватал содержимое шкафов и выдвижных ящиков и сложил все в коробки, пока двое папиных коллег с работы разбирали Норезунд и выносили телевизор из комнаты.
До этого момента я никогда не встречался с папиными друзьями. Честно говоря, я даже не думал, что у него они есть…
Знаю, знаю, это было весьма невежественно и глупо с моей стороны.
Вот живем почти полгода под одной крышей и ничего друг о друге не ведаем.
Надеюсь, теперь это изменится.
Короче, вчера утром в половине восьмого перед нашим домом стояло четверо папиных друзей. Один из них приехал на семейном комби, который мы на скорую руку переоборудовали в микроавтобус.
Все происходило ужасающе быстро. За пару часов моя комната была освобождена, а мебель уложена в машину.
После обеда опять собранная Норезунд уже стояла в новой квартире…
Квартира принадлежит приятелю папы.
Его зовут Хорст. Он все время смеется.
Хорст крупный мужик, широкоплечий и весьма тучный. Его спокойно можно было бы разделить и сделать из него двух нормальных мужчин. У него двойной подбородок, нос картошкой и низкий, очень громкий голос.
Он понравился мне с первой секунды, только подав для приветствия огромную шершавую руку, крепко пожав и улыбнувшись.
— Ну, все хорошо? — спросил он. Само собой, ничего не было хорошо. Моя семья развалилась, моя большая любовь покинула меня, и я был вырван из своего дома, к которому только начал привыкать.
— Да, все хорошо, — тихо ответил я.
Он видел, что я врал, и улыбнулся.
Хорст не только громкий и веселый, он ещё очень богат и суперуспешен в бизнесе. Он занимается недвижимостью и у него дар к крупным сделкам, по крайней мере так сказал папа.
Уже год Хорст регулярно ездит в Дубай, где участвует в строительном проекте какой-то немецкой компании. Должен появится новый отель люксового уровня. Бесконечный хай-тек, новейшее из новейшего, полное помешательство.
— Одна-единственная ночь в этом сарае обойдется в месячную зарплату обычного рабочего, — рассказывал Хорст на своем басовитом баварском, громко посмеиваясь. — Если у тебя достаточно денег, они тебе и шампанское в открытый рот зальют — извращенцы! — Он весело мне улыбался. — Так что лучше я проведу две недели отпуска в доме деда в Альпах. Поля, горы и каждый вечер холодное пшеничное пиво…
Считаю восхитительным, когда кому-то удается, ежедневно общаясь с людьми, которых в принципе интересуют только деньги и еще больше денег, все же оставаться таким приземленным.
Из-за того, что Хорст постоянно в разъездах и то немногое время, что остается в Германии, он в основном проводит с подругой, квартира продолжительное время стоит пустой.
— Я, вообще-то, хотел ее продать, — рассказывал он мне, когда мы вытаскивали реечное дно от Норезунд из грузовика. — Но как-то рука не поднялась. Эта холостяцкая хибара своего рода убежище… маленький клочок свободы… понимаешь, о чем я?
Кивнув, я сказал, что понимаю.
Убежище.
Да, эта квартира именно убежище.
В ней три комнаты. Две очень маленькие и одна большая, объединенная с кухней.
Перебравшись через Гвендолин, лежащую на полу перед окном, я дергаю ремешок рольставней. Громко потрескивая, жалюзи поднимаются. Я открываю окно, и в комнату сразу же устремляется свежий утренний воздух. Пахнет влажным туманом, ноябрем.
Пока что весьма темно. В мутных сумерках небо кажется серым.
Я опираюсь локтем о подоконник и смотрю вниз на похожий на шахту внутренний двор большого дома. В одном углу стоят большие контейнеры для мусора, к стене прислонены детские велосипеды, над зарешеченным окном висит баскетбольная корзина, на неухоженных цветочных клумбах растут дикие кусты.
Дом находится прямо в старом городе. В самом центре. В нем шесть этажей, наша квартира на пятом.
Вздохнув, прижимаюсь головой к оконной раме и рассматриваю кошку, бродящую вокруг мусорного бака.
Наискосок загорается свет в окне. С левой стороны подняты шторы. Откуда-то звучит тихая музыка. Пахнет кофе.
Начинается новый день.
Совсем обычный день.
Да разве интересна посторонним людям из этого дома судьба восемнадцатилетнего глупого тощего мальчишки, которому с сегодняшнего утра придется перестраивать всю свою жизнь?
Да-да, такое быстро может случиться…
С ума сойти.
Мне кажется, будто между субботним утром, которое я провел в магазине Людвига, и сегодняшним утром понедельника прошло две недели. На самом деле, лишь сорок восемь часов.
Сорок восемь часов… и совершенно новая жизнь…
Мама бушевала.
Она была в жуткой ярости.
Она говорила про девять месяцев в ее утробе, мучительных родах, чуть не стоивших ей жизни, и восемнадцати годах, на протяжении которых она меня кормила, ухаживала и любила.
— Ты неблагодарный, просто неблагодарный, — бранилась она, уперев руки в боки. — Я тебя не таким воспитывала.
— Мам, я…
— Кто утешал тебя, когда Конрад умер от отравления шоколадом? А?
— Мам, давай без Конрада, это и вправду нечестно…
— Я всегда оберегала и защищала тебя, всегда, — рассерженно пыхтела она.
Мы стояли напротив друг друга в моей бывшей комнате.
После того как я так и не позвонил в субботу вечером, мама начала беспокоиться и заехала, чтобы проследить за порядком и забрать меня лично.
Когда я донес до нее, что перееду вместе с папой, она пришла в ярость.
— Ты помнишь школьный спектакль в четвертом классе? Ты был деревом, каштаном, если точнее. Ты стоял на сцене и невероятно нервничал, и потом, когда подошла твоя очередь, ты от волнения полностью забыл свой текст. И при этом тебе вообще не требовалось запоминать слишком много. Все, что тебе полагалось сказать: «Кыш-кыш, ветер, не дергай меня за листья…» Но мне не было стыдно. Нет, мне было неважно, что ты, заикаясь и пыхтя, трясся на сцене. И мне были безразличны взгляды других родителей и дерганное лицо твоей учительницы. Я очень громко хлопала в ладоши и объявила, что безумно горжусь тобой.
Я помню. Думаю, ее пронзительные крики «браво» были для меня даже более неприятны, чем мое фиаско.
— Но мам… — вздохнул я.
— А про Хэллоуин пять лет назад ты забыл? Марио, Тина и ты намешали крюшон из бутылки водки, литра апельсинового сока и каких-то фруктов для коктейля. Я до сих пор удивляюсь, как никто не умер от отравления алкоголем… Я тебя ругала? Нет. На следующий день мы сели за стол и поговорили обо всем.
Хм, самой беседы я уже не припомню… в воспоминаниях только то, что меня дважды вырвало на ковер в гостиной…
Со стоном закатил глаза.
— Отстань от меня, пожалуйста…
— Я всегда была рядом, всегда! — громко всхлипывала она.
— Эй, этот шикарный парень тоже едет? — Один из папиных коллег — высокий неуклюжий мужчина с редкими волосами и в круглых маленьких очках на носу, чьего имени я не знал, потому что все остальные постоянно называли его только по фамилии Рубенштайнер — указал пальцем на Фредди, до сих пор висящего на стене.
Быстро кивнув, я ощутил, как краснеют мои уши.
Рубенштайнер снял Фредди с крючка и понес к люку в полу.
Мама не обратила на него внимания, точно так же как до сих пор игнорировала любопытные взгляды остальных мужчин.
— Я всегда была рядом, — дрожащим голосом повторяла она. — Всегда!
В отчаянии я покачал головой.
— Сколько можно, мам. Сейчас речь не о тебе. Ты несколько месяцев назад решила начать новую жизнь. Уехала в Африку и туда и вернешься, если тебе тут станет скучно. Ты всегда так делала… ты изменяла вещи, которые тебе не нравились… а что при этом происходило со мной, тебя интересовало постольку-поскольку…
— Ты хочешь сказать, я была плохой матерью? — в ужасе спросила она.
— Нет… нет, я не это хотел сказать. — Я вскинул руки в успокаивающем жесте. — Только… ты всегда сама делала свой выбор… и это хорошо… но теперь… Я достаточно взрослый, чтобы знать, чего хочу. И я не хочу однажды проснуться и понять, что проворонил, упустил шанс узнать своего отца… Возможно, что абсолютно ничего не получится, но потом, по крайней мере, я смогу сказать, что я пытался…
Скрестив руки на груди, мама мрачно смотрела на меня.
Мне пока не удалось ее переубедить.
— Я люблю тебя, мам, и у меня никогда не будет мамы лучше, чем ты.
— Не говори так, — пробормотала мама. — Кто знает, может, в следующей жизни ты возродишься одним из второго десятка детей Анжелины Джоли…
От ее сарказма я с облегчением выдохнул.
Я подошел к ней, обнял и крепко прижал к себе.
— Все еще сердишься? — тихо спросил я.
— Думаю, ты очень скоро пожалеешь о своем решении, — проворчала она.
— Надеюсь, это не так, — вздохнул я. — К тому же Беттина с остальными наверняка будут рады, если меня больше не будет поблизости…
Под «остальными» я, конечно, подразумевал Алекса.
Все воскресенье я его не видел и не слышал.
Ни единого слова. Никаких признаков жизни, никаких знаков любви…
Не знаю, как он отреагировал на мое решение остаться с папой. Вероятно, обеими руками перекрестился.

Я мерзну. Холодный утренний воздух проникает сквозь открытое окно и касается своими влажными пальцами моих голых рук и лица.
Дрожа, закрываю окно.
Хм, как было бы здорово, если б я мог сейчас опять залезть под одеяло…
Неохотно стягиваю через голову длинную светло-голубую футболку для сна и не глядя бросаю ее в какой-то из четырех углов. И так кругом бардак, так что нет смысла заботиться о порядке.
Одевшись, покидаю комнату и направляюсь в ванную.
В длинном узком коридоре без окон темно. В него выходит шесть дверей.
В тесной прихожей расположена входная дверь, напротив – дверь в гостиную. Остаются еще две боковые стены. По одной, папина и моя комнаты, по другой, ванная и кухня.
Ванная достаточно большая. Светло-зеленый кафель покрывает стены и пол, глубокая пузатая ванна впечатляет своим чуть ли не антикварным шармом, а у такого же мятно-зеленого умывальника трещина.
Лампа дневного света на потолке то и дело мигает, зеркало над раковиной грязное. Вчера нам не хватило времени, чтобы позаботиться о таких мелочах.
— Завтра возьму отгул и съезжу в строительный магазин, — сказал папа, когда мы вечером сидели в пустой гостиной и ели из коробки пиццу, которую заказали на дом.
— Ты и ручной труд? — Хорст громко рассмеялся. — Стоит задуматься, не было ли плохой идеей доверить тебе квартиру…
— Да перестань, не настолько уж я бездарен, — обиженно буркнул папа.
— Вот как? Напомнить тебе об уроках труда в десятом классе, когда мы делали скульптуру из дерева? — Рубенштайнер заговорщицки поднимает брови. — Вместо того чтобы забить в дерево гвоздь, ты звезданул учителю по большому пальцу… — захохотал он.
— Игенмайер заливался кровью, как свинья, — вспомнил Олаф, еще один добровольный помощник.
— Вы вместе ходили в школу? — изумленно спросил я.
— Да, мы знакомы уже не одну сотню лет, — радостно сострил Хорст. — Мы всегда любили повеселиться, да, Йо? — он с ухмылкой посмотрел на папу.
— Хм… — папа со смехом кивнул.
Папа школьник?
Очень тяжело представить…
Каким же он был?
Умным и прилежным или же скорее наглым и дерзким?
Я бы с удовольствием узнал побольше. О папе и его друзьях.
Куда ходили по выходным, какую музыку слушали, о чем мечтали?
Но к сожалению, мужчины поменяли тему и стали обсуждать багажник форда-комби, притом со всеми подробностями.
Вода, идущая из крана, холодная как лед. Кроме того еще и брызгается, пожалуй, кран забился.
Нетерпеливо кручу ручку, пытаясь настроить приемлемую температуру. Над ванной висит бойлер. Он начинает громко и трескуче гудеть.
Я чищу зубы и моюсь. Уже стоя с мокрым лицом, до меня доходит, что наши полотенца все еще лежат в коробках…
Отличное начало для утра понедельника.
Не особо воодушевленный, через пятнадцать минут захожу на кухню.
Папа уже проснулся. Ночью он спал на темном кожаном диване, который до вчерашнего дня стоял у него в кабинете.
Соответственно, сейчас он выглядит усталым и не выспавшимся.
— Доброе утро, — невнятно бормочу я.
— Доброе, — буркает он.
Встроенная кухня состоит из пары белых современных шкафов, серебристого большого холодильника, плиты с духовкой и шикарного кухонного блока, который должен объединять гостиную и обеденную часть.
Но помимо этого отсутствует все то, что делает настоящую кухню кухней. Нет ни кастрюль, ни сковородок, ни столовых приборов, ни какой-либо кухонной техники. Но, в принципе, это не ужасно. Потому что у нас нет ничего из того, что варят в кастрюлях, что режут ножом или раскладывают по тарелкам.
У нас нечего есть.
Наш холодильник пуст. Его медицинская стерильность производит почти жуткое впечатление.
Папа показывает на облезлый булькающий чайник, одиноко стоящий в углу и тихонько кипящий.
— Кофе? — хриплым голосом спрашивает он.
— Растворимый?
— Да.
— Фу.
— По дороге в школу заедем в пекарню.
Я с облегчением киваю.
Он протягивает мне белый пластиковый стаканчик и банку с растворимым кофе.
После того как я насыпаю в стаканчик четыре чайные ложки с горкой порошка, папа наливает мне кипятка.
Размешиваю.
Наблюдаю, как растворяется порошок… или, как сейчас, образуются маленькие мерзкие комочки…
Молчание.
Уставившись в свои стаканчики, мы молчим.
Всегда тяжело начинать, да?
Мы оба не особо разговорчивы по утрам… эй, разве это не совпадение? Йо-хо, радость какая…
Так как у нас нет стола, мы сидим на стильных высоких барных табуретах за стойкой.
Отпивая маленькими глотками горячие светло-коричневые помои, я лихорадочно ищу, о чем бы нам поговорить. Что мне сказать? Должно же что-то прийти в голову.
Разве нет темы для разговора, которая бы нас объединила?
Ну кроме того факта, что мы оба, кажется, совы.
Гм, спросить его, как ему спалось?
Было ли удобно спать на кожаном диване?
Можно еще поинтересоваться его планами на сегодня.
Если он поедет в строительный супермаркет, надо напомнить про лампочки для ванной.
Я мог бы спросить, что он будет делать, чтобы опять завоевать Беттину. Он вообще хочет побороться за свой брак?
Но я ничего не спрашиваю. И ничего не говорю.
Я молчу.
Точно так же, как и он.
Кофе на вкус просто отвратительный, и я с облегчением выдыхаю, когда папа, посмотрев на часы, говорит, что нам пора.
Наконец-то.
Даже не помню, когда в последний раз так радовался, что пора в школу.
Целую вечность назад, должно быть. Наверное, еще во времена начальной школы.
Да, точно, тогда мы еще получали маленькие звездочки как награду за особое прилежание.
Уверен, если бы Дахер разбрасывался шоколадом вместо издевок и насмешек, он был бы в состоянии побудить некоторых, забивших на математику, к лучшим результатам…
Мы вместе покидаем квартиру. Даймлер стоит дальше по улице. Рядом с домом не было места для парковки.
Свежий утренний воздух неприятно холодный.
Я прячу руки в карманы куртки и вжимаю голову в плечи.
— Замерз? — спрашивает папа, бросив на меня быстрый взгляд.
— Да.
Навстречу идет заспанный мужчина. Он тащит за собой исключительно уродливую собаку. Собака останавливается, обнюхивает грязную стену и поднимает лапу.
Нам приходится обходить по дуге зевающего мужчину и его писающую собаку.
— Что будешь на завтрак? — через некоторое время спрашивает папа.
— Не знаю… а ты?
— Мне все равно.
— Мне тоже.
Нам приходится уступить дорогу почтальону, который своей тележкой занял весь тротуар. Мужчина лишь коротко кивает, но похоже не особо стремится пожелать нам доброго утра. Он выглядит не слишком счастливым. Пожалуй, представлял профессию своей мечты несколько по-другому.
— Когда ты сегодня придешь домой?
— Эм… — Я смотрю на папу. — После обеда я работаю… потом, наверное, еще встречусь с друзьями…
— Хм…
Мы доходим до Даймлера.
По дороге в школу он на пару минут останавливается у пекарни.
Папа покупает мне громадный маффин с черникой.
И вдобавок к нему я получаю стакан горячего ароматного кофе.
— Спасибо за маффин, — говорю я, торопливо выбираясь из машины.
— Не за что.
— Ладно, до вечера.
— Успехов в школе.
Хотелось бы услышать в его голосе хотя бы намек на иронию, но нет. Никакого.
Смущенно киваю и захлопываю дверцу машины.
Он заводит мотор и уезжает со школьной парковки.
Я с облегчением выдыхаю.
Если бы радостный и веселый парень на радио постоянно что-то не тараторил, я бы, вероятно, через десять минут умер от пронзительного молчания.
Если так и дальше пойдет…
Недовольно шагаю через школьный двор, предаваясь мрачным мыслям.
Папа и я:
Хреново, до сих пор никакой духовной и эмоциональной связи.
Общаемся на уровне телеграфного стиля.
Мама и я:
Она все еще обижена, называет меня неблагодарным ребенком и утверждает, что в Африке таких предателей, как я, продают или, на худой конец, обменивают на корову — не особо ей верю.
Беттина и я:
Не знаю, смогу ли я когда-нибудь показаться ей на глаза.
Что она обо мне думает? Что я тоже предатель?
Если она когда-то и испытывала ко мне что-то вроде материнских чувств, то они наверняка давно испарились.
Алекс и я:
Тут мне ничего в голову не приходит.
Всегда, когда я думаю об Алексе, мозг оказывается перед черной непреодолимой стеной. Я не продвигаюсь вперед. Не нахожу решения, даже нет идей, как к нему подойти.
Я люблю его, и понятно, как сильно.
И он меня тоже любит. Я знаю, что любит.
Но в данный момент мы еще вместе?
Просто сейчас сделали паузу?
И если делаешь паузу, то разве до этого для начала не должно было что-то существовать?
У нас с Алексом были отношения?
Как можно закончить то, чего никогда не было?
Он хочет быть на расстоянии. Ему нужно время.
Но каком расстоянии и сколько времени?
Ему хватит пяти дней покоя, чтобы обо всем подумать и переварить первое потрясение?
Или он теперь полгода будет путешествовать с рюкзаком за спиной по Тибету, чтобы понять и пережить свою боль? Чтобы опять обрести внутреннее спокойствие.
И почему всегда именно он тот, кто решает, кто, как, когда и на что имеет право реагировать, а кто — нет?
Почему он таскается по Тибету, а я остаюсь тут?
Я месяцами страдал от его настроения и изводил себя, пока он пытался усидеть на двух стульях и при этом корчил из себя идеального сына.
У меня была тысяча причин, чтобы отдалиться и потребовать расстаться… но нет, размахивая и разводя руками я действовал в ущерб себе.
Мое сердце было слишком влюбленным, тело слишком возбуждённым, а голова слишком доверчивой, чтобы принять верное решение.
Я выбрал неправильный, болезненный путь… и был счастлив как никогда.
Я люблю его и хочу быть вместе с ним.
От этого меня никто не удержит.
Никто. И Алекс меньше всего.
Я рано приехал. В школе еще мало учеников.
Первые автобусы только что прибыли. Кое-где стоят небольшие группки ребят. Никто не горит желанием покричать или побегать по коридорам, для этого просто слишком рано.
Кроме того, безумно холодно. Интересно, почему в школах, как правило, не топят?
Считают, что тут всего лишь дети. Они не умрут от парочки обмороженных мест.
Или же им хочется избежать того, чтобы ученики чувствовали себя в здании школы комфортно. Это, вообще-то, говорит в пользу принципа дети-школа-ненависть и, стало быть, существующего миропорядка.
Если дети с удовольствием пойдут в школу, разрушится целый жизненный комплекс всех существующих живых существ, мир взорвется и расщепится на миллионы миллионов крошечных атомов.
Дрожа, тащусь по длинным коридорам.
Холодные пальцы согревает стаканчик с кофе. Каждую пару минут я меняю руку, чтобы равномерно распределить волдыри от обморожения.
Естественно, я первый захожу в класс.
Вздыхая, сажусь на свое место. Куртку не снимаю.
Слишком холодно.
Медленно пью кофе, наслаждаясь ощущением от горячего напитка, который льется по горлу и согревает меня изнутри.
На доске похожие на иероглифы следы предыдущих уроков. Решение задачи наполовину стерто, а рядом с несколькими французскими словами написано большими буквами «антропология».
Я ковыряюсь в маффине, отщипываю несколько крошек и запихиваю их в рот.
Если я соберусь путешествовать по Тибету, мне придется сбрить волосы? Как монахам?
В класс заходят Мелли и Сильвия. Увидев меня, они на секунду испуганно замирают, но потом быстро берут себя в руки и с высоко поднятыми головами гордо шагают к своим местам.
— Доброе утро, — говорю я.
— Доброе, — шипит Сильвия. Мелли ничего не отвечает на приветствие.
Интересно, что такого ужасного я сделал.
Или одно мое присутствие так возмущает дам? Или же им не нравится, как я говорю «Доброе утро»?
Вероятно, им бы больше понравилось, если бы я приветствовал их напевая или даже танцуя, при этом разбрасывая вокруг маргаритки.
Раздраженно жую маффин, пока обе девушки начинают обсуждать последнюю контрольную по математике.
Они исключают меня из своего разговора. Не так чтобы мне это сильно мешало. Нет, действительно нет. Я не хочу разговаривать с ними о новейших диетах, цветовых трендах осени или новой стрижке Виктории Бекхэм, а уж о математике тем более.
Весьма довольный состоянием игнора, я просто сижу и пью кофе.
Класс постепенно заполняется. Потихонечку подруливают мои одноклассники. То по одному, то по двое или компаниями.
Каждый раз, когда кто-то опять проходит в дверь, мое сердце подпрыгивает, а пульс молниеносно начинает скакать.
Каждый раз я думаю, что это Алекс…
Но он не приходит. Пока нет.
Я начинаю беспокоиться.
— Привет, Тоби, — с улыбкой здоровается Лена.
— И тебе привет. — Мы обнимаемся. Она замерзшая, и ее нос слегка покраснел.
— На улице холод собачий, — констатирует она и передергивается.
— Точно… — киваю я и опять смотрю на дверь в класс.
— Он сейчас придет, — тихо говорит она.
— Что?
— Алекс. Я его только что видела на парковке. Вместе с Марией и Томом. — Она серьезно смотрит на меня. — Я слышала, что случилось…
Подавленно опускаю голову и пристально смотрю на столешницу.
— Хм…
— А ты как? — ласково спрашивает она.
— Ну… так… — я тяжело вздыхаю. — Не знаю.
Она сочувственно гладит меня по предплечью.
— Бедный Тоби.
Небольшое утешение делает меня очень счастливым.
Хорошо, что кто-то думает о «бедном Тоби», хорошо, что и «бедный Тоби» тоже может быть бедным, хорошо…
— Но ты же знаешь, что не так уж и не виноват, — строго заявляет Лена.
Бах, прекрасный мыльный пузырь сострадания лопнул!
— Я знаю, — тихо бурчу я. — Только не все так просто… дело сложное и…
В дверях мелькает светлая шевелюра Алекса. Он разговаривает с кем-то позади себя. Он улыбается, кивает и еще что-то говорит, потом поднимает руку, прощаясь.
Мое сердце бешено колотится.
Внезапно мне уже не холодно. Совсем.
Нет, я даже не стану возражать, если кто-нибудь откроет окно…
Нервно ерзаю на стуле.
Не могу отвести от него взгляд.
Он приковывает к себе.
В волнении наблюдаю за каждым его движением.
Он откидывает с лица прядки волос, которые тут же опять падают ему на лоб. Его серые глаза смотрят на Тома, стоящего рядом с ним. Нежные розовые губы складывают несколько коротких слов…
Боже мой, это же не нормально, да?
То есть, я не видел его всего один-единственный день и уже заработал абстинентный синдром.
Алекс вместе с Томом идет к своему месту.
Оба то и дело приветствуют одноклассников и непринужденно улыбаются всем вокруг.
Кажется, они помирились.
Настоящая дружба не требует особых сценариев примирения. Если чувствуешь, что другу действительно плохо и ему требуется помощь, то любая ссора не имеет ни малейшего значения.
Уверен, что оба безумно рады опять быть вместе.
Алекс бросает свою сумку на пол рядом со стулом.
Он сейчас так близко ко мне…
— Привет… — нервно шепчу я.
Он не отвечает. Делает вид, будто не слышит.
Ну что ж, придется говорить громче.
— Доброе утро!
Несколько человек удивленно понимают головы и с любопытством смотрят на нас.
Алекс поневоле поворачивается и сердито смотрит на меня.
— Обязательно так орать? — тихо шипит он.
— Я думал, ты не слышал, — вру я с наивным взглядом.
Он лишь фыркает, плюхается на стул и пялится на доску впереди.
— Как ты? — осторожно спрашиваю я.
— Фантастически! — холодно отвечает он.
В голове сейчас вертится тысяча вещей. Мне столько всего хочется ему сказать. Я хочу заверять, клясться и обещать, объяснять и доказывать, но прежде всего я хочу ему сказать, что люблю и ужасно скучаю.
Мне жаль, что я причинил тебе боль. Я не хотел этого. Именно этого я не хотел. Понимаешь? Разве ты меня совсем не понимаешь?
Но, конечно, я не могу произнести эти слова здесь и сейчас.
Это не подходящее место для наших проблем.
Я знаю это, Алекс знает это, только проблемы, похоже, понятия об этом не имеют. Иначе почему они еще и сюда последовали за нами? И почему они виснут на нас, как упертый вредный репей?
Алекс не реагирует на мои взгляды.
И не реагирует на бумажный шарик, который я бросаю ему в голову.
— Отстань от него, — шепчет мне на ухо Лена. — За ним и так сейчас все наблюдают, так что не делай еще хуже…
Я растерянно смотрю на нее.
— Что? Как? Все знают о разрыве наших родителей?
Она кивает.
— Да, и… такие новости мгновенно разносятся. Ты же знаешь, сарафанное радио никак не заткнешь… но я не это имела в виду…
— Нет? А что?
— Алекс расстался с Аней… — шепчет мне на ухо Лена.
У меня челюсть отваливается.
Не может быть… СЕЙЧАС? СЕЙЧАС!
Сейчас расстался с ней?
После того как я столько времени просил его об этом?
Не знаю, что и чувствовать:
Злость, возмущение или же радость?
— Почему? Когда? Как? — затаив дыхание, спрашиваю я.
— Вчера. Он посчитал, что в его жизни и так достаточно всего происходит, поэтому он не может заводить никаких отношений…
Гениальный предлог. Прикрыться расставанием родителей — действительно тактически рациональный ход.
Мой цинизм веселится вовсю. Он хлопает себя по ляжкам и громко прыскает от смеха.
— Откуда ты все это знаешь? — в обалдении интересуюсь я у Лены.
— От Тома… но и от других уже тоже слышала… как говорится, такие новости мгновенно разлетаются...
Я рассеянно киваю и скольжу взглядом по классу.
На самом деле кое-что не так, как обычно.
Настроение напряженное. Любопытные взгляды перемещаются с одной персоны на другую.
Алекс по-прежнему сидит прямо и спокойно на своем месте. Выражение лица как всегда сдержанное и самоуверенное. То и дело его пихает Том и что-то шепчет на ухо. Но помимо этого, его едва ли что беспокоит.
И Аня тут.
До этого момента я ее совершенно неосознанно не замечал.
Она сидит передо мной.
Ее темные длинные волосы блестят, светлый свитер ей изумительно идет, и я ощущаю очень легкий аромат персика, который постоянно от нее исходит.
Кажется, она не из тех людей, кто после расставания заваливается с плиткой шоколада в старом тренировочном костюме на кровать и рыдает неделю напролет.
Аня боец… или как минимум у нее идеальная маска, которая не сползает сама по себе в кризисных ситуациях.
Я пристально рассматриваю ее затылок, когда она внезапно поворачивается.
Она ничего не говорит.
Просто смотрит на меня.
Еще никогда она так не глядела… так внимательно… с такой ненавистью…
У меня перехватывает дыхание. Сконфузившись, в смятении пытаюсь увернуться от ее леденящего взгляда.
Это что сейчас было?
Мне не удается заняться выяснением этого вопроса, потому что в класс входит Дахер.
Аня опять разворачивается, и говор одноклассников умолкает.
Только в моей голове продолжают дискутировать многочисленные сбитые с толку и крайне возбужденные мысли…
Поблагодарили: Krypskaya, Mari Michelle, TaniaK, Peoleo, Aneex, blekscat, DworakOxana, trandafir, Maxy, Jolyala, WALL-E, darkbluemarine, Вероник

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
29 Июн 2019 18:54 #835 от Krypskaya
Krypskaya ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 54/66, upd 29.06.2019
Слежу за развитием событий почти что с самого начала, очень долго ждала, пока у парней все наладится, и вот те на, свалились события последних глав... Грустно!
Спасибо большущее за перевод!
Поблагодарили: denils, ninych, blekscat, DworakOxana, Maxy

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
01 Июл 2019 01:46 #836 от trandafir
trandafir ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 54/66, upd 29.06.2019
Денилз, Ниныч, спасибо огромное за перевод и летнее лиричное настроение. Виражи, психологические горки. Одна ошибка на тему человеческого фактора, хрустальные отношения разбились. Как разбились, вдребезги или ....? Почему то мне кажется, что отца Тобички и Беттину опять сведут вместе. Уж больно они ведомые, что ли. Хуже всего с духовным идеализмом Алекса. Тобичка сильнее его, поэтому ему придется многое пережить и испытать на себе силу отторможения любимого парня. Кто-то в паре должен быть сильнее и тянуть за собой. Тобичка, как деятельный идеалист, хочет спасти всех, а это возможно?  :lublu:
Поблагодарили: denils, ninych, blekscat, DworakOxana, Maxy

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Maxy
  • Maxy аватар
  • Wanted!
  • Мечтательница
  • Мечтательница
  • Fille avec les lunettes roses
Больше
09 Июл 2019 17:11 #837 от Maxy
Maxy ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 54/66, upd 29.06.2019
Переживаю за Тобика, так как он не из тех, кому легко переносить разочарование матери, недопонимание с отцом и холодность любимого человека... а ещё Марк сейчас неспособен утешить, сам по уши влип.

Мммм, Гвен и Норезунд перебрались на новую квартиру, хотя бы это радует  :drink: Странно, что не были отмечены комментарии друзей отца по поводу Гвен.

Сердечно благодарю за перевод  :lublu:

"Quoi que l'on dise, quoi que l'on pense, il faut se rêver mon amour"
Поблагодарили: denils, ninych, blekscat, DworakOxana

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • denils
  • denils аватар Автор темы
  • Wanted!
  • Модератор ОС
  • Модератор ОС
Больше
25 Авг 2019 14:57 #838 от denils
denils ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 55/66, upd 25.08.2019
спасибо ninych))
Глава 55. Учиться для жизни

Гремят такие слова, как «разочарование», «стыд» и «позор».
Дахер размахивает в воздухе толстой стопкой бумаги.
Наши контрольные по математике.
Пока узкогубый рот Дахера терзает нас едкими и циничными тирадами ненависти, его маленькие мутные глазки скользят по рядам, сверля взглядом наши опущенные головы.
«А чего же мы ожидали?» — интересуется он. Неужели мы действительно верили, что добьемся хороших результатов, не приложив никаких усилий и труда? Мы думали, что будет так просто?
Я пристально рассматриваю столешницу.
Нет, я не думал, что будет так просто, но как-то надеялся на это…
Да, должен признаться, я тешился тайной и детской надеждой, что папин роман никогда не выплывет наружу, что он навеки останется тем, чем и был: огроменной ошибкой и секретом.
Но правда всегда найдет дорогу, всегда.
Иногда ей требуется время, она помолчит немного, прежде чем решится наконец показаться, и неважно, как долго это длится, но в итоге, широко раскинув руки, она возникает перед кем-нибудь с триумфальной улыбкой на лице.
И это лицо никогда не стареет.
Нет, наоборот. Годы крайне редко обессиливают ее. В основном даже придают ей еще больше выразительности, силы и веса. У правды нет срока давности.
Все это я знал. Эту мудрость мама внушила мне с раннего детства. Вероятно, чтобы удержать от вранья…
И все-таки я надеялся, что на этот раз правда сделает исключение. Что она посмотрит на нас сверху вниз — или, возможно, снизу-вверх, кто его знает, — и сменит гнев на милость.
Я бы хотел, чтобы она проявила сочувствие к бедным маленьким близнецам, к Беттине, чье сердце уже однажды было разбито, к Алексу и Марии, которые не должны опять потерять отца, к папе, который, несмотря ни на что, безумно любит свою жену, и ко мне, да, в первую очередь ко мне, потому что я, вообще-то, совсем ничего не мог поделать со стоящей передо мной дилеммой.
Я узнал тайну, которую не должен и уж тем более не хотел узнать.
Мое молчание было отчаянной попыткой защитить окружающих меня людей и предотвратить катастрофу, которая, очевидно, была неизбежной.
Между тем я убежден, что мои усилия априори были обречены на провал.
Кто знает, возможно, Алекс прав, и мне надо было сразу же обратиться к нему.
Возможно, нашелся бы другой путь — путь, который я при всем желании не смог разглядеть.
Неужели я действительно верил, что, приложив так мало усилий и труда, смог бы достигнуть успешного результата?
Нет, не верил, но надеялся… кажется, этого было недостаточно.
Картавый голос Дахера разносится по всему помещению.
Мы уже не пятиклассники. Знаем ли мы, что семимильными шагами приближаемся к выпускным? Нам это вообще понятно?
Как мы себе это представляем? Мы теперь сами за себя несем ответственность. Пришло время для решений. Нам пора задумываться о будущем. Достаточно ли хороша наша успеваемость? Для вуза, для успешной профессии?
Нервно поигрываю ручкой.
Да, будущее. Как же оно будет выглядеть?
Что с мамой?
Она действительно вернется обратно? Полетит в Эфиопию к Могли, Гордону и его мухам?
Вчера она мне рассказала, что разговаривала с Гордоном по телефону. Он сейчас очень занят. Яйца этих сраный мух окрасились теперь еще и в серый, а на некоторых появился даже желтый узор….
Его исследования, пожалуй, продлятся еще довольно долго.
И как с браком папы и Беттины?
Как будет развиваться эта драма? Это уже конец? На каком моменте фильма мы сейчас? Бегут титры или у нас еще есть добрых полчаса, включая хэппи энд впереди?
Они еще до сих пор не поговорили об этой истории.
Беттина не хотела его видеть. Даже для того, чтобы сказать ему в лицо, что хочет с ним развестись. И папа просто терпит ее молчание. Ну, он прав, ничего другого ему не остается. Он же не может принудить ее к разговору. Но когда-нибудь им придется обсудить и свой брак… и развод… и будущее…
То же самое касается и нас с Алексом. Мы тоже должны поговорить.
У меня так много вопросов и я жажду ответов.
Когда он мне их даст?
Когда?
Как мне жить без него? Я не смогу, никогда. Я уже сейчас безумно скучаю по нему. Он сидит в метре от меня и все же недостижим. Я хочу касаться его, хочу чувствовать под своими пальцами его теплую кожу. Я люблю ласковое давление его руки на моей шее, когда он меня целует, звук его низкого голоса, шепчущий мне на ухо…
Пожалуйста, пожалуйста, дорогой боженька, или Будда, или Аллах, или Зевс, или Элвис Пресли, неважно как тебя зовут, помоги мне и не допусти, чтобы он меня бросил.
Я не могу без него.
Не знаю, что буду делать один.
Удастся ли мне получить аттестат? Если верить Дахеру, это маловероятно.
Гм, в любом случае я не знаю, что изучать. Да и где.
Останусь в Мюнхене? Для этого есть основания? Или же я вернусь обратно в Гамбург? Там мне всегда было хорошо, там я чувствовал себя уверено…
Возможно, я начну совершенно новую жизнь в совершенно новом городе. В Гарце должно быть славно. А в Сааре так смешно говорят. Есть много возможностей.
Так много.
Слишком много.
Теперь я отвечаю сам за себя. Пришло время для решений.
То, что мне восемнадцать и по закону я взрослый, отнюдь не значит, что я в состоянии в одиночку самостоятельно распоряжаться своей жизнью, да?
Я имею в виду, что не вручают же водительское удостоверение прямо на восемнадцатый день рождения. Никто не говорит: вам восемнадцать, поезжайте осторожно и удачи!
Нет, надо сперва сдать экзамен. И только когда его сдашь, тебя выпускают на улицу к другим участникам дорожного движения.
Почему чего-то похожего нет и для жизни?
Какой-нибудь тест, который определяет, ребенок ты еще или нет.
В школе обучают, как доказать теорему Пифагора, и рассказывают все о первых иммигрантах, которые в девятнадцатом веке высадились на остров Эллис на Новой земле. Анализируют Гретхен и обсуждают Веймарскую республику, но не готовят к настоящей, реальной жизни.
Я могу по-французски сказать: «Как пройти к вокзалу?» и «Когда отъезжает следующий поезд в Париж?», но понятия не имею, как спасти отношения с упрямым сероглазым красавцем.
Я о жизни Франца Кафки знаю больше, чем о своем собственном отце, и мне легче найти ошибку в формуле по физике, чем в своей жизни.
Как же хорошо было быть ребенком.
Я бы хотел, чтобы мне опять было десять. Или одиннадцать.
Уже достаточно взрослый, чтобы после обеда с друзьями поехать на велосипеде на детскую площадку, но еще достаточно маленький для того, чтобы время от времени бросаться в объятия мамы, чтобы она утешила.
Любовь испытываешь к родителям, бабушке с дедушкой, друзьям.
Боишься строгого учителя и странных шорохов в темноте.
Единственное решение, которое должен принять, — выбор любимого футбольного клуба.
Взрослым же оказываешься перед огромнейшей горой из дискуссий, суждений, решений, ошибок, рисков, чувств и желаний.
Я бы хотел опять стать ребенком.
— Надеюсь, я не надоел вам своими речами, господин Ульманн…
Дахер. Он стоит прямо передо мной и смотрит сверху вниз.
Испуганно вздрогнув, я нервно моргаю.
— Что? ...э, нет… не надоели… очень увлекательно!
Тихое хихиканье прокатывается по классу.
Кажется, мою реплику посчитали дерзкой провокацией.
К сожалению, Дахер тоже так считает…
— Мне бы ваш юмор, — зло шипит он. — Вы в бедственном положении и все еще отпускаете шуточки. Удивительно.
Я сглатываю, краснею и быстро опускаю взгляд.
— Ну посмотрим, как вы отреагируете на свою оценку… возможно, тогда вам будет не до смеха… — Он бросает передо мной сложенный лист бумаги. Моя контрольная.
Я оставляю ее лежать, где лежит, и продолжаю рассматривать стол.
Сложив руки на груди, Дахер стоит рядом и выжидающе смотрит на меня.
Он хочет, чтобы я посмотрел свой результат перед всем классом.
Я не шевелюсь.
Меня бросает в жар. Все смотрят в мою сторону, я точно знаю. Затылком чувствую их пялящиеся взгляды.
Только один не смотрит на меня — Алекс.
Уголком глаза вижу его выпрямившуюся фигуру… он смотрит на Дахера…
— Да? Господин Циглер? Могу вам чем-то помочь? Может, вы хотите что-то сказать? — сладким голосом спрашивает Дахер.
— Я лишь хотел спросить, собираетесь ли вы проводить эту десятиминутную издевательскую процедуру с каждым учеником? В таком случае все, вероятно, слишком затянется. Воспользуюсь тогда уж возможностью и схожу в туалет, проблеваться!
Гробовая тишина.
Думаю, все перестали дышать.
Маленькие свинячьи глазки Дахера распахиваются от изумления… потом становятся опять уже, меньше и наконец превращаются в две пылающие от ненависти и злобы щелки.
— Конечно, — произносит он очень-очень медленно. — Если вам нездоровится, то, само собой, можете идти. И не стоит особо спешить. Как раз наоборот, думаю, вы освобождены от урока.
Алекс встает. Под взглядами всего класса собирает вещи в сумку. Он не особо торопится, но и не копается… он остается абсолютно спокойным… каждое движение выглядит расслабленным и уверенным… но я совершенно точно знаю, что внутри у него все совершенно по-другому… совершенно.
Он подхватывает сумку под мышку и идет к двери из класса.
Когда она за ним захлопывается, я чувствую, как моё сердце внезапно начинает бешено колотиться. Будто пытается компенсировать свою двухминутную остановку…
Мой взгляд встречается со взглядом Тома.
Он выглядит таким же обеспокоенным, как я себя ощущаю.
Мы смотрим друг на друга… беспомощно и слегка напряжённо… потом в зловещую тишину проникает вкрадчивый голос Дахера.
— Так, теперь опять прошу вашего внимания, — громко и недоброжелательно ревет он. Толстая жила на его лбу опасно подрагивает, а по скулам расплываются ужасные красные пятна. — Сейчас я раздам контрольные работы. Если еще кто-то плохо себя чувствует, имеет проблемы или иные заботы, то пусть говорит сейчас. Коль нет, то помалкивайте.
Дахер идет по рядам и раздает работы, при этом не скупясь на мерзкие комментарии.
Торопливо запихиваю лист в свою сумку, даже не посмотрев на оценку. Для шока у меня и потом будет достаточно времени. В данный момент я просто слишком сбит с толку, чтобы разбираться еще и с контрольной по математике. Кроме того, я не нуждаюсь в любопытствующей публикой. Я замечаю, как Мелли то и дело оборачивается ко мне и остальные время от времени украдкой бросают на меня взгляды.
Тихо вздохнув, чуть ниже скатываюсь на стуле, хотя больше всего мне хочется спрятаться под стол. Но это доведет и так уже раздраженного Дахера до предела. Совершенно точно у него случится припадок.
«Господин Ульманн, выбирайтесь из-под стола! Как вам такое вообще в голову пришло? Нет, сядьте опять на стул, я сказал. Куда вы поползли? Нет, не в шкаф! Не в шкаф! Скажите, вы плохо слышите? Сейчас же вылезайте оттуда!»
— Все хорошо? — обеспокоенно спрашивает Лена.
Дурацкий вопрос.
Конечно, не хорошо, вообще ничего не хорошо. Думаю, за всю мою жизнь мне никогда не было так не хорошо.
Но она моя подруга, она желает лишь добра, и я люблю ее, поэтому послушно киваю и заверяю ее, что у меня все хорошо.
Лена улыбается мне, и я пытаюсь ответить вымученной гримасой, более похожей на оскал.
За столом перед нами тоже пытаются исполнить дружеский долг.
Мелли то и дело ласково похлопывает Аню по плечу и преувеличенно жизнерадостно улыбается.
— Тринадцать заданий! Это полное безумие. Не думаю, что кто-то получил подобный результат. Я сама справилась только с шестью задачами. И только потому, что ты занималась со мной. Иначе бы я, скорее всего, даже трёх не решила.
Если ее послушать, то можно подумать, что она поздравляет умственно отсталого ребенка с тем, что он без посторонней помощи завязал шнурки.
«Отлично, ути-пути! Молодец, Аня, умница!»
Аня едва реагирует. Она склоняется над папкой, листает книги и через регулярные промежутки времени кивает, чтобы показать, что ценит хлопоты Мелли.
Я чуть было не посочувствовал ей и той несправедливой ситуации, в которой она оказалась… но потом опять вспоминаю взгляд. Ненависть в ее глазах… нет, не люблю я ее… просто не люблю…
Когда раздается звонок на перемену, Том первым покидает класс. Он сломя голову несется в коридор. Наверняка отправляется на поиски Алекса.
Алекс не часто теряет над собой контроль… если подумать, вообще-то до сих пор этого никогда не происходило… ну за исключением нашего побега в Алльгой — эту выходку, наверное, можно назвать блэкаутом… но кроме неё…
Что он сейчас делает?
Сидит в узкой грязной кабинке туалета для мальчиков, стены которого украшены каракулями «Тут был Петер!». Или «У Изы Найманн крутые сиськи». Да, наверное, сидит сейчас там и страшно рыдает, потому что жизнь ужасно несправедлива к нему и в воняющей мочой и еще кое-чем кабинке нет туалетной бумаги.
Или же он мечется как разъярённый бык по парковке, рыча и размахивая руками ходит между машин, бьет стекла и прокалывает шины.
Хм, с огромным трудом могу представить Алекса, размахивающего руками.
Более вероятно, сидит наверху на школьной крыше, курит и с меланхоличным серьезным взглядом размышляет о несправедливости в своей жизни, пока холодный ноябрьский ветер треплет его волосы, а на заднем плане звучит прекрасно-печальная песня об одиночестве и любви. Лучше всего „Breathe me“ Сии… или „With or without you“ U2…
— Тоби, ты идешь с нами? Выпьем кофе? — Лена, деликатно коснувшись руки, вытаскивает меня из мечтаний.
— Кофе? — растерянно спрашиваю я и моргнув осматриваюсь по сторонам. Мы с Леной последние в классе. Остальные, кажется, как можно скорее покинули эмоциональные развалины, которое оставил после себя Дахер.
— Да, кофе… ну знаешь, такой темно-коричневый горячий напиток, который делают из обжаренных кофейных зерен и в основном пьют с сахаром и молоком — кому как нравится. — Она доброжелательно улыбается мне.
— Хм, припоминаю… — с усмешкой бормочу я.
— Ну тогда пошли.
Я иду следом за ней в коридор.
Нас встречают шум и суматоха. Царит типичное настроение для перемены.
Повсюду стоят большие и маленькие группки учеников. Кто оглушительно громко, кто шепотом, они говорят, злословят, обсуждают, рассказывают и спорят.
Молча прокладываем путь через толпу визжащих семиклассниц, преследуемых парой мальчишек и насквозь мокрой губкой для доски.
Почти весь наш класс собрался перед кофейными аппаратами.
Настроение тусклое. Тихо говорят с соседом, шепчутся и то и дело бросают осторожные взгляды по сторонам…
Мы с Леной держимся в стороне. Я не особо желаю опять оказаться в центре внимания.
К нам подходит Мартин.
— Привет, — говорит он.
— Привет, — отвечаю я.
— Смешная история приключилась… — он смущенно усмехается.
— Смешная в смысле «Ха-ха, смешно до упаду!», или смешная типа: «О боже, летающие лошади, как смешно…» — интересуюсь я.
— Остряк! — Лена осуждающе щиплет меня за предплечье.
— Я имею в виду «поведение» Алекса, — шепотом поясняет Мартин. — Он какой-то немного дерганный.
Немного — это хорошо…
— Это из-за того, что ваши родители расстались? — Мартин с вопросом смотрит на меня.
— Или из-за этого, или кто-то по секрету сказал ему, что Дед Мороз — мифическая фигура, которую выдумала Кока-Кола… — мрачно шучу я. — Алекс очень любил Деда Мороза…
— Тоби, мне уже начинает казаться, что Дахер был прав, когда говорил, что у тебя странный юмор… — качая головой, Лена смотрит на меня. — Не будь таким циничным, от этого появляются морщины.
— Всегда считал, что морщины делают человека интересным, — тихо возражаю я.
— Некоторых да, но большинство они просто старят, — шипит Лена.
Я вздыхаю.
— Ладно-ладно, вы победили, я уже прекращаю… — смущенно рассматриваю носки своих ботинок. — Но это молчаливое смирение, это выжидание, тихое раскаяние… просто сводит меня с ума… я этого не вынесу…
Лена ласково гладит меня по спине.
— Я знаю, милый. Но к сожалению, сейчас ты ничего другого не можешь сделать. Придется ждать и придется молчать.
Ненавижу молчать.
Это вредит здоровью.
Это доводит до головной боли и заставляет нервничать… слова мечутся в голове и просятся наружу. Быстро и громко.
— Алекс вернулся! — шепчет мне на ухо Лена.
Один звук его имени — уже непоколебимый приказ для моего сердца, заставляющий его мощно стучать.
Я ищу родное лицо в толпе и обнаруживаю очень быстро.
Он стоит в нескольких метрах от меня, в окружении пары друзей. Они перешептываются. Судя по их мрачным минам, разговор идет о Дахере и его очередной попытке перескочить все ступени в градации непопулярности.
Алекс стоит с друзьями и то и дело кивает, когда кто-то, чтобы привлечь его внимание, бросает на него взгляд.
Аня тоже часть этой изысканной компании.
И она тоже ведет себя сдержанно и с достоинством хранит молчание, вздернув красивый узкий подбородок.
Как можно так безэмоционально страдать?
Где слезы? Трепет и дрожь? Где страсть и тоска?
Я бы так никогда не смог.
Мне достаточно увидеть Алекса, как тут же кружится голова и появляется ощущение, будто грудь разрывается на части от любви и печали.
Я знаю, по мне видно, что я чувствую. Да, каждый, кто хоть немного разбирается в людях, сразу же заметит, как сильно я люблю и страдаю.
И я этого не стыжусь.
Да и с чего бы?
Любовь не дядя-алкоголик, не покрытый бородавками дедушка и не тщеславная кузина, которая принимает участие в программе «Германия ищет таланты». Любви не надо стыдиться.
— Больше не хочу никакого кофе, — обидевшись, говорю я Лене, когда и через две минуты Алекс продолжает меня сознательно игнорировать. — Пошли обратно в класс. Достала вся эта дурь.
В гадком настроении и с мерзким тянущим ощущением в области желудка направляюсь обратно. Лена с Мартином идут следом, бросая на меня озабоченные взгляды.
Все же это по-настоящему угнетает. Мне кажется, будто я скольжу во временной петле, которая катапультирует меня прямиком в прошлое. Я именно там, где уже был несколько недель назад: Алекс делает вид, будто меня не существует, и я подыхаю от боли в сердце… это просто омерзительно.
— Тоби, расскажи-ка немного про вашу новую квартиру, — пытается отвлечь меня Лена. — Она хорошая? Тебе нравится твоя комната?
— Она четырехугольная, — бормочу я.
— Э… да… и это плохо?
— Нет, наоборот, я тащусь от всяких геометрических штук.
— Тоби… — То, как она произносит мое имя, таким укоризненным тоном…
— Прости, Лена, но мне сейчас не до болтовни, — смягчившись, тихо признаюсь я.
Она понимающе кивает.
— Но ты же пригласишь нас когда-нибудь на новоселье, да?
— Да…
Я пытаюсь представить Лену, Мартина, Елену и себя в пустой светлой квартире. Мы сидим на картонках и пьем Бакарди с Колой из пластиковых стаканчиков…
Нет, я просто не нахожу в этом месте ничего приятного.
Удастся ли нам с папой когда-нибудь превратить эту квартиру в настоящий дом?
Тяжело плюхаюсь на свое место.
Класс постепенно заполняется. По-прежнему меня касаются любопытные и заинтересованные взгляды. Дирк и Ян непрерывно смотрят в мою сторону. И шепчутся.
— Что это с ними? — раздраженно спрашиваю я.
— Что ты имеешь в виду?
— Почему я вечно в центре нападок на разврат? — Это нервирует. Да еще как.
— Я… понятия не имею… — Лена нервно пожимает плечами.
Я пытливо смотрю на нее.
— Лена, ты же что-то знаешь, да? Ну давай, выкладывай.
Она реагирует на мой требовательный толчок в бок тяжелым вздохом.
— Я на полном серьезе, Тоби. Я действительно понятия не имею, что случилось с классом… но интуиция подсказывает… ну… — она понижает голос и склоняется немного ближе ко мне. — Мне кажется, они сложили один плюс один…
Классный намек. Не хочу иметь с ним дела. Я профан в отгадывании загадок.
Судоку доводит меня до слез, а кроссворды до истерики.
Я просто не могу делать выводы. Отсутствует какой-то синапс. Сломался, пожалуй. Да кого это заботит.
— Э? — мастерски точно формулирую свое замешательство.
— Я вот что хотела сказать, — объясняет Лена, следя за подчеркнуто четким произношением. — Последние недели Алекс был зациклен на тебе. Теперь он расстался с Аней. А на тебя реагирует с гневом и обиженной гордостью. Кроме того, все знают, что ты гей, а Алекс, кажется, ничего не имеет против геев, иначе едва ли подружился с Томом… и в довершение всего еще болтают, что вы вместе уезжали… выходные наедине с парнем-геем… а после этого он разрывает отношения с подругой… — Лена многозначительно поднимает брови. — Один плюс один — получается…
— Ты хочешь сказать, они подозревают, что Алекс тоже гей? — пораженно спрашиваю я.
— Вот именно, Шерлок Холмс, — кивает Лена.
— О…
О!!!
Это Алексу совсем не понравится…
Меня снова выдергивают из моих глубокомысленных рассуждений, когда Бен начинает урок. Его прихода я даже не заметил.
Весьма безучастно и равнодушно я слежу за обсуждением «Превращения» Кафки.
…иногда мне тоже хочется стать жуком… или нет, если уж животным, то лучше милой… маленькой собачкой, например.
Кушать, ласкаться и спать. Идеальная жизнь.
Я мечтательно верчу в руках лист бумаги.
Согнуть, разрезать, разорвать, смять и опять разгладить.
Постоянно в голову лезут Ленины слова: …сложить один и один…
Бедный Алекс! Невольный каминг аут определенно последнее, что ему сейчас нужно.
Осторожно смотрю в бок.
Он сидит на своем месте прямой и гордый.
Стальной взгляд серых глаз. Ледяной холод не дает шанса пробиться.
Он внимательно слушает объяснения Бена, делает заметки и листает, когда требуется, книгу.
Сидит молчаливый и сосредоточенный.
Остальные бы в его возрасте и ситуации стали бы возмущаться, бунтовать, сомневаться и удирать, но он остается, держится, он терпит… он борется.
Такой бунт в его духе.
И я его безумно уважаю и восхищаюсь им.
Мой упрямый гнев улетучился быстрее, чем Алекс вернулся в класс с перемены.
Теперь меня затопляет лишь теплая и приятная симпатия.
С замирающим сердцем я рассматриваю его красивый профиль.
Он сжимает губы и глубоко вздыхает.
Рассеянно заправляет прядку волос за ухо и чешет нос.
Он снимает очки, вертит их в руках и наконец откладывает в сторону. Опять на лицо падает прядка длинных волос, он опять откидывает ее.
Фыркает.
— Прекрати! — шепчет он.
— Что? — растерянно и очень громко спрашивает Том.
Бен, как раз записывающий на доске некоторые тезисы к содержанию и проблематике, которые играют важную роль в «Превращении» Кафки, оборачивается с вопросом:
— Что-то случилось?
— Понятия не имею, — правдиво заявляет Том, а Алекс качает головой.
Бен опять отворачивается к доске, и мы тоже начинаем записывать ключевые слова.
Алекс низко склоняется над листком — на нем нет очков, поэтому он просто не очень хорошо видит — и торопливо царапает несколько слов на клочке бумаги.
Я удивляюсь, когда он его берет, складывает и сминает в руке.
Но больше всего я поражен быстрым движением, которое отправляет записку по воздуху прямиком ко мне на стол.
Кажется, никто ничего не заметил.
Алекс опять смотрит на доску, а я беру маленький бумажный шарик и расправляю его.
Любовное письмо… мда, мечтать не вредно…
Что же там написано?
«Дорогой Тоби, умираю от тоски по тебе. Я хочу, чтобы мы помирились. С любовью, твой Алекс».
Гм, не знаю…
«Привет, милый! Встретимся на перемене в подсобке, очень жду…»
Нет, пожалуй, нет.
«Привет, хочешь быть со мной? Поставь крестик на: ДА/НЕТ/ВОЗМОЖНО».
Неправдоподобно.
Быть может, там написано и нечто совсем несущественное и нейтральное.
«Привет, я просто хотел сказать, что у тебя не завязан правый ботинок. Будь осторожен, когда будешь вставать, а еще лучше — завяжи шнурок. С приветом, Алекс».
Записка расправлена, и я читаю: «Прекрати на меня глазеть!»
В груди резко покалывает.
Я разочарован… и уязвлён.
Перечитываю снова и снова эти несколько слов. Они причиняют боль.
Я бы с удовольствием ему ответил, я бы так хотел оправдаться.
Я пялюсь на тебя, потому что ты реально очень красивый и я люблю на тебя смотреть.
Это делает меня счастливым.
Ты меня так сильно ненавидишь, что даже не можешь позволить мне помечтать? Ты действительно настолько суров и бессердечен, что хочешь отнять не только настоящего Алекса, но и мои фантазии? Ты можешь запретить мне тебя целовать, но не можешь запретить мне представлять, как я целую тебя… Позволь мне чудесное бегство от горькой реальности. Позволь мне мечтать!
Это я хочу ему сказать. Это я хочу ему написать.
Но не могу. Мне просто не хватает слов. Не получается написать их на маленьком смятом клочке бумаги.
Вместо этого я осторожно поворачиваю голову.
И чуть вздрагиваю, когда встречаюсь со взглядом серых глаз. Он смотрит на меня. Строго и решительно.
«Ты меня понял, маленький глупый мальчишка?»
Я краснею и чувствую горечь.
Мои пальцы нервно теребят лист бумаги, над которым я до этого так креативно поработал. Не знаю почему, но из этого листка отчего-то получился цветок…
Меня безумно раздражает появившаяся заносчивость Алекса.
Убежденный в победе, он вздергивает бровь и собирается опять уделить внимание уроку.
Я дуюсь. Внутренний упрямец как раз исполняет танец гнева.
Взяв записку, которую он мне написал, комкаю ее и швыряю в Алекса. Она попадает ему прямо в голову.
Йех, претендент заработал сто очков.
Алекс сердито смотрит на меня.
Я пялюсь в ответ. Совершенно верно, я пялюсь. Распахиваю глаза как можно шире и пялюсь.
Том, наблюдающий за нами, смеется.
У Алекса от злости появляются красные пятна на щеках.
Он хватает бедный маленький комочек бумаги и кидает в меня.
Однако промахивается сантиметров на двадцать, и шарик попадает Лене в руку.
— Ай! — вскрикивает она.
— Вот тебе! — кричу я и показываю Алексу язык.
Гневно сверкнув глазами, Алекс судорожно ищет что-нибудь маленькое, чем, по всей вероятности, можно было бы швырнуть в меня.
— Что тут происходит? — Совершенно внезапно перед нами появляется Бен и растерянно смотрит то на одного, то на другого.
— Алекс бросил в меня бумажный шарик, — страдальчески жалуется Лена.
— Я кидал в Тоби, — живо оправдывается Алекс.
— Но не попал, — поясняю я.
— А Тоби первый начал, — тут же вмешивается Том. — Он показал Алексу язык, я видел.
— Потому что Алекс дурак! — вклиниваюсь я.
— Вовсе нет! — фыркает он.
— Достаточно, достаточно. — Бен вскидывает руки в успокаивающем жесте, заставляя замолчать. — Никаких ссор. Я хочу, чтобы вы помирились и опять были умницами. Тогда я вам потом почитаю веселую сказку и каждый получит леденец.
Класс весело хихикает.
— О да! — сияет Том, радостно ерзая на стуле. — В сказке будут чудовища? Мне нравится про чудовищ.
Алекса раздраженно закатывает глаза и оскорбленно складывает руки на груди.
Смеясь, Бен лишь качает головой и возвращается к Кафке.
— Алекс? — меня грызет совесть. В конце концов, я не собирался выставлять его на посмешище. — Эй, Алекс!
Он меня игнорирует.
Огорченно опускаю голову. Беру в руки облезлое и растрепанное творение из бумаги, которое с таким усердием мастерил последний час.
Хм, действительно выглядит как цветок… стильно, листьев в избытке и большие лепестки… вообще-то, очень симпатично.
Следуя внезапному порыву, собираюсь с духом и распрямляю плечи.
— Эй, — возбужденно шепчу я.
Алекс по-прежнему игнорирует меня.
— Алекс? — Я протягиваю руку, передавая ему цветок. — Это я сам сделал, — улыбаясь шепчу я.
Он больше не может делать вид, будто не слышит.
Хмыкнув, поворачивается ко мне. Мрачный взгляд натыкается на цветок в моей руке.
Коротко взглянув, он забирает его у меня из рук.
Кажется, в глазах Алекса я заметил теплый блеск… ласковая волна симпатии… нежное растроганное сердце… потом он роняет цветок. Прямо на пол.
Резко разворачивается.
И игнорирует дальше.
Больно. Больно очень глубоко внутри. Кажется, все органы скручиваются от муки.
Мне стыдно, даже не знаю за что.
Остаток урока я больше не смотрю на него.
Он очень ясно показал, что не хочет этого. Что не хочет меня.
Я не собираюсь как влюбленный кобель носиться за ним, высунув язык.
У меня тоже есть гордость. Точно. И хотя она не слишком большая и у нее нет ярко выраженного честолюбия, но она имеется в наличии и сейчас возмущенно просит слова и требует хотя бы намека на достоинство.
Я более чем пошел Алексу навстречу… больше не хочу…
Я рад, когда школьный звонок заканчивает урок немецкого и мы наконец можем покинуть класс.
Алекс одним из первых спешит наружу. Том со всех ног устремляется за ним, да и остальные, кажется, сегодня тоже не особо желают разводить канитель.
— Слушай, что-то они быстро, — бормочет Лена, косо ухмыляясь.
— Пусть, — бурчу я. — Хорошо, что больше не увижу эти морды.
Аня, Мелли и Ян как раз покидают помещение.
Вцепившись в руку Яна, Мелли беспрерывно шепчется с Аней.
Когда они доходят до двери, Аня еще раз оборачивается.
Да, она еще есть, ненависть.
Больше всего мне хочется проорать ей: «Что у тебя за проблема, тупая курица? Что я могу поделать, если у Алекса на тебя не стоит? У тебя отсутствует один важный атрибут, который он очень ценит: член!»
— Смотри-ка! — из гадких мысленных издевательств меня вырывает звонкий голос Лены. Она указывает на парту Алекса и Тома.
Очки. Его очки. Он забыл.
— Отнесешь ему? — осторожно спрашивает Лена.
— Неа, я в швейцары не нанимался. Кроты обыкновенные должны сами приглядывать за своими глазами. Кроме того, его не обрадует, если я помогу, потому что тогда придется меня благодарить, а этого ему совсем не хочется.
Лена с осуждением смотрит на меня.
— Что мы недавно говорили о цинизме? — она толкает меня в сторону парты. — Давай, просто возьми их и все.
Ничего не все, но я ей не возражаю.
Ворча, заворачиваю очки в носовой платок, чтобы они не разбились, и прячу их в карман куртки.
— Можешь их сейчас отдать, наверху, — улыбаясь, говорит Лена.
— Что значит наверху? — растерянно спрашиваю я.
— Ну так у нас же сейчас искусствоведение… Тоби?
Искусствоведение.
Я испуганно замираю.
— Что случилось? — Лена озабоченно смотрит на меня.
— Эм, нет, все хорошо, все как обычно, — успокаивающе бормочу я.
— Что-то непохоже… — Бен прислоняется к учительскому столу и серьезно смотрит на меня.
Я совершенно забыл, что он еще здесь…
— Лена, не могли бы вы оставить нас на пять минут? — он дружелюбно улыбается.
— Нет, — быстро говорю я.— Я… у нас нет времени… искусствоведение… урок сейчас начнется.
— Это ненадолго, — в его голосе проскальзывает некоторая настойчивость, не дающая возможности отказать. Он все еще мой учитель. Несмотря ни на что.
Слегка смущенно Лена покидает класс. Мы с Беном остаемся одни.
Покусывая нижнюю губу, я разглядываю пол.
Он хотел поговорить, вот пусть и говорит. От меня он ничего не услышит…
— Что с тобой случилось, Тоби? — интересуется он.
— Ничего, — вру я.
— У тебя дома проблемы? — мягко спрашивает он.
— Нет.
— Не верится как-то. Ты поссорился с Алексом?
— Тебя это не касается, — резко обрываю я его. — Почему тебя это вообще интересует? Хочешь опять разузнать, как дела у Марка и Ману?
Он складывает руки на груди и строго смотрит на меня.
— Я не хочу разузнать, как дела у Марка и Ману… я обо всем в курсе… я знаю, что Марк переспал с Дженсом.
Ошарашенный, я пристально смотрю на него.
— Откуда?..
— От Ману, он мне рассказал.
— Что? Когда? Вы встречаетесь? У вас опять что-то было? — Я в шоке. От страха и недоброго предчувствия сердце колотится до боли быстро.
Бедный, бедный Марк.
— Мы встретились чисто случайно. Даже если ты мне и не веришь. — Серьезное выражение лица Бена не оставляет сомнений. — Мы встретились в воскресенье вечером — вскоре после того, как он узнал об измене — на дне рождении общего друга. Янош и Уве тоже там были. Кажется, они заставили его пойти… Я встретил их и поинтересовался — конечно, не догадываясь, что задеваю за живое — про Дженса. Я спросил, где он, и Ману заявил, что он не уверен, но все же стоит поискать в постели у Марка… У него было весьма мерзкое настроение… Какой-то озлобленный… и мне все сразу стало ясно.
Черт, звучит погано.
Я и так опасался, что Ману с трудом перенесет случившееся, но подтверждение Бена все же как-то ошеломило.
— Марк… все было не так уж скверно… небольшая услуга по старой дружбе, так сказать… Марк любит Ману, и Ману любит Марка… они справятся… я уверен в этом… — К сожалению, прозвучало это не особо уверенно…
— Не буду тебя разубеждать, — спокойным голосом говорит Бен. — И вообще-то, сейчас речь вовсе не о них и их отношениях… речь о наших…
— Наших? — озадаченно спрашиваю я. — У нас есть отношения?
Бен смеется, увидев, какой у меня смущенный вид.
— Да… школьные отношения… — Потом он опять становится серьезным. — Тоби, ты же всегда так деятельно участвовал в уроке, я чувствовал, тебе это доставляло удовольствие… а теперь? Я не хочу, чтобы та давняя история между мной и твоими друзьями каким-то образом повлияла на твои успехи в школе. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
Я понимаю и осторожно киваю.
Бен улыбается.
— Хорошо. Тогда ты можешь пообещать мне, что опять будешь стараться?
— Да, — виновато мямлю я.
— И если у тебя проблемы дома, ты тоже всегда можешь прийти ко мне. — И опять теплая дружелюбная улыбка.
Я снова киваю.
— Ладно, сейчас можешь идти. Я не хочу, чтобы ты опоздал на урок фрау Айхель, — он по-приятельски хлопает меня по плечу.
— Хорошо… ну… пока! — я торопливо покидаю класс.
— Пока! — с облегчением вздохнув, Бен смотрит мне вслед.
Ну… кажется, он все же не такой подлый, как я порой считал… он действительно беспокоился обо мне… это же очень приятно, да?
Об этом разговоре я не буду рассказывать Марку: с беднягой, вероятно, случится приступ.
Мне надо с ним поговорить. Прямо сегодня. Надеюсь, свой обед он проведет в магазине…
Быстрым шагом поднимаюсь по ступенькам, ведущим в класс искусствознания. Проклятье, дверь уже закрыта. Урок начался, я опоздал.
Запыхавшись, стою перед дверью, совершенно автоматически поднимая руку, чтобы постучаться… и тут до меня доходит:
Искусствознание… фрау Айхель… Ясмин Айхель… женщина, разрушившая брак папы и Беттины…
Я не могу зайти… не сейчас… не сегодня… все еще так свежо… слишком свежо…
И не только для меня…


Я совсем не удивился, увидев высокую стройную фигуру, сидящую на одной из многочисленных скамеек в школьном парке.
Узнаю его еще издалека. На нем длинное черное пальто, плотно прилегающее к телу и контрастирующее со светлыми волосами.
Скамейка стоит перед неработающим фонтаном.
Фонтан без воды представляет странное зрелище… почти печальное.
Он замечает меня, только когда я оказываюсь в паре метров от него.
Со стоном закатывает глаза.
— Что тебе надо? — выпаливает он.
— Ничего, — спокойно отвечаю я. — Я шел к метро и совершенно случайно увидел, что ты тут сидишь.
— Вот как… ну тогда не буду тебя задерживать… тебе же наверняка надо успеть на поезд, да? — Алекс не отводит взгляда от фонтана.
Я медлю секунду… мне действительно стоит уйти?
— Можно посидеть рядом с тобой? — робко спрашиваю я.
— У меня есть идея получше: я встану и вся скамейка будет в твоем распоряжении. — Он подхватывает сумку и действительно собирается свалить, но я реагирую быстрее.
Торопливо кладу руку на его предплечье и придерживаю.
— Не надо уходить… мы же можем вместе…
— Господи, ты такой утомительный надоеда! — Резким движением он стряхивает мою руку. — Я не хочу быть с тобой, доходит до тебя это или нет?
Мое сердечко истекает кровью.
Оно тяжело и опасно ранено…
— Ты имеешь в виду вообще или в данный момент? — мой голос слегка хрипит.
Алекс не отвечает.
Вместо этого с негодованием смотрит на меня.
— Разве ты не должен быть на уроке? Думаю, твоя новая мачеха наверняка заметит твое отсутствие.
А вот это было по-настоящему подло.
— Идиот! — сердито шиплю я. — Ты же знаешь, что я ее ненавижу так же, как ты. Не думаю, что вообще когда-нибудь пойду на ее урок…
— Я тоже не… — бормочет Алекс.
— Как близнецы и Мария? — От моего неожиданного вопроса он пораженно вздрагивает.
— Что?
— Как они справляются с ситуацией?
Алекс устало ерошит волосы.
— А что им делать? Так или иначе, им приходится ее принять. — Он опять тихо вздыхает. — Малыши еще ничего толком не поняли. Они, наверное, думают, что папа… Йоахим в командировке, или что-то в этом роде…
Я представляю милых близнецов, как они играя носятся по дому и удивляются печальным и огорченным лицам взрослых.
В глазах ребенка неприятности — это нечто весьма диковинное.
— А как Мария? — боязливо интересуюсь я.
— Она разочарована и растеряна… и она скучает… по вам…
— Правда?
Не могу толком описать, но в некотором смысле прекрасно, когда по тебе скучают.
— И я тоже, — тихо произношу я. Мой взгляд скользит по мертвому фонтану и голым темным деревьям, окружающим нас. — Я тоже очень скучаю по Марии и близнецам… и конечно, по Беттине, Марте, Карлу и Елене…
Я поворачиваю голову и смотрю на него. Осторожно придвигаюсь ближе. Теперь я уже могу ощущать тепло его тела… так явно, что сердце начинает биться сильнее…
— И я скучаю по тебе… — шепотом признаюсь я.
— Не хочу этого слышать! — резко обрывает меня Алекс.
— Знаешь, по чему я скучаю больше всего? — Я еще чуть ближе придвигаюсь к нему. — Я скучаю по тому, как ты называл меня Бэмби…
Он смотрит на меня.
Наши взгляды встречаются.
В его серых глазах опять бушует дикая буря… дикая страсть…
Он порывисто поднимается, швыряет сумку на свободное место, появившееся как раз между нами, создавая своего рода защитный барьер, который должен отделить нас друг от друга.
— Почему ты не можешь оставить меня в покое хотя бы на пять минут? — возмущенно фыркает он. — Мне требуется время. Неужели я слишком многого требую? Разве мои требования такие уж глупые или неуместные?
— Да и нет! — быстро качаю головой и в тот же миг сильно киваю. — Ты можешь быть упрямым и глупым… со мною можешь… да ты и сам это знаешь… перед всеми остальными ты изображаешь сильного, здравомыслящего… только со мной ты озлобленный и обиженный… ты можешь быть таким, каков есть…
Он ничего не отвечает.
Сквозь серые тучи все еще проблескивают яркие молнии…
— А что касается времени: оно принадлежит тебе. Бери столько, сколько требуется. Я не хочу тебя торопить или нервировать… мне… мне лишь нужно подтверждение… ответ… мне надо знать, могу ли я ждать, что ты меня простишь или… или же нет…
Понял ли он меня?
Я сам себя едва понимаю… я так возбужден… в таком смятении… так безумно влюблен…
— Только знак… — шепотом повторяю я.
Мы смотрим друг другу в глаза. Секунды. Минуты. Часы. Возможно, всю жизнь, кто ж точно знает…
— Я… — голос Алекса звучит хрипло. — Я не могу… не знаю… не хочу… тебе просто придется подождать, что будет. Я понятия не имею.
— Лишь маленький знак… — печально клянчу я.
Он трясет головой и опять пялится на фонтан.
Он больше не хочет со мной говорить.
Разочарованный и отчаявшийся, я встаю. Не имеет смысла. Я совершенно напрасно обломаю себе зубы.
— Ну тогда, — тихо бормочу я, — увидимся завтра в школе.
— Да, — Алекс не смотрит на меня.
Со вздохом отворачиваюсь.
У меня все болит… все.
Я прячу руки в карманы куртки. Мне внезапно становится ужасно холодно.
Потом что-то чувствую… что это?
Вытаскиваю из кармана и удивленно рассматриваю…
Правильно! Теперь я вспоминаю: я же хотел принести Алексу его очки.
— Ты оставил в классе, — тихо говорю я и протягиваю ему очки.
Он лишь безразлично пожимает плечами.
Я вздыхаю.
О да, он на самом деле жутко упрямый.
Поспешно наклоняюсь к его сумке, расстёгиваю молнию.
Мой взгляд падает на аккуратно уложенные учебники, большое количество тетрадей и пенал. Я решаю положить очки просто сверху… меня же не беспокоит, что они сломаются… и потом вижу его…
Цветок из бумаги.
Он лежит в его сумке.
Алекс, должно быть, поднял его с пола…
Сердце начинает биться так быстро и радостно, что на мгновение кружится голова.
— В чем дело? — рявкает на меня Алекс. Он еще не заметил, на что я наткнулся.
— Ничего, — дрожащим голосом говорю я. Оставляю очки и цветок лежать в сумке и распрямляюсь.
— Разве ты не собирался идти? — угрюмо спрашивает Алекс и опять углубляется в рассматривание костлявых деревьев и сухого фонтана.
— Собирался, — киваю я.
С улыбкой на губах я поворачиваюсь.
— Как говорится, там где цветы, там и надежда, — говорю я смеясь.
— Что? — он растерян.
Я лишь трясу головой, еще раз ласково смотрю на него и машу рукой.
— До завтра, я люблю тебя!
Потом широким шагом иду по голому коричневому парку.
Я увидел цветок… у меня опять есть надежда.
Он любит меня… мы справимся.
Внезапно все становится таким поразительно легким.
Поблагодарили: Krypskaya, Mari Michelle, Aneex, blekscat, DworakOxana, trandafir, Maxy, Вероник

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • blekscat
  • blekscat аватар
  • Wanted!
  • Мэтр ОС
  • Мэтр ОС
  • Чорная кошка дорогу перешла
Больше
25 Авг 2019 20:23 #839 от blekscat
blekscat ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 55/66, upd 25.08.2019
:flirty2: Спасибо за главу,поднЯлИ настроенные к концу рабочева дня :happy:
Дома открою))))))
Девочки вам :pocelui:  :frower:
Поблагодарили: denils, ninych, trandafir, Maxy

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Maxy
  • Maxy аватар
  • Wanted!
  • Мечтательница
  • Мечтательница
  • Fille avec les lunettes roses
Больше
29 Авг 2019 18:23 - 29 Авг 2019 18:24 #840 от Maxy
Maxy ответил в теме Либби Ридз "Хаос-Принц", гл. 55/66, upd 25.08.2019
Где есть цветы - там есть надежда  :frower: Очень романтичная глава получилась!

Большущее спасибо за перевод, девочки!

Переживания за Марка и Ману по-прежнему не покидают  :popcorn: А Бен мне всегда душкой казался.

"Quoi que l'on dise, quoi que l'on pense, il faut se rêver mon amour"
Поблагодарили: denils, blekscat, DworakOxana, trandafir

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.